Автор книги: Ричард Коэн
Жанр: Исторические приключения, Приключения
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 45 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
Глава 4
Упразднение прошлого: ислам и арабские историки
Я обрел свою картину мира не путем подтверждений ее правильности… Вовсе нет: это унаследованный опыт, отталкиваясь от которого я различаю истинное и ложное.
Эдуард Гиббон, несмотря на все попытки, не сумел выучить арабский язык, но с юношеских лет восхищался “магометанством”. В “Истории упадка и разрушения Римской империи” Гиббон писал, что Мухаммед “[из сознания своей правоты и своего бессилия] проповедовал свободу совести и отвергал в деле религии употребление насилий”[178]178
Edward Gibbon, The Decline and Fall of the Roman Empire, ch. 50. (Цит. в переводе В. Неведомского.)
[Закрыть]. Может, и так. Однако если речь идет об историографии, и мирные мусульмане, и мусульманские ученые и священнослужители твердо убеждены, что Коран с комментариями – это все, что требуется для постижения прошлого. “Ислам отменяет все, что было прежде него”, – гласит мусульманское изречение; “отменяет” в том смысле, что Коран делает все былое малозначительным. Историки-мусульмане сталкиваются со специфическим затруднением: сколько у них остается пространства для маневра (если оно вообще есть), вправе ли они иметь собственное мнение? Их религия не антиинтеллектуальна, но устанавливает строгие ограничения. Мусульманский ученый Исрар Ахмад Хан писал: “Несмотря на миновавшие со времени откровения Корана полторы тысячи лет, спор об упразднении [naskh, «аннулирование», «отмена»] в Коране теперь столь же горяч, каким, вероятно, он был на первоначальном этапе”[179]179
Israr Ahmad Khan. Authentication of Hadith: Redefining the Criteria. Washington, D. C.: International Institute of Islamic Thought, 2010.
[Закрыть].
Ислам – наиболее быстро распространяющаяся религия. На Земле живет около 1,6 миллиарда мусульман (четверть населения планеты). В Западной Европе мусульман 44 миллиона, в США – 3,45 миллиона (третья после христиан и иудеев группа). Они принадлежат к разным культурам, говорят на разных языках и даже придерживаются разных верований – в зависимости, например, от толкования ими Корана или мнения о том, какие из хадисов (преданий о словах и действиях Мухаммеда) подлинные[180]180
При подготовке этой главы я обращался к арабским и исламским авторитетам, однако, как следует из примечаний, большую часть замечаний сделали западноевропейцы. Это не значит, что я считаю западную цивилизацию единственным или идеальным мерилом.
[Закрыть].
Язык ислама – арабский, но арабы составляют менее 20 % мусульман, а после 900 года ислам уже был явлением вполне самостоятельным. Слово “араб” – однокоренное со словами “пустыня” (в иврите [также семитском языке] arav и aravah означают “пустыня”, “степь”), “купец” и даже “ворон” (эта птица кочует, как делали и арабы). Некоторые формы происходят от арабского слова, означающего “переезжать с места на место”, отсюда “проезжий” и “кочевой”.
Арабы (впервые они упомянуты в ассирийской надписи 853 года до н. э.) первоначально населяли задворки великих государств древнего мира, но к началу VIII века они покорили все центры древних цивилизаций Ближнего Востока. Арабы расселились на территории от Пиренеев до Гималаев, от Марокко до Испании, они утвердились на Сицилии и юге Италии, в Сирии, Ираке, Иране, Анатолии, Армении, Азербайджане, почти повсеместно в Центральной Азии, на землях Плодородного полумесяца[181]181
Регион на Ближнем и Среднем Востоке, подобно полумесяцу протянувшийся от Персидского залива и охватывающий юг современного Ирака, Сирию, Ливан, Иорданию, Израиль и север Египта.
[Закрыть] и везде к востоку от Красного моря. Арабы создали централизованное государство на фундаменте единой религии, а арабский превратился из языка обитателей пустынь в международный язык, на века заменивший китайский, латинский и греческий в качестве главного хранилища человеческого знания[182]182
Max Rodenbeck. “The Early Days”. The New York Times Book Review, 6 January 2008, p. 17.
[Закрыть].
