Текст книги "Сталин и Гитлер"
![](/books_files/covers/thumbs_240/stalin-i-gitler-112858.jpg)
Автор книги: Ричард Овери
Жанр: Управление и подбор персонала, Бизнес-Книги
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 18 (всего у книги 73 страниц) [доступный отрывок для чтения: 21 страниц]
Глава 5
Государство и террор
Об этом необходимо помнить и никогда не забывать, что, пока существует капиталистическое окружение, будут существовать у нас вредители, шпионы, диверсанты и убийцы, засылаемые в наши тылы… не старые методы, методы споров, нужно применять, а новые методы, методы сокрушительного удара и полного искоренения».
Иосиф Сталин, 19271
Одна из важнейших задач движения будет состоять в том, чтобы объявить беспощадную борьбу против сопротивления разрушителей народной власти и вести эту борьбу до тех пор, пока они не будут окончательно уничтожены или покорены.
Адольф Гитлер, 1 сентября 19332
Террор всегда считался неотъемлемой чертой всех современных диктатур. Страх держит в рабстве всех, кого еще не покорили пропагандой. Государственный террор, на что указывают факты, прошелся по всем без разбору и был повсеместным. Германский и советский народы стали узниками аппарата террора. Отсюда возникает соблазн рассматривать эти две системы как общества, разделенные, с одной стороны, на армию тайных сыщиков и огромную массу их жертв – с другой.
Обе системы пережили широкомасштабные насильственные репрессии, но в рамках этих систем их никогда не называли «террором». Напротив, слова «террор» и «террорист» использовались не по отношению к полицейским и агентам безопасности, осуществлявшим репрессии именем государства, а к тем, кто выступал против диктатур. Обе системы позиционировали себя как борцов на переднем фронте борьбы против международного терроризма. То, что сегодня всеми рассматривается как беспощадный террор со стороны государства, Гитлер и Сталин прикрывали выдумкой о защите государства от «врагов народа». Эти очевидные различия в восприятии «террора» служат ключом к пониманию сути взаимоотношений между силами безопасности и обществом в рамках обеих систем. На протяжении большей части времени существования обеих диктатур борьба общественности против террора пользовалась широкой поддержкой, даже сотрудничеством, со стороны обоих народов. Хотя сегодня страх представляется самой рациональной реакцией на то, что, по всем человеческим меркам, было устрашающим режимом, он проецировался и на самих жертв дискриминации и государственных репрессий. Органы государственной безопасности исключали из общества и преследовали «террористов» при активном участии всего населения, которое приходило в возбуждение от хорошо спланированных актов публичного поношения.
Репрессии при Гитлере и Сталине никогда не были самоцелью и не преследовали только цель добиться всеобщей покорности путем нагнетания страха. Они всегда были нацелены на группу лиц или отдельных людей, которые подлежали изоляции как представляющие угрозу основным политическим приоритетам двух систем. В Советском Союзе это означало защиту пролетарской революции от предполагаемых буржуазных элементов и контрреволюционеров; для Германии это значило защищать германскую нацию или расу от очевидной угрозы биологического загрязнения и духовного распада. Оппозиционеров обе системы представляли в образе непримиримых, коварных и злостных врагов, стремясь прибавить вес своей антитеррористической борьбе и оправдать самые жестокие методы подавления. В обоих случаях поддерживался менталитет непримиримости, более присущий гражданской войне.
