Читать книгу "Эринии и Эвмениды"

Магазин заполняется звоном дверного колокольчика. Здесь и правда нет ни души; на прилавках с медными котелками и благовониями скопилась пыль. Если сюда и захаживают посетители, то крайне редко, минуя и полки с амулетами, и стенд с мистическими путеводителями по темным закоулкам Брайтуотера. Из любопытства пролистываю одну из брошюр – чем может удивить меня этот захолустный городишко? – и натыкаюсь на историю о сумасшедшей девочке, одержимой птицами. На лицо наползает ухмылка: каждому уэстриверцу известно, что «девочка, одержимая птицами» жила вовсе не в Брайтуотере, а в кампусе академии много лет назад. Видно, спин-доктор хорошо отработал свои деньги, раз имя этой девушки перестало стоять рядом с именем академии в прессе.

Легенды о той странной девице, которая беспрестанно рисовала птиц в своих альбомах, до сих пор передаются из уст в уста на переменах, за завтраком, обедом и в темноте комнат после отбоя. Мне в свое время рассказала о ней Дэнни. У каждого рассказчика легенда обрастала своими подробностями, преображалась силами развитой фантазии, и в версии Даньел девочка обладала способностями к прорицанию, которые, впрочем, сыграли с ней злую шутку. Она как магнитом притягивала к себе черных птиц – воронов, грачей, галок, – и те следовали за ней по пятам, будто фамильяры. Девица наводила страх на учеников Уэст-Ривера и приобрела дурную репутацию. Именно ее винили в небезызвестном скандале с убийством тридцатилетней давности, хотя доказать ее причастность так и не смогли. Как по мне, бедняжка оказалась жертвой обстоятельств и недоброго умысла сверстников. Я вижу в ней себя: забитую, оклеветанную, вычеркнутую из общего праздника жизни. Жаль, что нас разделяет время. Вместе мы бы справились лучше.

Со вздохом разочарования я возвращаю незатейливую брошюрку на место. Мое внимание привлекает высокий стеллаж у стены, полки которого сплошь забиты подержанными и весьма потрепанными изданиями. Одна из книг – «Пособие по ритуалам вуду» – стоит обложкой к покупателю. Я задумчиво хмыкаю и уже тянусь к ней, как чей‑то грудной, басовитый голос пресекает меня:

– Вам не эта книга нужна, мисс.

С испугу я отдергиваю руку и оборачиваюсь. Передо мной, на почтительном расстоянии, стоит мужчина, настолько высокий, что мне потребовалось бы вырасти вдвое, чтобы достать ему до макушки. Коротко остриженные волосы уже дали седину и теперь серебрятся у висков; глубоко посаженные глаза репьями впиваются в меня, отчего делается до жути неуютно.

– Откуда вы знаете, что я ищу?

Вопрос мой заставляет его немолодое лицо сморщиться в подобии улыбки. Должно быть, это и есть тот самый мистер Гримшоу, владелец лавки, с которым, по словам Рори, нелегко поладить.

Но мужчина не отвечает. Он подходит ближе – по моему телу проносится толпа озверевших мурашек – и тянет руку к полке повыше, извлекая из ее недр другую, еще более древнюю и истрепавшуюся книгу в черном переплете.

– Думаю, эта подойдет вам больше, – говорит он наконец и вручает книгу мне.

Тканевое тиснение с потертостями и царапинами приятно ложится в ладони. Расхлябанный корешок хрустит под нажимом, а на обложке блестит золотистая фольга, чудом уцелевшая у прежних хозяев. Золоченые буквы вписаны в узорчатую рамку в средневековом стиле. Заглядываю внутрь и изучаю титульный лист – 1779 год издания. И как только этот фолиант сохранился?

Следом отыскиваю ценник и не верю своим глазам. Всего пятнадцать фунтов?..

– Это шутка какая‑то? – усмехаюсь я и указываю пальцем на белый стикер-ценник, прилепленный на нахзац. – Наверное, тут какая‑то ошибка… Такое издание должно стоить целое состояние!