Речь не только о размере территории и численности населения. Со второй половины VIII века до начала XII века язык арабов-мусульман служил главным языком науки, арабские ученые были самыми прогрессивными в этот период (так, о Птолемее мы знаем лишь из арабских источников). Они лидировали в правоведении, поэзии, богословии и много в чем еще. Лишь в одной области не преуспели: исторических сочинений с IX века писалось множество, но они, в отличие от работ по другим дисциплинам, не занимали почетного места в исламском научном мире. (Хотя это все же лучше, чем в монгольском обществе: там историки помещались в самом низу социальной лестницы, ниже проституток.) В этой главе я стараюсь, насколько возможно, привести обзор арабской культуры на протяжении восьмисот с лишним лет и описать те строгие критерии, которыми историкам надлежало руководствоваться в своих произведениях.
На протяжении своей истории исламский мир был в высшей степени разнообразен: эпоха Аббасидов (750–1258) отличается от правления Омейядов (661–750), которое, в свою очередь, не похоже ни на Мамлюкский султанат (1250–1517), ни на Османскую империю (1299–1922). Каждый имел собственную историческую традицию. За долгие столетия отдельных выдающихся историков появилось немного, однако среди них были Абуль-Хасан аль-Масуди (893–956), “арабский Геродот”, автор знаменитого исторического труда “Золотые копи и россыпи самоцветов”, содержащего также естественно-научные, биографические, географические и социологические изыскания, и Абу Рейхан аль-Бируни (973 – после 1050), иранский ученый, написавший трактат об индийской культуре XI века “Индия, или Книга, содержащая разъяснение принадлежащих индийцам учений, приемлемых разумом или отвергаемых”, благодаря которому получил прозвище аль-Устад (“Учитель”). Я, однако, выбрал двух других мусульманских историков, пользовавшихся еще большим влиянием, – иранца ат-Табари (838–923) и тунисца Ибн Хальдуна (1332–1406). Кроме того, я взял на себя смелость делать некоторые обобщения – например, что в целом мусульмане к собственной истории относились явно иначе, чем любая другая культурная или религиозная группа, с самых ранних времен, когда традиция передавалась устно, и еще многие века после Мухаммеда, когда исторический подход диктовался исламом. Это самый яркий пример использования историографии в религиозных целях.
В доисламском арабском обществе о прошлом рассказывали, но не писали. Семьи, кланы, племена и племенные союзы были связаны узами родства и по большому счету не нуждались в письменных описаниях. Устная передача позволяла подгонять информацию под меняющиеся запросы племенного общества, где человека определяло преимущественно то, кого он знает и кому приходится родственником[183]183
Chase F. Robinson. Islamic Historiography. Cambridge, U. K.: Cambridge University Press, 2003, p. 10.
[Закрыть]. Избранных объединяло общее прошлое (“мы вместе кочевали”, “мы вместе сражались”), а все прочие исключались. Поэтому генеалогия племени могла с течением времени меняться. Устная история адаптивна настолько, насколько того хочет общество, а прошлое пластично. Если письменную историю можно приспособить к требованиям настоящего, то устная всегда им соответствует. Она скорее своего рода барометр общественных перемен и особенно наглядно показывает, как люди осмысляют настоящее, пересматривая прошлое[184]184
Подобное наблюдается во многих культурах. Таитяне не имели письменности до 1805 г. В Индии грамотность запоздала по сравнению с другими великими цивилизациями. Примерно в V в. до н. э. великий индийский ученый Панини составил свою грамматику санскрита в стихах, ибо только так ее могли запоминать наизусть – другого способа не существовало. На письме сохраняется только мысль образованных.
[Закрыть]. Древние греки (не единственное возможное здесь сопоставление, зато самое уместное), вероятно, презирали письменное слово, запечатленное в памяти они ценили выше, поскольку полагаться на записанное считали признаком интеллектуальной лени. (По словам Сократа, записав событие на свиток, люди более не чувствуют нужды его “припоминать изнутри, сами собою”.) На ум приходят и две главные категории священных текстов индуизма: более авторитетная шрути (“услышанное”) и менее авторитетная смрити (“запомненное”). И в доисламском, и в исламском обществе устная история играла более важную роль: то, что передавалось изустно, заслуживало большего доверия и было полезнее написанного. Это позволяло идеям видоизменяться на ходу, так же как они меняются у нас в голове при устном обмене мнениями.