Гитлер и Сталин, сами бывшие террористы, сыграли ключевую роль в нагнетании напряженности, всячески поощряя поиски врагов. Все политическое мировоззрение Сталина формировалось в атмосфере дуализма, сочетающего добродетели большевика-революционера и его контрреволюционного оппонента. «У нас есть внутренние враги. У нас есть внешние враги, – заявил Сталин в 1928 году во время Шахтинского показательного судебного процесса. – Об этом, товарищи, нельзя забывать ни на минуту»3. Службы государственной безопасности необходимы, утверждал Сталин в своей речи в 1928 году, «для того, чтобы защитить интересы революции от нападок контрреволюционной буржуазии и их агентов…». На своих врагов всегда смотрели как на часть террористической сети: «заговорщики, террористы, подстрекатели и вредители»4. Признанные виновными на первом большом показательном политическом процессе 1930-х годов по делу Зиновьева-Каменева в августе 1936 года были обвинены в том, что они якобы руководили «террористическим центром». На судебном процессе в марте 1938 года на вопрос, был ли он сторонником террористических актов, Бухарина вынудили дать положительный ответ: «Да»5. Сталин видел в террористах особо опасных для себя оппонентов. В 1931 году в ходе интервью, отвечая на вопросы немецкого биографа Эмиля Людвига, он признавался, что сначала режим предавал интересы рабочего класса, проявляя мягкотелось: «Опыт научил нас, что единственным способом справляться с такими врагами является применение самой жестокой политики подавления»6. Свои самые крепкие публичные выражения Сталин оставлял для своих врагов террористов: «Расстреливайте их, уничтожайте их, – призывал он в ноябре 1937 года. – Это всемирные провокаторы, самые подлые агенты фашизма»7.
Основным лозунгом сталинских репрессий было укрепление бдительности. Можно полагать, что после многих лет пребывания в горниле социалистической политики, Сталин привык считать различия мнений в партии, идеологические споры и дискуссии по тактическим вопросам результатом инфильтрации в нее враждебных политических сил. Отсюда следовал вывод, что террористическая сеть действует как внутри партии, так и извне. Его призыв 1937 года превратить партию в «неприступную крепость» был нацелен на армию агентов, «вредителей» и предателей, окопавшихся в ее стенах «двурушников», которых необходимо было разоблачить и уничтожить8. Поставщиков вражеских агентов, закрадывавшихся в дом, всегда следовало искать за рубежом. В 1920 годах врагами были агенты мировой буржуазии; в 1930-х годах ими стали фашистские агенты (до тех пор, пока подписанный в августе 1939 года германско-советского Пакт о ненападении не заставил прокуроров изменить направление поисков террористов в сторону Великобритании и Соединенных Штатов); после 1945 года в роли врагов стали выступать агенты американского империализма, международного сионизма или просто «космополиты». Образ врага, имеющего иностранное происхождение, значительно упрощал задачу изоляции населения и придавал репрессиям более благопристойный характер в глазах народа, часто вопреки всей смехотворности обвинений. На заключительном показательном судебном процессе в марте 1938 года подзащитные (все члены комитетов партии) обвинялись в организации заговора с участием иностранных государств (в данном случае с Германией и Японией), якобы ставя цель «спровоцировать военное нападение… для расчленения СССР» и «реставрации капитализма»9.
Язык Гитлера, когда речь шла о его врагах, носил столь же подстрекательский характер и вполне отражал его враждебное отношение к советской модели. В своей речи в июле 1934 года он заявил собравшимся, что его движение спасло германский народ от «красного террора». После устранения Рема он уже не сдерживал свой кровожадный темперамент: «Хищники, уголовники, заговорщики, предатели, топите отравителей в крови, незамедлительно уничтожайте и расстреливайте их, иссеките эти язвы на свежей ране, жестоко хватайте их и не бойтесь крови»10. По убеждению Гитлера, врагов Германии поддерживали иностранные силы, главным образом евреи и большевики, стремившиеся к подрыву национал-социалистического государства в интересах иностранных государств. Это были те же самые силы, которые в ноябре 1918 года из-за «своего сумасшествия либо в результате криминальных действий» довели Германию до несчастья11. В 1934 году Гитлер заявил рейхстагу: «В своей внутренней жизни национал-социалистическое государство будет уничтожать и истреблять даже эти самые последние остатки отравляющего и ставящего в смешное положение оболванивания людей»12.
