Читать книгу "Стальные останки"

Шаман облизал губы.

– Так расскажи, что за послание.

Эргунд опять уставился на свои руки.

– Она сказала…

Он умолк, не договорив, и издал бесполезный вздох. В груди шамана медленно застучало; пришлось взять себя в руки и ждать.

Наконец Эргунд поднял глаза с подобием мольбы.

– Она сказала, что время моего брата как вождя истекло, – пробормотал он.

Тишина опустилась как тончайшая муслиновая ткань, покрыв все в занавешенной нише и, похоже, снаружи. Полтар ощутил, как она течет по венам и занимает уши, вытесняя все обыденное.

Он резко выпрямился.

Эргунд открыл рот. Шаман взмахом руки велел ему молчать, потом быстро встал и вернулся в главную часть юрты. Занятый ошкуриванием приспешник бросил на него взгляд и, увидев выражение лица Полтара, тотчас отложил инструменты.

– Учитель?

– Кажется, этот нож пора наточить. Почему бы тебе не отнести его Намдралу и не проверить, чтобы тот вернул острию достойный вид? А еще лучше, пусть он найдет для тебя пару новых ножей и наточит. Скажи, я расплачусь с ним после обряда.

Приспешник нахмурился. С ножом для разделки все было в порядке, они оба это понимали. А новые ножи стоили недешево. Но он знал, что не стоит спорить с Полтаром или ждать объяснений, поэтому склонил голову.

– Как пожелаете, учитель.

Полтар выждал, пока парень уйдет, проследил от входа юрты, как он удалялся через залитый огнями, суетливый лагерь, плотно задернул занавес и вернулся к Эргунду. Он увидел, что брат вождя поднялся и хочет уйти.

– Ты куда собрался?

– Послушай, я… мне не стоило приходить. Грела уговорила, она сказала, ты знаешь, что делать.

– Да. Она права. Знаю.

– Ну? – Эргунд скривился. – Я хочу сказать, это был просто сон, да?

– Ой ли?

– Я чувствовал, что сплю.

Шаман подошел ближе.

– Но?

– Но я… – Эргунд покачал головой. Вид у него был как у буйвола, которого неопытный мясник оглушил лишь наполовину. – Когда я проснулся, мои ступни были испачканы в траве. Все еще влажной. Будто я на самом деле там побывал.

– Ты действительно там побывал, Эргунд.

– В такую холодрыгу? – Скотовод фыркнул, когда здравый смысл на миг возобладал над страхом сверхъестественного. – Босоногим? Да ладно тебе, я бы на хрен отморозил себе пальцы. Они бы уже почернели.

Полтар вынудил Эргунда сесть и навис над ним. Продолжил говорить низким, гипнотизирующим голосом:

– Мир сновидений – не наш мир, Эргунд. Он отражает наш мир, но в нем есть чуждость, инаковость. У него собственные времена года и свои законы природы. Ты действительно бродил там, трава на ногах – знак. Так Небожители показывают тебе, что приснившееся реально. Это предупреждение, которое следует принять всерьез. Твоя жена правильно прислала тебя ко мне. Это путь, по которому нам следует идти вместе.

– Но волчица, стоящая на задних лапах… Это ведь мог быть демон, посланный ввести меня в заблуждение. И посеять раздор в клане.

Полтар кивнул, словно размышляя над сказанным.

– Хороший довод. Но у демонов нет сил действовать наперекор явной воле Небожителей. Если демон и впрямь вытащил тебя в мир снов и говорил с тобой, значит, он действовал с благословения Небесного Дома.

Тут Полтар вспомнил, что однажды сказал отец в минуту слабости, когда они весенней ночью вместе бдили. Предыдущей зимой мать Полтара скончалась от огневицы, и с ее уходом Олган изменился так сильно, что молодой Полтар никак не мог этого понять.

«Простые люди, Полтар, различают богов и демонов, но говорить так – признак невежества. Когда некие силы действуют согласно нашей воле, мы поклоняемся им, как богам; когда они мешают нам и разочаровывают, мы ненавидим и страшимся их словно демонов. Это одни и те же создания, одни и те же нелюди с извращенными помыслами. Путь шамана – путь переговоров, и только. Мы ведем беседу с высшими силами, чтобы они приносили нам больше выгоды, чем вреда. Больше мы ничего не можем сделать».