Прошлое народа, не имеющего традиции письменной истории, становится предметом легенд, мифов и правдоподобных предположений. Арабы всегда высоко ценили поэзию, особенно торжественные песни, и их сочинение задолго до рождения Мухаммеда (в конце VI века) стало способом фиксации событий в племенном обществе. В рифмованных касыдах увековечивались победы, поражения и великие подвиги. Многие такие сочинения носили автобиографический характер. Герои шли в бой, декламируя свои стихи, а уцелевшие товарищи запоминали их и передавали. Такие задачи, как распространение новостей, прогнозирование будущего, выражение мнения своей группы и развлечение публики, выполнялись гадателями, прорицателями и посланниками от племен. На ярмарках, празднествах, при заключении сделок и вообще везде, где было кому их слушать, профессиональные сказители демонстрировали свои возможности, декламируя ночь напролет, иногда по семь-восемь часов кряду (с кратким перерывом). Слушатели собирались в круг и внимали историям, обычно о выдающихся людях, о прославивших племя набегах, о достоинствах лошади или верблюда, о приключениях на охоте, превратностях любви, иногда о конфликтах с иностранными государствами. Нередко рассказчики их просто сочиняли, и это в целом считалось приемлемым, даже ожидаемым. (Вспоминается легкомысленное высказывание Саки: “Небольшая неточность иногда избавляет от множества объяснений”[185]185
Saki (H. H. Munro). “Clovis on the Alleged Romance of Business”. The Square Egg and Other Sketches. London: Bodley Head, 1924, p. 160. (Цит. в переводе А. Ю. Сорочана.)
[Закрыть].) Особенно ненадежны и глубоко пристрастны были торжественные песнопения. Если впоследствии историки и полагались на подобные источники, то лишь потому, что не располагали никакими иными. Отчасти расплывчатость этих свидетельств объяснялась миграцией: кто‐то откочевывал в другие места, прибывали новые соседи.
Однако же важно отметить, что устная история необязательно менее надежна, чем письменные источники, и нельзя сказать, что устные культуры скорее склонны менять рассказы о своем прошлом или верить в мифы и легенды. Выдумывать небылицы им свойственно не более, чем культурам письменным, к тому же они на удивление устойчивы: именно потому, что знание не подвергается письменной фиксации, способность хранить информацию и в точности передавать ее у них развита лучше. Хотя может показаться, что письменные источники менее уязвимы для манипуляций, в действительности они нередко ограниченны (поскольку в прошлом грамотой владели немногие) и, как правило, не упоминают, откуда что взяли. В общем, устная история не более письменной подвержена вымыслу и переписыванию прошлого в угоду настоящему.
Исторические книги писали и там, где преобладала устная история (Месопотамия – приблизительно территория современного Ирака – первое государство, от которого нам остались письменные свидетельства). Горожанин всегда жил в мире, полном напоминаний о прошлом, от пирамид и усыпальниц, греческих и римских театров и бань, сасанидских дворцов и византийских церквей до монахов с тонзурами и странных фигур, украшающих колонны на 15‐метровой высоте. Когда население крупнейших городов достигало 10–15 тысяч человек, у жителей появлялось желание знать, как были основаны их поселения и воздвигнуты главные здания. Так появилась историография. Арабское слово тарих, “история”, можно перевести как “датирование” или “приписывание месяца”. Ta’rikh ‘ala al-sinin означало “история в ежегодных записях”, слово khabar (мн. akhbar) подразумевало байку, анекдот, а также рассказ о прошлом, имеющий в первую очередь историческое, а не правовое значение. Akhbari же назывался тот, кто записывал, собирал или передавал akhbar, – то есть историк[186]186
Franz Rosenthal. A History of Muslim Historiography. Leiden: E. J. Brill, 1968, p. 3.
[Закрыть].
Нередко эти ранние записи намеренно подделывались в политических целях, да и романтическая литература расцветала наряду с исторической. Если не случалось чего‐то экстраординарного (одна книга была навсегда утрачена, когда автор, уроженец Кордовы, отдал ее на хранение слуге, а тот вскоре упал в реку), готовое сочинение воспроизводилось относительно стабильно: авторы делали копии сами или платили переписчикам. Письмо было делом утомительным, и писцы в процессе работы нередко ложились вздремнуть, прекрасно понимая, что усталость дурно сказывается на почерке.
В середине II века в среде богачей стало модно собирать библиотеки. Абу-Айюб аль-Ата заполнил свой дом книгами до самого потолка – удивительно, ведь он умер в 154 году, когда прозаическая форма только складывалась. Перед смертью он сжег все книги до единой. Его примеру последовали несколько авторов, стремившихся остаться высшим авторитетом в какой‐либо сфере и не допустить, чтобы соперники воспользовались их материалами. К такой “мере предосторожности” прибегали веками: известен ряд примеров, когда престарелые ученые сжигали свои книги, оправдывая это опасениями, что их ошибки введут других в заблуждение.