– Никакой ошибки, мисс, – невозмутимо возражает мистер Гримшоу и склоняет голову набок. – Такова цена этой книги, и ни фунтом больше.

Мной овладевает недоверие. Неужто меня хотят одурачить? Обуреваемая сомнениями, я пускаюсь в краткое исследование страниц книги и встречаю загадочные символы-сигилы, заклинания на латыни, мудреные схемы пентаграмм, демонических печатей и рецепты невообразимых снадобий. Пальцы сами замирают на странице с заголовком «Воздай врагам своим». Пульс тут же учащается. Должно быть, владельцем лавки руководит шестое чувство, потому что он определенно осведомлен о моих терзаниях и потаенных желаниях.

Судорожно сглатывая, я одобряю выбор мистера Гримшоу и иду на кассу, чтобы оплатить покупку. Да и как устоять, если такое сокровище мне даруют почти за бесценок? На счастье, кредитка действует, хотя пользуюсь я ей крайне редко.

Когда я прикладываю карту к терминалу, мужчина резко хватает меня за запястье и наставительно говорит:

– Будь осторожна со своими желаниями! Они могут исполниться.

От его слов по коже проносится мороз. Глаза-угольки коварно блестят; быть может, я совершила огромнейшую ошибку в своей жизни, забредя сюда. В полном ужасе я выбегаю из магазина, растрезвонив дверным колокольцем на всю округу. Крепко прижимаю книгу к телу, и мне мерещится, что она обжигает грудь и руки.

Я как будто прикоснулась к огню преисподней и впустила в свою душу тьму.

IV. Таинство

– И какая нечистая понесла вас в Брайтуотер без надлежащего разрешения?

Директор Хайтауэр смотрит на меня с осуждением и даже неприязнью, как если бы по моей вине он наступил начищенным ботинком в кучу дерьма. Хотя из нас двоих вляпался определенно не он, а я.

Вернувшись только к сумеркам, я, само собой, не сумела остаться незамеченной. Улицу сковала такая непогода, что ни один таксист не вызвался пуститься в рейд, подло меня подставив. Я до чертиков намерзлась, стоя у обочины в надежде поймать попутку до академии, но, будто назло, никто не желал мне помочь. Обдуваемая шквальным ветром со снегом, я прошла пешком около трех миль, прежде чем достигла знакомого подлеска. И по закону подлости у самых ворот столкнулась с Барри Роучем, который, точно сторожевой пес, ухватился за меня и потащил за шкирку к руководству. Разжалобить смотрителя, несмотря на наше приятельство, мне не удалось – пришлось повиноваться и проследовать на плаху.

До сих пор страшно разуться и взглянуть, во что превратились мои бедные натруженные ступни после сегодняшнего марафона. Однако даже под тяжелым взором директора я убеждаю себя, что все было не зря. Книга приятно оттягивает рюкзак и придает уверенности, что совсем скоро мои труды будут вознаграждены.

Но сначала следует пройти цикл унижения…

– Отвечайте же, мисс Беккер, не тяните резину!

– Простите, директор, вы правы, моему поступку нет оправдания, – набрасываю я на себя мину раскаяния. – Но вы ведь знаете, почему я вынуждена действовать тайно. Моя опекунша отказалась предоставить разрешение, а оно было необходимо…

– Разрешение вам не выдали не просто так, – перебивает мистер Хайтауэр, – а по причине плохой успеваемости. Мисс Хартбрук ознакомила меня с табелем ваших оценок, и я ясно увидел, как вы просели в сравнении со сверстниками. Чем вы можете объяснить такую перемену, мисс Беккер?

«Может, стоит спросить об этом у мисс Лэнфорд?» – хочется мне заявить, но я щипаю себя за локоть под рукавом свитера и сдерживаю пыл.

– Мне кажется это несправедливым наказанием, сэр, – мямлю я неуверенно. – Если бы я обладала равными правами с остальными учащимися Уэст-Ривера, то, может, и успеваемость моя вернулась бы к прежним показателям?