Затем, бросив виноватый взгляд на небеса, он быстро прибавил: «Никому про это не говори. Мужчины не готовы услышать эту правду – хотя иногда я думаю, что с женщинами все наоборот. Порой я думаю…»

Тут он снова погрузился в мрачные мысли, уставившись в огонь и слушая, как над степью шумит ветер. Больше они на эту тему не говорили.

– Ты правда думаешь, – неуверенно проговорил Эргунд, – что Небесный Дом теперь настроен против моего брата?

Полтар осторожно уселся. Наклонился вперед. Тихо спросил:

– Ты сам что думаешь, Эргунд? Что тебе подсказывает совесть?

– Я… Грела говорит… – Эргунд уставился на свои руки, и внезапно его лицо посуровело. – Да ну на хрен! Он больше не ведет себя, как подобает вождю. По пути сюда я встретился с этой шлюхой, Сулой – она опять шла к нему в юрту. Ей сколько, пятнадцать? Чем ему заниматься с девчонкой?

– Чтобы это понять, не нужен шаман, – сухо заметил Полтар.

Эргунд, похоже, его не услышал.

– И ведь это не может длиться долго. Будет как с той сучкой-полукровкой из воронаков, охмурившей его в прошлом году. Через пару месяцев надоест, и он ее бросит. Если будет ребенок, пустит в ход свои привилегии вождя и выцарапает для мальца долю в клановом стаде, а сам перейдет к следующей дряни с большими сиськами, которая будет строить ему глазки за праздничным столом.

Он замолчал и будто взял себя в руки. Встал и начал ходить по нише из угла в угол. Рубанул воздух ладонью.

– Послушай, если Эгару охота просрать собственную жизнь, я ему перечить не стану. Каждый ставит юрту там, где хочется – а потом в ней приходится жить. Я не гребаный жрец с юга, чтобы давать наставления, как яйца чесать. Но дело не только в Эгаре и том, как он живет. Я хочу сказать, Жирная ночь, ради Уранна, – обряд. Он должен быть с людьми, на виду и стать для них примером. Должен показать малышне, как мазать лицо жиром, чтобы уберечься от холода. Проверить маски. А он…

– Ему мажут кой-чего между ног, пока никто не видит.

Эргунд слабо усмехнулся.

– Точно. Неправильная Жирная ночь получается, верно?

– Да, он пренебрегает своими обязанностями. – Тон шамана сделался серьезнее. – Не каждый рожден быть вождем, в этом нет позора. Но если ты угодил в такую передрягу, надо признать истину и уступить место тому, кто лучше справится с ответственностью.

Эргунд бросил взгляд на шамана и тут же отвел глаза.

– Мне власть не нужна, – поспешно сказал он. – Я не… это все не…

– Знаю, знаю. – Теперь его надо успокоить. – Тебе всегда хватало собственных стад и семьи, Эргунд. – «И ворчливой, вечно недовольной суки-жены, которая вертит тобой, как вздумается». – На совете ты выступаешь только в случае необходимости, а так держишься подальше от всех этих дел. Ты тот, кто понимает свои сильные стороны и видит пути, назначенные ему высшими силами. Но разве ты не видишь? Поэтому из тебя и выйдет отличный посредник между нами и ними.

Суровый взгляд.

– Нет, я этого совсем не вижу.

– Послушай… – Полтар попытался подавить растущее ощущение, что настал судьбоносный момент, требующий неимоверной осторожности. – Допустим, с этим ко мне пришел бы один их твоих братьев – скажем, Алраг или Гант. И мне понадобилось бы спросить себя, правду ли они говорят…

– Мои братья не лгут!

– Да, разумеется. Ты неправильно меня понял. Я хотел сказать, в этом сне есть смысл, ниспосланный Небожителями. Алраг, конечно, честный человек. Но не секрет, что он всегда хотел стать вождем. А Гант, как и ты, сомневается в том, что Эгар пригоден для руководства кланом, однако он не такой осмотрительный и открыто обо всем говорит. В лагере считают, что он просто завидует.