Теперь поговорим об основателе ислама. Мухаммед родился около 570 года в Мекке, городе на западе Аравийского полуострова, в крайней бедности. В возрасте шести лет он осиротел, и его воспитывал дед по отцовской линии, а после дядя. Семья Мухаммеда принадлежала к бедуинскому племени курейш, разбогатевшему на торговле с соседями. По преданию, Мухаммед сначала помогал пасти стадо своей кормилицы, затем несколько лет вел дела вдовы богатого купца, на которой, к большой досаде ее родных, женился (ему было двадцать пять, ей – сорок) и прижил несколько детей. Когда сорок лет исполнилось самому Мухаммеду, архангел Джабраил (Гавриил) будто бы открыл ему, что он – посланник Господа и что ему суждено завершить дело Исы (Иисуса), Ибрахима (Авраама) и вообще всех пророков прошлого.
В 622 году, спасаясь от преследования местных многобожников, Мухаммед с еще примерно семьюдесятью семьями перебрался из Мекки в Ясриб, теперь называемый Мединой, важнейший город области, и вскоре нашел последователей, признавших его военным вождем и пророком. Через восемь лет периодических стычек с мекканскими племенами Мухаммед собрал десятитысячное войско и захватил Мекку. В последнее десятилетие его жизни (Мухаммед умер в 632 году) под власть мусульман перешла большая часть Аравийского полуострова. До тех пор арабы не имели ни собственного великого пророка, ни священного писания на своем языке. Впервые в истории государство было целиком построено на фундаменте единой религии, следовало ее догмам и прицельно занималось ее распространением. Ученые сравнили это с “растекающимися чернилами”[187]187
Richard W. Bulliet. Islam: The View from the Edge. New York: Columbia University Press, 1994, p. 8.
[Закрыть].
В течение 23‐летней карьеры Мухаммед, как рассказывают, продолжал получать откровения, которые и составили стихи Корана. Их рецитация (кираат — буквально “чтение вслух”, “декламация”) положена в основу ислама. Текст (около 77 430 слов) разделен на 114 глав-сур и 6236 стихов-аятов (однако общего правила подсчета нет). Первоначально эта проза, нередко рифмованная, передавалась изустно, но в течение жизни одного поколения после Мухаммеда ее стали записывать на самых разных носителях, в том числе на глиняных черепках, кожах и костях животных.
Знаем ли мы, каким был Мухаммед? Материала у нас более чем достаточно, больше, чем об Иисусе или Будде, – но полагаться на него трудно. (Том Холланд, считающий отсутствие свидетельств современников “ошеломительным”, иронизирует: “Чем позднее жил биограф Пророка, тем, как правило, обширнее составленная им биография”[188]188
Tom Holland. In the Shadow of the Sword. London: Little, Brown, 2012, p. 25 и след.
[Закрыть].) В Благородном Коране, как называют его мусульмане, рассказы о жизни Мухаммеда настолько туманны, что почти непонятны, а сам Пророк назван по имени лишь четырежды. В историчности этой фигуры сомневаться не приходится (через десять лет после его смерти упоминания о нем уже встречаются в немусульманских источниках), но закономерно возникает вопрос, как столь трудный для понимания и полный аллегорий текст может исходить от неграмотного человека из языческого города в песках, о котором при жизни было так мало известно. Да, подобные сомнения высказывались и в отношении Иисуса Христа и Уильяма Шекспира, но все равно мусульманские материалы разочаровывают. Лишь в конце VII века халиф впервые упомянул имя Мухаммеда в надписи на памятнике, и лишь в середине VIII века начали появляться его жизнеописания (самое раннее из дошедших до нас датируется IX веком). Все они призваны насаждать благочестие, но вот вопрос: в какой степени правдивы хадисы – предания о словах и поступках – Пророка? Видный мусульманский ученый Мухаммед аль-Бухари (810–870) собрал 600 тысяч приписываемых ему изречений – и отбросил их все, кроме 7225.
Сомнения в истинности слов Мухаммеда почти не сказались на распространении новой религии. К началу IX века Коран (как полагают мусульмане, непосредственно ниспосланный Богом) с дополняющими его преданиями (сунна – “образ жизни” Пророка, описанный в хадисах) был принят за основу исламской мысли. Вскоре “наука традиций” (то есть собирание, редактирование и комментирование сунны) стала престижным занятием мусульманских ученых, постоянно испытывавших соблазн руководствоваться в своих толкованиях верой (ведь мусульманин не вправе ставить под сомнение слово Корана). Сунна не излагала исторические события, а разъясняла образ жизни Пророка, на который общине следовало ориентироваться[189]189
Эта тема – минное поле для неискушенного читателя. В 1960‐х гг. британский ученый немецкого происхождения Йозеф Шахт (1902–1969) показывал в своем исследовании, что после 720 г. многие из приписываемых Мухаммеду изречений были сфабрикованы в корыстных целях (Schacht, Joseph. The Origins of Muhammadan Jurisprudence. Oxford: Oxford University Press, 1950). Позднее его позицию критиковал Ваэль Халляк из Колумбийского университета, утверждавший, что мусульманское право способно фундаментально меняться (Hallaq, Wael. Authority, Continuity, and Change in Islamic Law. Cambridge: Cambridge University Press, 2001; Hallaq, Wael. Origins and Evolution of Islamic Law. Cambridge: Cambridge University Press, 2005). Дерзайте, смелые.