Гитлеровские репрессии осуществлялись под лозунгом мщения; месть не только за предательство Германии евреями и социалистами в 1918 году – злополучная идея «ножа в спину», – но и воздаяние должного всем врагам движения и предателям новой Германии. Политические репрессии следовало осуществлять целенаправленно; врага должна была постичь та же участь, что и классового врага в Советском Союзе, – его следовало обнаружить и уничтожить. В первые годы режима эти враги были явно политическими врагами, а именно то, что осталось от германских коммунистов и социал-демократов, оппозиционеры в церковных кругах Германии. К середине 1930-х годов при характеристике основной угрозы нации стали обращаться к терминам политической биологии. Иностранный враг прокрался, подобно оппонентам большевиков, но не в тело партии, а в тело самого государства: для выделения многочисленных категорий расовой угрозы использовались параметры не-немецкой (в частности, еврейской) крови. Такие люди якобы имеют наследственные дефекты тела и ума, сексуальные отклонения и извращения, а также патологические формы социального поведения. Преследования по политическим или биологическим причинам иногда взаимно перекрывались. Общепринятая в то время психологическая теория постулировала существование прямой связи между психическими расстройствами, расовой неполноценностью и симпатиями к коммунистам13. Репрессии против расовых врагов стали приоритетной задачей германских служб безопасности и завершились геноцидом 1940-х годов.
Дискриминационная политика и насилие со стороны двух государств в годы диктатур вытекала из особого понимания того, кто был их врагом в широком смысле этого слова. Факторы, воодушевляющие на поиски и определение врагов, во многом зависели от политических убеждений двух диктаторов. Оба режима представляли аппараты государственной безопасности перед подавляющим большинством населения своих стран, не участвовавшим в этой разрушительной деятельности, не как средство осуществления государственного террора, а, наоборот, как инструмент защиты.
Преднамеренно преувеличивая опасность контрреволюции в одном случае или красной угрозы – в другом, обе системы добились большого успеха в представлении государственных репрессий в качестве некоего проявления общепризнанной политической справедливости, с которой простые люди могли себя идентифицировать. Постоянное использование риторики, в которой регулярно звучали призывы к истреблению и насилию, приучили общество к принятию жестокостей режима в его беспощадной войне против гибели и распада. Эта бесконечная, губительная война велась от имени народа. Террор обрел свои основания.
* * *
Репрессии от имени государства осуществлялись полицейскими силами и секретными службами, которые работали в тесном сотрудничестве с судейской системой. Какими бы незаконными репрессии ни казались нам сегодня, важным является то, что обе диктатуры создали для себя законодательную базу и институциональную сеть, позволившую им изолировать и подвергать гонениям тех, кого они считали врагами народа. Но это ни в коей мере не было новшеством ни для одной из этих стран. В последние десятилетия XIX века политическая полиция существовала во всей Европе. В царской России государственный политический сыск возглавлялся Особым отделом Департамента полиции, основанным в 1898 году, который вел скрытую войну против политической оппозиции правящей монархии14. В каждом региональном отделе полиции в Германии имелась политическая секция, которая осуществляла надзор за местными политиками и расследовала дела, связанные с предательством и изменой, политической диффамацией и терроризмом. В 1920-х годах число политических преступлений в Германии резко возросло в связи с возникновением радикальных партий, в которых выделялись военизированные группировки. Только в одном 1932 году за государственную измену были осуждены 250 человек; накануне установления гитлеровского режима в тюрьмах Германии находились сотни политических заключенных, многие из которых были осуждены национал-социалистами за убийства и нанесение увечий их оппонентам15. Персонал политической полиции был загружен составлением картотек политических радикалов и обеспечением доказательствами судов при рассмотрении политически мотивированных преступлений.
Однако это были относительно далекие предтечи. Непосредственный предшественник сталинского аппарата безопасности был основан 20 декабря 1917 года под длинным названием Всероссийская чрезвычайная комиссия для борьбы с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем и должностными преступлениями, более известная как ВЧК. Новые органы безопасности стали в годы гражданской войны истинными вершителями судеб, оказавшись вне всяких законов. От их рук погибло, по некоторым оценкам, 250 000 человек16. В 1922 году, осознавая необходимость придания некоторого налета революционной законности этой организации, советское правительство заменило ВЧК Государственным политическим управлением (ГПУ), которое напрямую подчинялось народному комиссару внутренних дел, однако название «чекист» сохранилось в общем употреблении. С формальным развитием госструктур Советского Союза ГПУ было переименовано в Объединенное государственное политическое управление, или ОГПУ. Его деятельностью руководил председатель ОГПУ, а все политические преступления, за исключением особо важных случаев, должны были рассматривать советские суды. На протяжении всех 1920-х годов ОГПУ преследовало в качестве врагов социальные элементы, сохранившиеся от старого строя, социалистических ренегатов и иностранных шпионов. С началом процесса коллективизации в 1928 году ОГПУ стало заниматься депортацией непокорных «богатых крестьян» в лагеря и колонии. Печально известные суды из трех человек, или «тройки», были образованы ввиду огромного количества работы в сельских местностях. Деятельность секретной службы полностью соответствовала политическим приоритетам партии; сталинский секретариат установил и в дальнейшем всячески укреплял тесные связи с ОГПУ, хотя оно ни в коей мере не было детищем Сталина17.