– Бабьи сплетни, – с горечью парировал Эргунд.

– Может быть. Но суть в том, что Гант и Алраг вполне могли бы увидеть такой сон, потому что он отвечает их собственным желаниям. С тобой все иначе. Ты хочешь лишь блага для скаранаков, и потому тебя следует признать наиболее подходящим сосудом для воли Небожителей.

Эргунд сидел, повесив голову. Может, он думал о бремени, которое возлагали на него слова Полтара, или просто пытался смириться с идеей, что степная волчица встала на задние лапы и вышла из тьмы, чтобы разыскать его. В конце концов он проговорил чуть дрогнувшим голосом:

– И что мы будем делать?

– Пока ничего. – Полтар приложил усилия, чтобы тон остался деловым. – Если такова воля Небожителей, а к этому все идет, будут и другие знаки. Есть обряды, которые я могу исполнить, чтобы получить наставление, но для их подготовки требуется время. Ты с кем-то еще об этом говорил?

– Только с Грелой.

– Хорошо. – На самом деле, не особенно – проще погнать на пастбище дым от костров в лагере, чем добиться от Грелы молчания. Но, как было известно Полтару, она не испытывала к Эгару ни капли теплых чувств. – Тогда пусть все идет своим чередом. Поговорим еще раз после обряда. А пока давай мы втроем послужим Небесному Дому своим молчанием.

Позднее, когда на Инпрпрала кинулись дети, чьи ухмыляющиеся, смазанные жиром физиономии стали местом пляски огневых отблесков, и осыпали шквалом полувосторженных, полуиспуганных воплей; когда они, подбадриваемые родителями, погнали ледяного демона прочь от грандиозного ритуального костра, пламя которого так и колыхалось, прямо в студеную тьму, где ему было самое место; когда все это завершилось, и скаранаки, как у них было заведено, принялись пить, петь, рассказывать байки и по-совиному таращиться в костер, плюющийся искрами, потрескивающий и дарующий уютное тепло…

…в это самое время Полтар притаился в продуваемой холодным ветром степи, задержавшись вне лагеря, чего не делал последнюю дюжину лет или дольше, и сидел там, сражаясь с ознобом, обхватив плечи под отцовским плащом из волчьих шкур, бормотал себе под нос, так что дыхание превращалось в пар, и ждал…

Вот тогда-то она явилась из тьмы и пологой травы, из ветра и хлада. Свет Ленты пробился сквозь тучи и коснулся ее.

Обнажив белые и острые клыки в оскале от уха до уха, вывалив язык и вытаращив глаза, неуверенно ступая на лапах, не предназначенных для прямохождения, с головы до ног облаченная в волчицу, как в Ишлин-ичане она облачилась в шлюху.

Она молчала. Ветер завывал вместо нее.

Полтар встал, забыв о ледяном холоде, пробравшем до костей и сковавшем лицо, и пошел к ней, как мужчина идет к брачному ложу.

Глава 15

Когда Рингил вернулся домой, он услышал, как из западной гостиной доносятся звуки, свидетельствующие о присутствии Гингрена – он шумно ходил туда-сюда и рычал на какого-то человека, чьи ответы звучали гораздо тише. Дверь оставили приоткрытой, что выглядело приглашением к подслушиванию. Рингил на некоторое время задержался в коридоре снаружи, прислушиваясь к резкому голосу отца и тихому, робкому – старшего брата, Гингрена-младшего. От этих звуков его обдало холодом воспоминаний.

Длинный коридор…

Рингил едва не ускользнул, но Гингрен, демонстрируя замечательную интуицию, повернулся и заметил его в коридоре.

– Рингил! – заорал он. – Ты-то мне и нужен. А ну, иди сюда!

Рингил вздохнул. Сделал пару шагов и замер, едва переступив порог комнаты.

– Да, отец.

Гингрен и Гингрен-младший переглянулись. Брат Рингила растянулся на кушетке у окна, одетый по-уличному, в сапогах и с придворным мечом – он явно приехал с визитом из собственного дома в Линардине. Рингил увидел его впервые за без малого семь лет, и перемены не красили брата: Гингрен-младший прибавил в весе и отрастил бороду, которая ему совсем не шла.