Кажется, Остина Хайтауэра мои речи не слишком вдохновляют. Брови его вздымаются на лоб, а губы сжимаются в тонкую линию. Похоже, он в шаге от того, чтобы взорваться.

– Прошу, поговорите с моей опекуншей, мисс Мариеттой Чейзвик, – уже с мольбой взываю я и корчу страдальческое лицо. – Возможно, вам удастся убедить ее переменить решение? И в таком случае, обещаю, подобных инцидентов вы за мной больше не заметите.

– Это шантаж, мисс Беккер?

– Ни в коем случае! Лишь моя просьба, сэр. Боюсь, меня тетя Мариетта слушать не станет, мы с ней… не в лучших отношениях.

Директор ерзает в кресле, явно недовольный предстоящими хлопотами, которые по какой‑то причине мы с моей бедовой родственницей не можем уладить сами, но все же устало вздыхает и кивает.

– Хорошо, мисс Беккер, я постараюсь донести до мисс Чейзвик вашу просьбу от своего лица. Но и о вашем побеге тоже вынужден ей сообщить, вы это понимаете?

Если бы однажды выпустили книгу с названием «Как лишить человека надежды одной фразой», директор Хайтауэр был бы ее автором, в этом нет сомнений. Вынужденно киваю, заранее понимая, что после доклада директора никакое разрешение мне уж точно не светит, как ты ни проси.

– Что ж, хочу верить, что мы с вами достигли понимания. Надеюсь, подобного более не повторится, мисс Беккер. На сей раз ограничимся выговором и дежурством в столовой каждую среду и пятницу в течение месяца, но, если вы вновь нарушите правила академии, я буду вынужден поставить вопрос об отчислении без лестных рекомендаций. А теперь ступайте, мисс, и позаботьтесь о своей успеваемости – окончание триместра не за горами. Не разочаруйте меня.

Знал бы он, как сильно я мечтаю об отчислении или переводе, то не стал бы угрожать такой мелочью. Но тетя Мариетта ни в жизнь не допустит, чтобы я опорочила ее репутацию подобной выходкой и вернулась в ее имение, чтобы болтаться под ногами. Так что, как бы ни угрожал мне сейчас мистер Хайтауэр, тетя бы нашла способ убедить его оставить меня в ссылке.

– Да, сэр, большое спасибо, сэр, – прощаюсь я и выхожу из кабинета на ватных ногах.

До комнаты несусь стрелой, не обращая внимания на любопытные взгляды и насмешливые оклики уэстриверцев. Все, чем заняты мои мысли, – это гримуар, спрятанный в рюкзаке.

Всю ночь я не смыкаю глаз. Накрывшись одеялом с головой, я включаю фонарик в смартфоне и изучаю гримуар. Наутро меня ожидает контрольная по истории, но экономика и общественная жизнь Британии на закате викторианской эпохи отходят на второй план перед лицом оккультного знания.

Под приглушенное сопение Ханны Дебики я вчитываюсь в сакральные заклинания, вожу подушечкой пальца по сложным сплетениям линий на схемах пентаграмм и ищу, остервенело ищу нечто способное в корне изменить мою судьбу.

Наконец добираюсь до той самой главы, обещающей наказать всех моих врагов. С измятой страницы на меня смотрит скалящееся лицо нарисованного человека-зверя, который не знает пощады. По клыкам и витым рогам стекает чернильная кровь, а в черных глазищах плещется дьявольское неистовство.

«Для призыва Аластора, демона ненависти, разрушения и возмездия, дождитесь полнолуния и тщательно подготовьте место проведения ритуала. Его не должны посещать в течение недели, окроплять чужой кровью или проводить иные ритуалы призыва, хранящие энергетику других сущностей. Осветите место пятью свечами, поместив их на конец каждого луча начертанного пентакля…»

Сразу прикидываю в уме, где разыскать свечи, и прихожу к неутешительной мысли, что придется совершить налет на хозяйственные закрома в пристройке смотрителя.