[Закрыть]. Если какие‐то факты казались противоречащими тексту Корана, то проблему надлежало искать не в сведениях как таковых, а в том, что Коран неверно понят. Арабский язык довольно пластичен, слова можно трактовать по‐разному, и ученым приходится учитывать, что иногда их толкование может оказаться ошибочным.
Идея, что по наступлении новой эры все предыдущие эпохи надо предать забвению[190]190
D. S. Margoliouth. Lectures on Arabic Historians. Delhi: Idarah-Adabryat-Delhi, 1977, p. 41.
[Закрыть], возникала и в других обстоятельствах, например в период Французской революции. Как и при иных масштабных потрясениях, изменилось летоисчисление: первый год мусульманского календаря начинается со дня бегства Мухаммеда из родного города в Медину (16 июля 622 года по юлианскому календарю). Следовательно, 846 год, когда арабское войско разграбило Рим, мусульмане считают 224 годом. Кроме того, ислам предполагал, что Коран – совершенная книга, которая не нуждается ни в пересмотре, ни в редактировании.
В крайнем случае, полагали первые ученики Мухаммеда, можно кое‐что выписать для облегчения запоминания, но, затвердив Коран наизусть (он предназначен для заучивания, хоть это и занимает много времени), все записи следует уничтожить. Само слово “Коран” образовано от арабского глагола “читать [вслух]”[191]191
Holland Carter. “From Islam, a Book of Illuminations”. The New York Times, 11 November 2016, C19.
[Закрыть]. Халиф из династии Омейядов Абд аль-Малик ибн Марван (646–705), узнав, что один из его сыновей хранит книгу о спутниках Мухаммеда, приказал ее сжечь: его потомство должно читать Коран и усваивать традиции, но других исследовательских устремлений он не допустит. Коран для мусульман был тем же, что Библия – для христиан: фундаментальным писанием – началом и концом[192]192
Tarif Khalidi. Arab Historical Thought in the Classical Period. Cambridge: Cambridge University Press, 1994, p. 7.
[Закрыть]. По выражению историка Дж. У. Томпсона, “это как если бы историография началась с чистого листа”[193]193
James Westfall Thompson. History of Historical Writing, vol. 1. New York: Macmillan, 1942, p. 339.
[Закрыть].
Столь сильный традиционализм, помимо прочих своих функций, не давал мусульманам забывать об арабском происхождении их культуры – это был один из способов организации общества (точно так же, как индуизм не мыслит себя без кастовой системы). Коран стали почитать за высочайший образец al-ʿarabiyyatu, языка арабов, и сложилось убеждение, что на другие языки его текст принципиально непереводим. Томас Карлейль, продравшись сквозь английский перевод, сетовал: “…никогда мне не приходилось читать такой утомительной книги. Скучная, беспорядочная путаница, непереваренная, необработанная: бесконечные повторения, нескончаемые длинноты, запутанности…”[194]194
Thomas Carlyle. On Heroes, Hero-Worship, and the Heroic in History. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1993, p. 56. (Цит. по: Карлейль Т. Герои, почитание героев и героическое в истории. [Беседа вторая. Герой как пророк. Магомет: ислам]. 3‐е изд. СПб., 1908. Перевод В. Яковенко.)
[Закрыть] Приверженцы ислама сочли подобные нападки глубоко невежественными и чрезвычайно оскорбительными (с этим трудно спорить, хотя мне и самому пришлось попыхтеть, читая священный текст по‐английски); к тому же многие мусульмане уверены, что Коран нужно читать по‐арабски, а не в переводе – и лучше нараспев.