– Мы как раз говорили о тебе.

– Как мило.

Отец прочистил горло.

– Ну так вот, Гинг считает, что мы можем придушить идиотизм в зародыше. Кааду дуэль нужна не больше нашего – похоже, Искон действовал на свой страх и риск и перегнул палку. Не время, чтобы видные семьи Трелейна грызлись из-за ерунды.

– А, Каады у нас теперь видная семья?

Гингрен-младший сдавленно рассмеялся, но резко умолк, когда отец бросил на него сердитый взгляд.

– Ты знаешь, о чем я.

– На самом деле, нет. – Рингил посмотрел на старшего брата, и Гингрен-младший отвернулся. – Ты явился, чтобы предложить свои услуги в качестве секунданта, Гинг?

Наступило неловкое молчание.

– Я и не надеялся.

Его брат покраснел.

– Гил, дело не в этом.

– А в чем?

– Твой брат пытается сказать, что нет необходимости в секундантах и прочих частях этой нелепой шарады. Искон Каад не будет сражаться, ты тоже. Мы разберемся с этим, как разумные люди.

– Да ладно! А если я этого не хочу?

Из горла Гингрена вырвалось рычание.

– Я начинаю уставать от твоего поведения, Рингил. С чего вдруг ты захотел с ним драться?!

Рингил пожал плечами.

– Даже не знаю. Он оскорбил твое родовое имя, явившись сюда и устроив сцену. Обнажил сталь на твоей земле.

Гингрен-младший сердито подался вперед.

– Это и твое родовое имя.

– Хорошо. Значит, мы договорились.

– Нет, мать твою, мы не договорились! – заорал Гингрен. – Ты не можешь прорубаться через любую проблему, размахивая своим проклятым мечом, Рингил! Здесь, в городе, живут по-другому. Все изменилось.

Рингил изучил ногти.

– Да, меня долго не было.

– Ага. – Безвольно повисшая рука отца сжалась в кулак. – На хрен ты вообще явился.

– Э… жене своей предъявляй претензии. Она у тебя дама великодушная.

Гинг вскочил.

– Не смей говорить о матери в таком тоне!

– Да ладно тебе. – Рингил на миг досадливо зажмурился. – Послушайте, мне все это надоело до смерти. Ты тоже причастен к делам, которые творятся в Эттеркале, Гинг? И хочешь, чтобы я перестал искать нашу кузину Шерин, а то слишком много выгодных и тайных сделок окажутся под угрозой? И слишком многие новые друзья из портовых трущоб обидятся?

– Шерин всегда была тупой девкой, – резко заявил Гинг. – Мы все ей говорили не выходить за Билгреста.

– Тупая девка или нет, но твоя уважаемая матушка хочет, чтобы она вернулась.

– Я же сказал…

Рингил хищно ухмыльнулся.

– Жаль, что ей пришлось перебрать всех трех братьев, прежде чем нашелся один с яйцами, готовый выполнить просьбу.

Гингрен-младший метнулся к Рингилу, тот шагнул навстречу. Он все еще был взбудоражен после событий у ворот и готов кому-нибудь врезать.

– Гинг! Рингил!

При звуке отцовского голоса оба замерли в центре гостиной, на расстоянии вытянутой руки, сверля друг друга взглядами. Рингил смотрел в яростное лицо брата, смутно осознавая, что его собственное выглядит иначе – оно застыло как маска. Может, его слабая улыбка обещает насилие, и только.

– Ну? – мягко спросил он.

Гинг отвернулся.

– Она меня не просила.

– Интересно, почему.

– Эй… да пошел ты! – Опущенные руки Гинга сжались в кулаки, он неосознанно вторил гневу отца. Рингил уже видел, как такое случалось в юности. – Я пришел, чтобы узнать, не понадобится ли моя помощь.

– Ты не сможешь мне помочь, Гинг, и никогда не мог. Ты, мать твою, всегда был чересчур покорным.