«Чтобы призвать Аластора, вершителя вашей мести, даруйте ему по вещи каждого врага, коего вы имеете целью изничтожить. Поместите в центр Символ жизни и Символ смерти – жертву, которую надлежит принести как плату за будущие деяния демона. Совершив ритуал в соответствии с вышеизложенным, вы призовете проклятого духа, и он будет служить вам верою и правдой, пока не исполнит данной клятвы сполна».

Ниже автором приводятся слова, которые до́лжно произнести, и их я пока пропускаю. Сладостные обещания гримуара так захватывают меня, что сердце пускается в бесовскую пляску. Однако радость быстро сходит, когда я сознаю, что мне нужно выкрасть по вещи каждого недруга. Кажется, это будет самым сложным испытанием духа за всю мою жизнь.

Но я к этому готова.

Время тянется вечностью. Ответив на все вопросы контрольного листа за первые двадцать минут, почти не приложив стараний, я теперь томлюсь ожиданием скорого звонка. Чтобы убить время, набрасываю еще одну записку для Даньел, единственного адресата, кто способен оценить разрушительную силу стиха. Творчество Россетти вновь становится мне идеальным подспорьем. Зачем же менять орудие, если оно бьет безошибочно, верно?

Когда из динамиков раздается долгожданный сигнал, я собираюсь и выхожу следом за Даньел. Согласно ее расписанию, сейчас время физкультуры, а значит, самый удобный момент наведаться в раздевалку и утащить первый ритуальный трофей.

Дэнни не замечает, как я проникаю в раздевалку, не видит, как я аккуратно подглядываю из-за шкафчиков, делая вид, что расшнуровываю оксфорды. Она беззаботно напевает под нос какой‑то попсовый мотив и стягивает с себя верхнюю одежду. Я отворачиваюсь. Полуголое карамельное тело Даньел, конечно, образец для подражания, но я не из тех, кто станет глазеть и восхищаться осиной талией и проступающими под кожей ребрами. Уж мне ли не знать, сколько таблеток для похудения ей в свое время понадобилось, чтобы достичь идеала типичной анорексички?

Обе мы пришли слишком рано и все это время были одни в раздевалке. Но рядом с Даньел вдруг оказывается кто‑то еще.

– Ну что, не пора ли выполнить свою часть уговора, Дэнни? Насчет Торвальдсона… и выпускного бала.

Этот голос…

– О, надо же… И тебе еще хватает наглости приходить ко мне и напоминать об уговоре? А не мне ли следует напомнить тебе, дорогуша, в чем заключалась суть нашей сделки?

С колотящимся сердцем я осторожно высовываюсь из-за шкафчиков и рядом с Дэнни вижу Ханну Дебики.

И ты, Брут…

– О чем ты? – не понимает Ханна и морщит лобик. – Ты просила пошпионить за Беатрис и при любом удобном случае выставить ее на посмешище…

– Поцелуй с Честером, по-твоему, удобный случай, Дебики? – Даньел почти взрывается и с грохотом хлопает дверцей своего шкафчика. – Я просила опозорить мерзавку, а не меня. А что сделала ты?

Соседка ловит ртом воздух, которого ей явно не хватает. Туше, Ханна.

Даньел собирает темные волосы в конский хвост и, уходя, бросает через плечо:

– Признай, Ханна: ты облажалась. А значит, сделка сорвана. Никакого знакомства с Йонасом не будет. Можешь пригласить Пули на выпускной бал: ему плевать, с кем развлекаться, если достаточно накуриться.

Даньел гордо удаляется в спортзал и оставляет бедняжку в смешанных чувствах. «Но ты же обещала!» – кричит Ханна вдогонку, а потом ударяет по шкафчику с такой силой, что тот ходит ходуном, и даже я спиной ощущаю вибрацию ее гнева. Из глаз соседки льются слезы. Со всхлипами она выбегает из раздевалки, даже не заметив меня.

Жалею ли я ее? Ничуть. Даже злости не получается испытать от ее поступка, ведь это так в духе Ханны: наскрести кривотолков по самым темным углам академии, а затем обратить их в свою пользу. А тут такой шанс, такая возможность! Навлечь на меня позор еще больший, чем прежде, а потом невинно спрашивать о самочувствии. Но в чем Ханна действительно просчиталась, так это в том, что доверилась Даньел. Мне‑то известно, сколь опасно поддаваться ее очарованию. Сожрет и не подавится.