Летом 1934 года весь аппарат безопасности претерпел серьезные изменения, отчасти с целью поставить политическую полицию под более пристальный контроль политического руководства. В действительности же созданная в итоге пертурбаций система стала инструментом для усиления репрессий, продолжавшихся на протяжении всего времени, пока Сталин находился у власти. ОГПУ вошло в состав Народного комиссариата внутренних дел (НКВД) СССР во главе с Генрихом Ягодой, и под названием Главного управления государственной безопасности оно стало одним из основных его подразделений. В то же самое время обычная милиция была объединена с НКВД. В ноябре того же года под руководством НКВД была создана государственная система трудовых лагерей, известная всем под аббревиатурой ГУЛАГ, объединив все части государственной репрессивной машины и полицейского надзора. С началом реформ деятельность «троек» была приостановлена, однако НКВД сохранил так называемое Особое совещание – трибунал, в функции которого входило расследование контрреволюционных и террористических преступлений, суды проходили без участия свидетелей и даже в отсутствие самих обвиняемых18.
Основным юридическим инструментом в борьбе против антигосударственного терроризма служила статья 58 Уголовного кодекса 1926 года. Статья описывала, хотя всегда несколько расплывчато, широкий диапазон контрреволюционных и уголовных преступлений, за которые предусматривалось от трех месяцев заключения до расстрела. Определения были нечеткими, положения слишком широкими, и их чрезмерная универсальность была на руку деятелям из службы государственной безопасности, которые грубо пользовались этими недостатками. В 1934 году появилась возможность сделать службу государственной безопасности практически самостоятельной силой. Спустя всего несколько часов после убийства Сергея Кирова 1 декабря Сталин, по некоторым данным, составил проект, а по другим – одобрил составление проекта нового закона «О террористических организациях и террористических актах». Два дня спустя закон был одобрен Политбюро. Положения этого закона стали фактическим предписанием для совершения государственного беззакония. Террористические акты должны были теперь рассматриваться в течение не более десяти дней; суды не предполагали участия ни прокуроров, ни адвокатов; апелляции не принимались; всех признанных виновными (в действительности презумпция невиновности была отменена) следовало «быстро» расстрелять19.
Сердцевиной аппарата безопасности служило печально известное здание на Лубянской площади, в котором размещались чиновники, следователи и охранники отделов Государственной безопасности. Именно сюда привозили подозреваемых в политических преступлениях, которых доставляли в специальных машинах, иногда окрашенных в приятные тона, а временами замаскированных под безобидные торговые фургоны. Обвиняемых отправляли в переполненные камеры, невыносимо душные летом и холодные зимой. По прибытии их раздевали донага, обыскивали, снимали отпечатки пальцев и фотографировали. Подозреваемых в терроризме держали отдельно от других, менее опасных контрреволюционеров. Попавших в камеры заключенных сразу же допрашивали, чтобы они могли скомпрометировать других, или судили заочно на Особом совещании при НКВД, затем отправляли в тюрьмы либо передавали военным судам, которые рассматривали дела и выносили приговоры в течение двадцати четырех часов, как это было предусмотрено законом от 1 декабря 1934 года. Пытки официально не были разрешены за исключением периода максимального разгула репрессий в 1937–1938 годах, когда следователям было необходимо как можно быстрее получить признания, но следователи могли и сами заставлять своих жертв часами стоять на ногах (Белу Куна, руководившего потерпевшей неудачу коммунистической революцией 1919 года в Венгрии, заставляли целыми днями стоять на одной ноге до тех пор, пока от него не добились признания в том, что он был фашистским агентом), лишать их сна, подвергать потокам ругательств и оскорблений20. Надзор за действиями низших чинов и следователей был далеким от строгости, а возможности для злоупотреблений – широкими. Только некоторые из заключенных могли выдерживать такое обращение дольше нескольких дней. Большая часть «признаний», как правило, была сфабрикована и извращена следователями. И.А. Пятницкий, до июля 1937 года секретарь Исполнительного комитета Коминтерна, в конце концов, после нескольких месяцев пыток, признался и давал показания в течение 15 минут, однако впоследствии ему дали на подпись протокол признаний из 29 страниц21.