Верность Корану затронула даже картографию, которая, как и в Западной Европе, стала, по сути, одной из областей богословия. Иудео-христианская традиция ориентировала карты и культовые помещения на восток, где якобы находился земной рай. Запад, напротив, ассоциировался со смертностью, ведь туда смотрел с креста Иисус, а север – с влиянием сатаны (головой на север хоронили некрещеных и отлученных от церкви). Исламские картографы унаследовали такое же почтение к востоку, но, учитывая, что Коран предписывает верующим молиться, обратившись к Мекке, и что поначалу большинство обращенных в ислам жили точно к северу от священного города, их карты обычно были ориентированы на юг. Более того, когда в 1860‐х годах географические карты появились в турецких школах, консервативные мусульмане в негодовании срывали их со стен классных комнат и бросали в отхожие места. Знаменитый хадис гласит: “Приобщать к познанию недостойных все равно что украшать свиней ожерельями из жемчугов, золота и самоцветов”.
От историков ждали не столько объяснения человеческих поступков, сколько подтверждения общеизвестных истин на конкретных примерах. Преемственность была критически важна, и поскольку племенные общества придавали чрезвычайно большое значение генеалогии, исторические сочинения в основном сводились к родовым спискам[195]195
Marshall G. S. Hodgson. “Two Pre-modern Muslim Historians: Pitfalls and Opportunities in Presenting Them to Moderns”. Towards World Community, ed. John Nef, Springer online, 1968.
[Закрыть]. Точность фактов ценилась ниже, чем воссоздание живой картины. Как само собой разумеющееся, диалоги не записывались дословно, а выдумывались, чтобы надлежащим образом вложить их в уста халифов и правителей. Отклоняться от этих предписаний осмеливался мало кто, даже скептики. Когда у Абу Исхака Ибрахима ибн-Хилала ас-Саби, писавшего в X веке официальную историю Буидов (Бувейхидов), поинтересовались, чем он занят, он ответил: “Сочиняю нагромождение лжи”. Прослышав об этом, правитель, эмир Адуд ад-Даула (936–983), в гневе чуть не казнил ас-Саби.
Большая доля того, что приписывается ранним мусульманским авторам, вышло не из‐под их собственного пера. Славу ученых измеряли количеством использованных во время занятия чернильниц (оно доходило до тысячи). Ученики записывали беседы и с разрешения учителей (или без оного) публиковали в виде книг. Изустная передача сохраняла первостепенное значение, и в итоге историки полагались на иснад – цепочку отсылок к авторитетам. Ее начало можно было проследить до первых очевидцев: от них сведения передавались финальному рассказчику чередой посредников. То есть повторение, повторение и еще раз повторение.
Даже когда составление письменных текстов перестало быть уделом избранных, относились к ним часто без особого почтения. Кое-кто из визирей считал, что правителю не стоит читать исторические книги именно потому, что оттуда он может что‐нибудь узнать. Записывание прошлого не могло тягаться с дисциплинами, составлявшими ядро исламской науки, – арабским языком и грамматикой, необходимыми для понимания священных текстов, геометрией и астрономией, нужными, чтобы определять направление Мекки и время молитв.
После 610 года устная передача традиции продолжала доминировать примерно до 730‐го, но потом стала складываться новая культура: события начали датировать, хотя документальные материалы пока еще не архивировались. Хронисты перечисляли, кто с кем и где воевал, и чем полнее был рассказ, тем лучше. Уже халиф Усман ибн Аффан (570‐е – 656) – один из первых сподвижников Мухаммеда и дважды его зять – повелел кодифицировать Коран. Это дало импульс развитию арабской каллиграфии, позднее сделавшейся главной в мусульманском мире формой художественного выражения.
Во второй период (примерно с 730 по 830 год) формировалась традиция письменной истории. Чейз Робинсон, крупнейший историк ислама, рассказывает о “взывоподобном развитии историографии”, когда один Багдад в неделю производил больше исторических сочинений, чем вся Франция или Германия за год. Рассказывают, что великий писатель IX века Абу Усман Амр ибн Бахр аль-Джахиз (“Пучеглазый”), в старости парализованный, был раздавлен своими книгами, а один вельможа в X веке отказался от должности, поскольку для перевозки его библиотеки понадобилось бы четыреста верблюдов (и это лишь богословские труды!).
Пусть Коран и не историческая книга, но, как отметил Тариф Халиди, он одержим прошлым[196]196
Khalidi, Classical Arab Islam, p. 59.
[Закрыть]. И политическая борьба между ранними мусульманскими сообществами служила мощным стимулом для развития историографии, “поскольку многие из первых исламских групп искали подтверждения своим взглядам в исторических прецедентах”. Основание Багдада (заложен 30 июля 762 года) стало символическим моментом арабской истории: книги стали сочинять не только для декламации, но и для чтения. Не прошло и двух столетий, как в восточной части города уже процветали сотни книжных лавок. Теперь история была не только хранилищем минувших событий, но и дирижером религиозного обучения, диктуя, что людям нужно помнить о прошлом. Уже в IX веке искусство биографии сводилось к выборочному перечислению “блистательных подвигов”, “выдающихся талантов” и “добродетелей”, поскольку задачей авторов было не понять своих героев (как правило, великих воинов, халифов и правоведов), а представить их образцовыми воинами Аллаха. Выражение китаб аль-и’тибар, “жизнеописание”, переводится как “книга назидания”.