А ты разве не знала, Ханна, что этот мир полон зубастых хищниц? И если уж надумала стать одной из них, будь готова, что стая тебя не примет. Так ведь вышло и со мной.

Пока раздевалка не наполнилась ученицами, я бросаюсь к шкафчику Даньел и забираю оттуда блестящую заколку; даже такая мелочь может стать мощным инструментом мести. Среди стопки учебников сую записку с посланием:

 
Пусть лилия гордится
Тем, что не ранит рук,
Но не она царица
Среди своих подруг. [13]13
   Из детских стихотворений К. Россетти (пер. М. М. Лукашкиной).


[Закрыть]
 

Маленькое премилое напоминание, что ее царствование не будет вечным.

Недоброжелателей в полку прибавилось, так что теперь следует держать ухо особенно востро. Соблазн внести поправки в ритуал и отомстить Ханне велик, но я все же набираюсь мужества и не распаляюсь. Если припомнить, сколько зла я натерпелась за последний год, то к целям возмездия можно смело причислить половину академии. С мисс Дебики Уэст-Ривер под чутким руководством Даньел однажды разделается своими силами, и, может быть, очень скоро бедняжка займет место новоиспеченного изгоя.

За обедом я искоса поглядываю на Сэйди, чтобы не упустить и незаметно проследовать за ней. Неподалеку замечаю группку учителей, оживленно обсуждающих насущные вопросы. Хаусмистресс Амалия Хартбрук тоже среди них: каштановые волосы ее свободно струятся по плечам, спина прямая, будто она проглотила железный стержень. Плавным движением она снимает очки и кладет подле себя на стол, будто их вес для нее невыносим. Мисс Хартбрук не видит меня, зато я наблюдаю за ней бесстыдно, неприкрыто. Раньше мне не приходилось тяготиться мыслью еще и о ней, но в последний момент и хаусмистресс пополнила мой черный список. Раз никто вокруг не желает прощать мне ошибок, то и я не собираюсь становиться матерью Терезой. Я все помню.

Пока Даньел воркует с Честером, Сэйди встает из-за стола и под руку с Мэй Лин идет к выходу из столовой. Я спешно отношу грязную посуду и подсаживаюсь к ним на хвост, а попутно прошмыгиваю за спиной мисс Хартбрук и утаскиваю ее очки в узкой стальной оправе. Хаусмистресс ничего не замечает, целиком погруженная в беседу, и я благодарю провидение, что уберегло меня от позорной поимки.

Прячу очки на дно сумки и иду вслед за девчонками, стараясь держаться в стороне и не попасться им на глаза. У разветвления коридоров подружки расстаются, не преминув приторно расцеловать друг друга в обе щеки, и Сэйди скрывается за дверьми актового зала. Ничего не остается, кроме как выждать немного и нырнуть за нею.

Нутро зала окутано полумраком. Широкие полукруглые ряды сидений пусты; алый бархат занавесей мягко подсвечен софитами. Запах застоявшегося воздуха и пыли набивается в ноздри. Предательски хочется чихнуть. Лисьей походкой я крадусь вдоль неосвещенной стены и вижу, как Сэйди показывается из-за кулис. С видом знатока она выходит на сцену с распечатками, откуда зачитывает вслух недоученные реплики. Голос ее певуч, силен. На первых словах, точно при распевке, она подбирает необходимый тон, чтобы надеть на себя кожу персонажа, слиться с ним воедино.

Многих удивило бы, почему главная роль досталась фрейлине, а не королеве. Дэнни не простила бы подруге блистания на сцене, если б сама не уродилась бревном без капли артистизма. Возможностей ее мимики хватает разве что на гадкую ухмылку, скорченную персонально для меня, и только. Сцена академического драмкружка не для Дэнни Лэнфорд, для нее это слишком мелко. Для Даньел весь Уэст-Ривер – съемочная площадка, где она главная звезда. Здесь актерские способности ценятся куда меньше, чем интриганство и умение развести сплетни на пустом месте, а в этом ей нет равных.