Судебные разбирательства в основном проходили бегло и строились на доказательствах, которые, как правило, самим заключенным были недоступны и неизвестны. Заключенным давали копии обвинений, после ознакомления с которыми им было необходимо признать свою вину.
Судебные процессы представляли собой сущее издевательство над правосудием. Евгения Гинзбург, выжившая после травли и преследований и сумевшая написать книгу, вспоминая о 7-минутном суде над ней, писала о том, как двое охранников привели ее в помещение, затем уселись по обе стороны от нее, после чего она предстала перед тремя судьями и секретарем суда. Ее обвиняли по статье 58 «Кировского закона». «Вы признаете себя виновной?» – спросил председательствующий судья. Не получив необходимого положительного ответа, судьи отказались обсуждать ее дело. После, выслушав ее протест и заявления о невиновности, они удалились для вынесения приговора; через две минуты они вернулись, чтобы приговорить ее к 10 годам трудовых лагерей22.
Переполненные камеры и конвейерный способ отправления правосудия были следствием резкого нарастания политических репрессий, достигших своего пика в 1937–1938 годах. В течение всего периода, известного на Западе как «Большой террор», а в Советском Союзе как «ежовщина», по имени народного комиссара внутренних дел Николая Ежова, назначенного на этот пост в сентябре 1936 года, Государственная безопасность получила дополнительные полномочия для ведения борьбы с «террористическими организациями» уже внутри самой партии, борьбы, которая должна была вестись по всей стране. Характер и причины безумных репрессий, осуществлявшихся под руководством Ежова, будут проанализированы ниже. Здесь же важно то, что движущей силой этих безумных репрессий был Сталин. По окончании долгого пленума Центрального комитета в феврале-марте 1937-го, на котором партийная бдительность перед лицом вредителей и террористов была центральной темой обсуждения, Сталин опубликовал свои собственные выступления на нем, озаглавив их как «Меры по ликвидации троцкистов и других двурушников». Слово «ликвидация» было добавлено к опубликованной версии книги, и его смысл и цели были безошибочно поняты в стране, привыкшей читать между строк во всем, что было написано или сказано вождем. Сталин предупреждал, что финальная битва – «самая острая форма борьбы» – пришла к нам со всеми разрушительными силами, угрожающими революционному государству с начала 1920-х годов23. Апокалиптические настроения преднамеренно нагнетались службами государственной безопасности и партийными секретарями, которые лезли из кожи вон, желая показать, что они, по меньшей мере, являются истинными революционерами.
Предоставление им дополнительных полномочий говорит о многом. Весной 1937 года следователям были даны указания использовать пытки для получения признаний. Для этих целей была сформирована особая группа «следователей-костоломов» [колольщики], чье название говорит само за себя. Число следователей при Ежове увеличилось в четыре раза; система так остро нуждалась в дополнительных силах, что была вынуждена принимать на работу людей, не имеющих даже малейшей квалификации, в том числе водителей, ранее работавших в полицейских отделах, работников котельных, чтобы они выбивали признания у заключенных24. Также в связи с этим в ноябре 1936 года были возрождены «тройки», и их работа была вновь расширена летом 1937 года. Это были те самые скромные неправедные суды, занимавшиеся тем, что всеми должно было восприниматься как революционное правосудие, работавшие неустанно во исполнение приказов НКВД за номерами 00446 и 00447 от июля 1937 года, предписывавших «раз и навсегда положить конец омерзительной подрывной работе против основ Советского государства»25. Приказы были спущены сверху из Политбюро и сопровождались инструкциями физически уничтожать провинившихся. Этим самым Государственная безопасность получила лицензию на убийства, действовашую весь следующий год.