Историография, таким образом, тесно связана с возвышением ислама. За два долгих поколения политический и религиозный ландшафт Средиземноморья изменился, скромные кочевники-арабы оказались хозяевами богатейших областей Персии и Византии. Арабский язык, сделавшись престижным языком науки, стал еще и языком историографии. Процесс шел неравномерно: в Испании, например, эта новая форма создания письменных текстов возникла лет на сто позже, чем на территориях Плодородного полумесяца. Кроме того, тогда как древнегреческие и древнеримские историки придавали наибольшую ценность устным свидетельствам о текущих событиях, первые мусульманские историки полагались на устные предания о прошлом. Писать же о современности считалось вызывающим и неуместным.
Возможно, они расставляли приоритеты вынужденно – от IX века сохранилось очень немного рукописей, будь то на бумаге или пергаменте. Помимо естественного разложения во влажном климате многих стран Ближнего и Среднего Востока (бумага дешевле пергамента и папируса, с ней проще обращаться, но зато она и менее прочна), им грозили и другие опасности: в годы становления ислама, когда формировались институты, рукописи часто перевозили с места на место, крали либо уничтожали (случайно и намеренно). Например, в XI веке воины, разозленные задержкой жалованья, систематически разоряли каирские библиотеки.
Какого бы прогресса ни добивались отдельные мусульманские страны, исламское мировоззрение продолжало доминировать. По словам арабиста Д. С. Марголиуса, “разные пути подобны нитям, каждая из которых призвана укрепить веревку”[197]197
Margoliouth, Lectures on Arabic Historians, p. 54.
[Закрыть]. Первопричиной всех событий считали волю Аллаха, а его орудиями – поступки избранных лиц. Неудивительно, что чуть ли не до середины XV века историографы происходили в основном из привилегированных семей, то есть примерно из той же среды, что представители религиозной элиты, правоведы, придворные и чиновники. Мусульманские историки мало что рассказывают об обществе за пределами его верхушки, еще меньше – о простом сельском населении. В персидском варианте великого сборника сказок “Тысячи и одной ночи” основные персонажи превратились в багдадцев[198]198
Это знаковое произведение арабской литературы представляет собой коллекцию преданий, собранных за несколько столетий в Западной, Центральной и Южной Азии и Северной Африке. В какой‐то момент (возможно, в начале VIII в.) сказки были переведены на арабский язык и получили название Alf Layla, “Тысяча ночей”. Это собрание легло в основу “Тысячи и одной ночи”. В оригинальном варианте сказок довольно мало, но с IX в. сказки прибавлялись, пока их не хватило на 1001 ночь. Среди текстов “Тысячи и одной ночи” встречаются исторические зарисовки, стихи, любовные приключения и эротика, трагедии и бурлеск. “Тысяча и одна ночь” оказала огромное влияние, в том числе на писателей – от Филдинга и Теккерея, Диккенса и Толстого до Борхеса и Памука. Можно было бы ожидать и влияния этих сказок на арабскую историографию, но его, по всей видимости, нет. В Средние века у арабов культурный статус беллетристики был невысок, и сказки считались хурафа (предрассудками и небылицами, годящимися только для женщин и детей); даже сегодня они в арабском мире пользуются сомнительной репутацией.
[Закрыть].
Прославленный немецкий ориенталист Генрих Фердинанд Вюстенфельд (1808–1899), стараясь составить как можно более полный перечень арабских историков первого тысячелетия существования ислама, включил в него пятьсот девяносто имен. Многих он наверняка не упомянул. В списке есть не менее дюжины заметных фигур VIII–IX веков. Особенно интересен умерший в 892 году Абуль-Хасан Ахмад ибн Йахйа ибн Джабир ибн Дауд аль-Балазури, автор “Книги завоевания стран”, – свое прозвище аль-Балазури он будто бы получил за пристрастие к зельям из растения птицесерд, якобы улучшающего память, которые употреблял в таких количествах, что в итоге его бросила жена. Но возвышается над всеми Абу-Джафар Мухаммед ибн-Джарир ибн-Язид ат-Табари.