Пока Сэйди распевается на сцене, я проскальзываю в закулисье и ищу ее вещички в гримерной. Мне везет: здесь никого, все ушли на репетицию, побросав тут и там свое барахло.

– Но нас возмездием небесным так страшат!..[14]14
   Здесь и далее по тексту – строчки из пьесы Мольера «Тартюф» (пер. М. Л. Лозинского).


[Закрыть]

Я слышала, что к Рождеству драмкружок Уэст-Ривера ставит «Тартюфа», где Сэйди, сердце и светоч сцены, будет играть Эльмиру. В пару ей поставлен Эдриан Пули, который, как я догадалась по узнаваемым репликам, играет самого Тартюфа.

– Ах, то, сударыня, пустые опасенья! Я знаю верный путь, чтоб устранить сомненья… – рокочут слова Эдриана, когда я шарю по карманам форменного пиджака Сэйди. Под реплики Эльмиры из уст бывшей подруги я изучаю содержимое ее сумочки. Что‑то гладкое и шуршащее попадает мне в руки из маленького потайного кармашка. Пакетик с… порошком?

«Неужели снова?» – думаю я и вдруг ощущаю, как на плечи наваливается стотонное чувство вины. Я заставляю себя очнуться и сую пакетик обратно. Нечего об этом вспоминать. Уж точно не сейчас.

Недолго думая, забираю помаду Сэйдлин, того самого пошло-розового оттенка, который превращает ее в куклу Барби. Уже собираюсь покинуть гримерную, как вдруг со сцены доносится громоподобный возглас:

– Предатель, этот нож ты под конец припас!

Сердце ухает. Неужели и Честер здесь? Судя по репликам, ему досталась роль Оргона… Что ж, раз так, прекрасно; явившись на репетицию, Честер облегчил мне задачу. Я прокрадываюсь в мужскую гримерную и вижу его рубашку на спинке стула. Золотые запонки на манжетах сверкают неизменными инициалами «Ч. Ф.». Нет, это было бы чересчур. Оставляю запонки в покое, довольствуюсь галстуком и забираю его с собой.

– Меня уже ничем не огорчит ваш крик: для неба я страдать безропотно привык…

На радостях пробираюсь за сценой к выходу, как вдруг спотыкаюсь о выпирающий угол декораций, сваленных здесь до представления. Шепотом я чертыхаюсь и едва ли не подпрыгиваю на месте, услышав позади удивленный голос:

– Мисс Беккер?

Тело словно каменеет. В груди становится тесно-тесно, весь воздух из легких будто выкачали. Миссис Гиббонс, руководитель драмкружка, загоняет меня в ловушку, но пока еще не понимает этого. И что ей понадобилось за кулисами именно сейчас?..

– О, мисс Беккер, наконец‑то и вы почтили нас своим присутствием! Я давно не видела вас, а ведь когда‑то вы так славно выступали в нашей труппе…

Я немею, думая лишь о том, как бы убедительно оправдать свой визит в гримерку.

– Да, я… Мне…

Но миссис Гиббонс, кажется, до того нет никакого дела. Она перебивает меня и пускается в ностальгическое путешествие:

– Помните роль Миранды [15]15
   Речь о героине пьесы «Буря» У. Шекспира.


[Закрыть], Беатрис? Вы были в ней так хороши, так гармоничны! – Миссис Гиббонс всплескивает руками. – Что же случилось, дорогая, почему вы забросили занятия?

Всеми силами пытаюсь не провалиться сквозь землю, застигнутая врасплох, да еще и на месте преступления, и отвечаю сконфуженно:

– Я… перестала успевать, простите. Пришлось сменить приоритеты, чтобы не завалить экзамены. Вот, зашла подругу проведать, поддержать…

Вранье, безыскусное вранье от начала до конца. Из труппы меня вытравила Сэйди, будто мало ей ходить под ручку с Дэнни! Но миссис Гиббонс, вероятно, не в курсе нашего внутреннего разлада и потому с участием кивает, не заподозрив обмана:

– Конечно-конечно, я все понимаю… И все же очень надеюсь, что потом, уже в университетском театральном кружке, вы найдете время проявить свои таланты, ибо они у вас определенно имеются. Не забывайте о них.