Во второй половине 1938 года волна государственных репрессий стала снижаться. В ноябре Ежов уступил свой пост Лаврентию Берии, грузину, как и Сталин, наточившему свои зубы на диких чистках партийных организаций в кавказских республиках, перед тем как его перевели в Москву на должность заместителя Ежова и в качестве соглядатая Сталина в рядах НКВД. Это был совершенно другой тип человека, не похожий на бледнолицего Ежова, постоянно пьяного, которого к 1938 году все обычно видели напряженным и нервным; Берия был крепко сложенным полицейским, чьи неподвижные маловыразительные глаза светились из-под пенсне (Сталин заставил приделать к нему цепочку, чтобы тот выглядел менее буржуазно). Он обладал свирепым нравом и омерзительной речью в сочетании с невероятным политическим коварством. Берия оставался на посту главы НКВД на протяжении шести лет и избежал участи своих предшественников, Ягоды и Ежова, которые были расстреляны на основе чудовищных обвинений.
Вопреки сохранившейся в истории репутации страшилища, насквозь коррумпированного и абсолютного циника, которую вряд ли можно опровергнуть, Берия вернул НКВД к менее широким репрессиям, которые были до установления ежовщины, и начал реформы репрессивной системы. Пытки стали применяться реже, были восстановлены традиционные процедуры расследования. 31 декабря 1938 года Верховный Суд СССР принял закон, согласно которому статья 58 могла применяться только в тех случаях, когда намерение совершить контрреволюционный переворот или террористическое преступление могло быть доказано. Работа «троек», с неподобающей поспешностью осуждавших на смерть, была приостановлена26. Берия намеревался передать функции расследования Народному комиссариату юстиции, но Центральный комитет наложил на это свое вето, и НКВД продолжал арестовывать подозреваемых в политических преступлениях и расследовать их дела27. В течение 1939 года состоялось несколько судов над работниками Государственной безопасности, обвиненными в фабрикации доказательств и извращении правосудия, ставших единственными показательными судами, на которых доказательства и обвинения были относительно справедливыми.
Секретные службы между тем продолжали сохранять революционную бдительность. Берия мало что изменил в традициях подтасовывания обвинений, выбивания признаний и упрощенного правосудия; пытки так и не были искоренены; статья 58 «Кировского закона» оставалась в силе вплоть до смерти Сталина в 1953 году и после сталинского периода. Сотни и тысячи советских граждан продолжали попадать в сети служб безопасности по обвинению в контрреволюционной деятельности.
При Берии организация стала крупнее, более эффективной и более бюрократической. На смену полицейским налетам, в 1930-х годах носившим характер экспромтов, пришла более методичная и систематическая программа слежки. В феврале 1941 года громадная империя НКВД была снова реформирована; Управление Государственной безопасности, ответственное за политическую репрессивную работу и лагеря, было выделено в отдельный Народный комиссариат государственной безопасности, НКГБ, во главе которого встал бывший заместитель Берии на Кавказе Николай Меркулов. Берия занял пост заместителя председателя СНК СССР. В 1946 году народные комиссариаты были трансформированы в министерства. Новое МВД возглавил Сергей Круглов; МГБ попало под руководство карьерного милиционера Виктора Абакумова. В 1953 году, после смерти Сталина, Берия на короткое время возглавил МВД, в которое было влито МГБ, но через несколько недель был смещен бывшими своими коллегами и расстрелян при обстоятельствах, которые остаются до конца не выясненными28.
В Германии установление полицейского и судебного аппарата репрессий должно было произойти в совершенно других обстоятельствах. В момент прихода Гитлера к власти в 1933 году законодательная система страны была независимой, тезис о верховенстве права оставался в силе, а департаменты политической полиции должны были действовать в соответствии с конституцией. Первая волна политического насилия, развязанная в январе 1933 года, оказалась вне пределов закона и контроля полиции, так как была связана с кровавой местью Национал-социалистической партии и СА своим оппонентам. Слабые попытки полиции удержать ее в рамках отдельных стычек были безуспешными. Интернированные жертвы содержались в небольших лагерях, основанных СА, где находились центры расследования и где узников жестоко пытали. Герман Геринг, назначенный в феврале 1933 года министром внутренних дел Пруссии, инструктировал на форуме полицейских чиновников игнорировать доказательства того, что терроризм, направленный прежде всего против левых сил и партий, «находится в конфликте с существующими правами и законами Рейха»29.