Ат-Табари (839–923) был всесторонне образованным человеком и все свои работы (о религии, поэзии, грамматике, лексикографии, этике, медицине и математике) написал по‐арабски. Утверждают, что ат-Табари был высоким, худым, смуглым, большеглазым, и хотя не красил бороду и волосы, они, как рассказывают, не седели до самой смерти (в возрасте восьмидесяти пяти лет). У ат-Табари был красивый голос, он прекрасно декламировал и был, вероятно, не женат. Человек остроумный и учтивый, ат-Табари заботился о своем здоровье, не ел красного мяса, жиров и некоторых других продуктов, а когда заболевал, лечил себя самостоятельно – к удивленному одобрению устранившихся врачей.
Родился ат-Табари зимой 838/9 года в городе Амуле, в Табаристане, на севере Ирана. Почти сразу же, как ат-Табари научился читать, он познакомился с доисламской и ранней исламской историей, а к семи годам якобы уже знал наизусть Коран. Два года спустя отцу ат-Табари приснилось, что сын предстал перед Мухаммедом и бросал в пророка камни из сумки. В этом отец неожиданно увидел знак, что мальчик сделается большим знатоком Корана, и с того времени поощрял стремление сына стать ученым.
В двенадцать лет ат-Табари покинул дом и следующие два десятилетия много путешествовал. Сначала он отправился в Рей (теперь пригород Тегерана), где провел пять лет за изучением исламского права. В итоге ат-Табари поселился в Багдаде, где и жил до самой смерти. По легенде, на протяжении сорока лет он ежедневно исписывал сорок страниц. Впрочем, некоторые мусульманские авторы оставили книги не менее объемные, чем ат-Табари. Так или иначе, он был удивительно трудолюбивым человеком. Возможно, этому способствовало наличие дохода (его отец сдавал в аренду имущество в родном городе), а позднее он получил наследство. Ат-Табари никогда не занимал ни чиновничью, ни судебную должность.
К 875 году ат-Табари уже был весьма сведущ в мусульманском праве во всем его разнообразии, а к сорока годам считался выдающимся знатоком традиций, законов, истории и Корана. Человеком он был известным, пусть и неоднозначным. Хотя сам он превыше всего ценил свои юридические труды, из множества написанных им книг выдающихся две – и обе они не о праве. “Тафсир ат-Табари” – пространный комментарий к Корану – быстро стал краеугольным камнем исламской экзегетики. Вторая книга, “Та’рих ар-русул ва-л-мулук” (“История пророков и царей”), соединяет рассказы о сотворении мира и пророчествах с историей ряда древних народов, в первую очередь персов. По преданию, изначально каждый трактат насчитывал 30 тысяч страниц, но ученики, обязанные записывать под его диктовку, не справлялись с таким объемом, и ат-Табари сократил их в десять раз, восклицая: “Помоги нам Аллах! Не осталось больше честолюбия”[199]199
Для пишущих о прошлом было почти обязательным правилом перечислять имена авторов-предшественников – иногда до 12 тысяч, как в “Великой истории” аль-Бухари (810–870). “История города Дамаска” Ибн Асакира (1105–1176), недавно опубликованная в 70 томах, изначально была гораздо объемнее – возможно, 16 тысяч томов. Отчасти это было хвастовство: чем длиннее список, тем глубже познания автора и выше его усердие. Багдадский богослов-законовед Ибн аль-Джаузи написал, по его собственным оценкам, 2 тысячи (независимый наблюдатель насчитывал тысячу). Коллега-историк вспоминал: “Рассказывают, что обрезки каламов, которыми он писал «Большой сборник ложных хадисов», собрали и сложили в огромную кучу. Во исполнение его последней воли их жгли, чтобы нагреть воду для омовения его тела (обычная ханифская практика), и их для этой цели оказалось более чем достаточно”.
[Закрыть].
“История” ат-Табари увидела свет, когда ему было далеко за семьдесят. В опубликованном виде его сочинение занимает чуть менее 7,5 тысячи листов (полторы печатных страницы примерно соответствуют листу рукописи). Эта работа заметно уступает “Тафсиру” – возможно, в силу преклонного возраста автора или разногласий в его источниках, а может, из‐за довольно поспешного сокращения первоначальной версии. На популярности книги это не сказалось. По некоторым данным, в библиотеке фатимидского халифа Абу Мансура Низара ибн Маадда аль-Азиза Биллаха (955–996) хранилось двадцать списков “Истории” (один – сделанный рукой самого ат-Табари), а к 1169 году, когда правителем Египта стал Саладин, ее автора чтили настолько, что в султанской библиотеке якобы насчитывалось целых 1,2 тысячи экземпляров.