Длинный коридор…

* * *

Длинный коридор в спальном крыле Академии, где сквозь ряд окон сбоку падали косые лучи холодного зимнего света. Неясный запах навощенного пола, к которому прижали Рингила, обжигал забитый кровью нос. На полированной деревянной поверхности мерцали отражения окон, словно удаляющийся ряд бледных бассейнов – по всему коридору, до недостижимой двери в самом конце. На спину ему давили старшекурсники, навалившиеся кучей. Их было слишком много, чтобы драться, и они волокли его прочь от двери, к которой он пытался сбежать, обратно в сумерки и уединение спальни. Он помнил холод на бедрах и ягодицах, который почувствовал, когда стащили штаны.

Он помнил брата, застывшего столбом в другом конце коридора, вытаращив глаза.

Самое главное, он помнил выражение лица Гинга: болезненное и слабое, будто старший из братьев Эскиат только что съел что-то нехорошее и почувствовал тошноту. Увидев это лицо, Рингил понял: помощи ждать неоткуда.

Старшекурсники тоже это знали.

– А ты какого хрена тут делаешь, Гингрен? – Мершист, наставник новичков и главарь студенческой шайки, тяжело дыша, слез с загривка Рингила и выпрямился. Потом перевел дух и продолжил почти весело: – Это не твое дело. А ну, уебывай обратно на тренировку, там тебе самое место. Пока я не подал на тебя рапорт.

Гингрен ничего не сказал, не пошевелился. Оружия у него не было – за пределами учебных площадок и фехтовальных залов кадетам не разрешалось ходить вооруженными, – но телосложением он напоминал отца и был массивнее, чем Рингилу предстояло стать, а, проведя три года в Академии, заработал славу достойного бойца.

Время тянулось, как мгновение, когда ворона бьет крыльями перед приземлением. Даже Рингил прекратил попытки освободиться и уставился на Гингрена. В нем затрепетала надежда, словно маленький, только разожженный огонек.

А потом подошел еще один старшекурсник, остановился подле Мершиста – и что-то необъяснимым образом изменилось в раскладе. Рингил это понял, хоть его и продолжали прижимать к полу. Возможно, Гингрен стал бы драться с Мершистом один на один. Но не так. Чаши весов дрогнули, судьбоносный миг поскользнулся и приземлился на обросшую черными перьями задницу. Мершист бросил взгляд на товарища, который его поддержал, потом снова на Гингрена и ухмыльнулся. Заговорил дружеским, увещевательным тоном:

– Послушай, приятель. Малыш Гил, нравится ему это или нет, должен пройти посвящение. А ты думал, с братишкой будут обращаться по-особенному? С чего вдруг? Сам знаешь, этому не бывать. Ты в курсе, как здесь все устроено.

Гингрен шевельнул губами. Он решил прибегнуть к уговорам.

– Это не…

– Мать твою, Гинг, я же ему одолжение делаю. – В тоне Мершиста скользнуло раздражение, появились угрожающие нотки. – Гил после зачисления почти ни с кем не подружился. В Доме Дольмена есть старшие, которые не прочь уебать его булавой. И, по правде говоря, я их понимаю. Он же, знаешь ли, Керрилу глаз нахрен вышиб.

Гинг сглотнул. В горле у него что-то громко щелкнуло.

– Зря Керрил…

– Керрил делал то, что надо было сделать. – От благоразумного тона остались одни воспоминания. Время для игр подошло к концу. Мершист ткнул пальцем в распростертого на полу Рингила. – Твой братишка вбил себе в голову, что он особенный – хули там. Мы все проходим через это и становимся крепче. Сам знаешь. Это нас сплачивает и делает такими, какие мы есть. Клянусь яйцами Хойрана, разве старик Решин не выебал тебя в зад три года назад, как и всех нас?

Что-то изменилось в лице Гингрена, последняя надежда Рингила мигнула и погасла. Брат на миг встретился с ним взглядом и тотчас отвернулся. Покраснел от стыда. Когда он снова заговорил, его голос звучал почти умоляюще.

– Мершист, он лишь…

Тот шагнул вперед, и его голос лязгнул, как выпрыгнувшая из ножен сталь.