Жесточайшие акты общественного насилия, совершавшиеся нацистским движением, постепенно перешли в официально санкционированное насилие со стороны самого государства и далее – в узаконенные репрессии государства. 11 февраля члены СА в Рейнской области были приведены к присяге в качестве вспомогательных полицейских сил, а одиннадцать дней спустя эти полномочия распространились на всю Пруссию30. Возможность легализовать репрессии появилась у них поздней ночью 11 февраля, когда пожар охватил здание Германского парламента. На следующий день Гитлер обратился к президенту Гинденбургу с просьбой предоставить ему чрезвычайные полномочия, чтобы предотвратить угрозу коммунистической революции, для которой поджог Рейхстага якобы служил сигналом к началу. Событие носило столь неожиданный характер, что всегда существовал соблазн предполагать, что поджигателями были сами национал-социалисты, а не простодушный голландский коммунист Маринус ван дер Люббе, схваченный на месте события. Но, так же как и убийство Кирова, положившее начало безумию чрезвычайных мер сталинской диктатуры, поджог Рейхстага был делом рук террориста-одиночки.
28 февраля 1933 года в связи с пожаром в Рейхстаге был издан закон «О защите народа и государства», ставший статьей 48 (2.2) конституции Германии и давший президенту чрезвычайные полномочия. Закон был основным юридическим инструментом государственных репрессий вплоть до конца диктатуры, хотя на первых порах парламент играл в конституционную шараду, ежегодно обновляя закон. Положения этого закона практически ни о чем не говорили, если не были вообще пустыми. Основные статьи конституции, гарантирующие гражданские права (114, 115, 117, 118, 123, 124 и 153), были приостановлены. Этот закон ограничивал «свободу личности» и «свободу слова», так же как и сдерживал свободу прессы, позволяя нарушать тайну частной переписки и телефонных разговоров, производить обыски в домах и захват имущества. Декрет вводил смертную казнь за целый ряд преступлений, начиная от государственной измены до саботажа на железных дорогах, за которые прежде приговаривались к тяжелой работе. Всех, кто совершал террористические убийства государственных чиновников или деятелей, кто подстрекал к убийству либо «обсуждал его с другим человеком», совершал преступления против общественного порядка с применением оружия, похищал заложников по политическим мотивам, также ждала высшая мера31. В конце марта закон о смертной казни был опубликован, он позволял применять его ретроспективно по отношению к тем, кто совершил преступление до 28 февраля, в том числе и по отношению к несчастному ван дер Люббе, которого повесили несколько дней спустя32.
Юридические инструменты, необходимые для применения политических репрессий, были получены в результате принятия 21 марта двух законов. Первый касался того, что называлось «злостными сплетнями», то есть распространения пораженческих настроений и деморализующих слухов, сплетен, порочащих политических деятелей или партию, а также замечаний, могущих вызвать «сложности в международной политике». Все эти деяния, использованные с целью обуздать политический критицизм, полагаясь на туманность формулировок, предполагали длительное заключение, а в исключительных случаях смертный приговор. В тот же день режим учреждил «особые суды», имевшие право рассматривать дела, связанные с политическими преступлениями, перечисленными в чрезвычайном законе, не ограничивая себя обычными юридическими процедурами. Эти суды не были абсолютным новшеством: особые суды для расследований политических беспорядков существовали еще в период между 1919 и 1923 годами. Вкупе с чрезвычайными законами, они стали одним из важнейших инструментов, позволивших режиму обойти действующую законодательную систему и навязать собственную форму «народного» правосудия. Особые суды могли работать в ускоренном темпе, обходиться без обычных процедур, предписанных для защиты, и ограничивать возможности апелляций. К 1935 году их было 25, разбросанных по всему Рейху33. 24 апреля 1934 года был учрежден особый Верховный суд с центральным офисом в Берлине, которому предстояло рассматривать наиболее важные дела, связанные с изменой и предательством. Народный суд [Volksgerichtshof] был отдан под руководство Отто Тьерака, одного из многих германских судей, вступивших в партию перед 1933 годом. Жестокий и несдержанный, он не питал особого уважения к традиционной законодательной системе. В его руках Народный суд стал инструментом политически узкого правосудия34.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?