Закончив свою вдохновенную речь, миссис Гиббонс улыбается мне и уходит. Я наконец шумно выдыхаю, вытираю со лба испарину и выхожу с другой, неосвещенной стороны кулис.

На сцене творится настоящая магия перевоплощения: Честер-Оргон сердито поднимает руки к небу, Сэйди-Эльмира заставляет его лезть под стол, чтобы узреть корыстолюбие Эдриана-Тартюфа, а сам Эдриан-Тартюф ерничает, стоя в сторонке. Они произносят одни и те же реплики по кругу, чтобы довести речь до совершенства и не потерять в чувственности ее подачи. «Нет, Эдди, не кривляйся, ты выпадаешь из образа!» – укоряет Сэйди и призывает все начать сызнова.

В суматохе репетиции моего ухода не замечают. Я бесшумно прикрываю за собой двери и покидаю зал.

Наступает черед Мэй. Финишная прямая, что выведет меня к кульминационному действу.

Ради поиска последнего сокровища даже пропускаю урок любимой химии, ведь времени у меня всего ничего, если хочу успеть до полнолуния.

Пока ученики заключены в надежных стенах лекционных кабинетов, я прошмыгиваю в женское общежитие. Сегодня солнечно, и коридор залит ярким согревающим светом. Считаю это добрым знаком и дохожу до комнаты Мэй Лин и ее соседки Джорджины Харрингтон.

Сперва опускаюсь ничком на древний паркет и заглядываю в щель под дверью, проверяя, точно ли в комнате никого нет. Не заметив движения, я поднимаюсь и достаю из кармана пиджака старую добрую шпильку. Моим подстриженным волосам она уже ни к чему, но для чужих замков все еще сгодится.

Этой отнюдь не невинной шалости (как и многому другому) меня обучил его сиятельство Гаспар Молина. В тот день я потеряла ключи от своей комнаты, а Ханна уехала к родным. Мы были такими пьяными – бесстыдно надрались за кампусом в честь его семнадцатилетия, – что лыка не вязали. Явиться к комендантше за дубликатом ключей казалось немыслимо, и Гаспар прибег к изобретательному искусству взлома. У Гаспара было множество талантов, и один был греховнее другого.

Под моими проворными пальцами замок наконец поддается и гостеприимно щелкает. В кои‑то веки можно поблагодарить ретроградность руководства Уэст-Ривера: академия так и не озаботилась введением современной системы электронных замков, иначе не увидеть бы мне комнаты Мэй без персональной карточки как своих ушей.

Я воровато осматриваю коридор и только затем переступаю порог. Строгий интерьер академии разбавлен авторскими нововведениями на половине Мэй: постеры k-pop-группы, расклеенные по стене ровным рядком, на серой портьере – гирлянда из флажков с эмблемой Уэст-Ривера. Деловито прохаживаюсь по комнате и трогаю ее вещи, с мрачным удовольствием отмечая их внешнее совершенство, контрастирующее с несовершенством той внутренней Мэй, которую она так усиленно прячет. Выглаженные сменные блузы на вешалке-кронштейне пахнут хлоркой – Мэй профессиональная пловчиха, и запах бассейна преследует ее неотступно. На полке в шкафу лежит стопка безукоризненно сложенных джемперов. Мэй, как лютая перфекционистка, во всем обожает порядок. Даже тетради в ее столе рассортированы по цветам и формату. Среди учебников я натыкаюсь на ее ежедневник. Конечно, я здесь не за этим, но любопытство берет надо мной верх, и руки сами хватают блокнот. Внутри тонна упорядоченных записей: расписание занятий, домашние задания, внеурочная деятельность… Никаких пометок на полях или личных данных. Со скукой пролистываю одним махом полсотни страниц, как вдруг оттуда вылетает фотография.