– Он баба, вот он кто, Гинг. Ты это знаешь, как и я. Так что сейчас получит то, о чем наверняка втайне мечтал все это время, получит от всех. И ты нас не остановишь – точка. Если не хочешь присоединиться или поглядеть, уебывай обратно на тренировку.

И Гингрен ушел.

Лишь один раз он повернулся и бросил взгляд на Рингила; тот подумал – тогда или потом, не мог вспомнить, – что они посмотрели друг на друга будто через тюремную решетку. Губы Гингрена опять шевельнулись, но он не издал ни звука.

Рингил ответил злобным взглядом. Умолять он не собирался.

И старший брат ушел прочь по коридору из темного дерева, волоча ноги, как раненый. Холодный свет умирающего дня озарял Гингрена, когда тот проходил под каждым окном.

Рингил закрыл глаза.

Его затащили в спальню.

* * *

Вынырнув из сумбурного шквала воспоминаний, он посмотрел на Гинга посреди гостиной с видом на реку и понял, что старший брат тоже все помнит.

Тот день и последующие события.

Боль и кровотечение – Рингил думал, оно прекратилось, но ошибся. В лазарет он не попал, как случалось с некоторыми новичками после инициации – Мершист и его компания хоть в этом знали толк. Наверное, их стоило поблагодарить. Но все равно еще неделю он кусал губы при каждом посещении нужника, чтобы не орать.

Затем над ним начали хихикать. Шепотом пересказывали друг другу, как тело Рингила отреагировало на изнасилование. Невеликий сюрприз, такое случалось с кадетами достаточно часто, и в Академии никто не удивлялся увиденному. Но вкупе со слухами о предпочтениях Рингила это породило предсказуемый набор баек. «Видели бы его, – бормотал кто-нибудь, пока Рингил ковылял по другую сторону двора. – Кончил прям фонтаном, все забрызгал. Видно было, мать твою, что ему это нравится, до последней минуты. Он ни разу не вскрикнул».

Что ж, это было правдой. Он действительно не закричал.

Они жестоко вторгались в него один за другим, и сперва поранили, потом разорвали, а после – это длилось очень, очень долго – с каждым толчком его пронзала обжигающая боль. Наконец он перестал чувствовать, как скрюченные пальцы дергают за длинные темные волосы, яростно хватают, накручивают на кулак, пыхтят в минуты собственного оргазма, плюют на него и шепчут на ухо восторженную брань – он просто стиснул зубы и прижал к ним язык, не сводил взгляда с узора на одеяле, которое ему сунули под лицо. Вспоминал Джелима и каким-то образом умудрялся молчать.

– Я пришел помочь, – опять сказал Гинг. Его голос прозвучал тускло, без намека на силу. Рингил бросил взгляд на брата.

– Недооценивать Каада, – пророкотал Гингрен, – большая ошибка. Рингил, тебе-то кажется, что он щеголь, которого отец хорошо пристроил, но в прошлом году в фехтовальных залах Тервиналы он завоевал серебряную медаль. А там разрешают соревноваться императорским телохранителям. Их медаль – не шутка.

– Ладно.

Короткая пауза. Гинг и отец опять обменялись взглядами.

– И как это понимать? – спросил Гингрен.

– Так, что завтра я не стану рисковать и убью его при первой возможности. Довольны?

– Ты правда думаешь, что я буду твоим секундантом в этой дуэли? – спросил Гинг.

– Нет.

Односложный ответ повис в воздухе. На этот раз отец и брат молчали дольше. Они стояли и ждали – наверное, объяснений.

«Да ну, на хрен».

Иногда казалось, что вся его жизнь – молчаливое ожидание, что на него постоянно устремлены холодные, требовательные взгляды тех, кому не терпится, чтобы он растолковал свое поведение. А потом исчез с глаз долой.

Чешуйчатый народ, по крайней мере, не ждал от него разжевываний.

Немую сцену нарушил звук шагов. В приоткрытую дверь робко заглянул слуга.

– Господин Рингил?

Рингил вздохнул с облегчением.

– Да?

– К вам гонец. Из резиденции Милакара.