Я поднимаю с пола снимок и рассматриваю во всех деталях. Справа стоит Мэй с редкой для нее улыбкой во все тридцать два зуба, в середине – Дэнни, которая зажмурилась в приступе смеха… А левая сторона фотографии загнута назад, словно эту часть хотели отсоединить, отрезать, но пожалели. Здесь изображена Сэйдлин с томным, почти распутным взглядом; светлые локоны ниспадают ей на лоб и округлое напудренное личико. Надо же, вот это находка! Неужели кому‑то еще не по нраву непревзойденная мисс Сэйди Джонс? Кажется, соперничество за расположение Дэнни Лэнфорд не прекратилось с моим устранением из их тесного круга – напротив, оно в самом разгаре… Впрочем, перебирать грязное белье коварных эриний времени нет. Засунув снимок между страниц, я кладу ежедневник на место ровно под тем углом, под которым он лежал в ящике стола, и продолжаю поиски.

Ручки, стикеры, смятые фантики в мусорной корзине… Все это меня не прельщает, в отличие от кулона с подвеской в виде серебристой капельки, спрятанного в шкатулке на прикроватной тумбочке. Нет, тоже не подойдет: такую пропажу могут заметить и разболтать всей академии, что среди учащихся завелся воришка. Ни к чему навлекать на себя подозрения, за мной и без того тянется длинный шлейф неприятных историй. Как и до Мэй, нужно взять лишь ту вещь, которой не хватятся. Безделушку, пропажа которой не расстроит бывшую хозяйку и не займет надолго ее мыслей.

Вижу у ножки кровати коробку со сложенными друг в друга носками и наклоняюсь к ним. А под кроватью нахожу клетку с кроликом по имени мистер Скиттлс.

– Вот это да, ты еще жив, дружок?

Мистер Скиттлс – самый незаконный житель Уэст-Ривера. Ученикам строжайше запрещено иметь здесь животных, и Мэй держит кролика уже несколько лет в секрете ото всех, кроме разве что своих подружек. Интересно, какими угрозами Мэй Лин заставила свою соседку, Джорджину, помалкивать об ушастике в их комнате?

Что ж, носок утащить не страшно – они ведь так часто теряются, правда? Без зазрения совести разлучаю носочную пару с кружевной тесьмой на резинке. Походя вспоминаю записи о ритуале из гримуара и обдумываю: не забыла ли что‑то? Все ли вещи собрала?

Однако кое-что очень важное вылетело из головы. Символ жизни. Символ смерти. Ну конечно! Я совсем забыла о жертве… По ритуальному замыслу я должна принести в жертву живое существо, да только где его отыщешь в Уэст-Ривере? Не устраивать же сезон охоты в лесу, в самом деле…

И тут меня осеняет. Да вот же, ответ у меня под носом! Я поворачиваюсь и возвращаюсь к клетке с кроликом. Смотрю на него удрученным взглядом палача и говорю:

– Прости, мистер Скиттлс, но ты пойдешь со мной.

Думаю, пропажа любимца расстроит Мэй куда больше утерянного носка, но у меня нет выбора. Такова жизнь, дорогая Мэй: как бы мы ни пытались уберечь дорогое нашему сердцу, всему однажды приходит закономерный конец.

Чердак временно становится убежищем не только для меня, но и для мистера Кролика. Разумеется, тащить его к себе в комнату – все равно что расписаться в содеянном преступлении. Как бы я объяснила появление питомца Ханне? Не говоря уже о том, что все сказанное или сделанное мной при соседке тут же станет достоянием общественности.

Законы Уэст-Ривера удивительным образом играют мне на руку. Зная о запрете на питомцев, Мэй не растрезвонит о пропаже на всю академию. Рисковать своей репутацией Мэй Лин не станет даже ради пушистого любимца, в этом я уверена на все сто.

До полнолуния остается несколько часов, и я трачу их на то, чтобы свериться с ритуалом. Все пять вещей покоятся в моей сумке. Еще пять глиняных блюдец я стащила из мастерской, где ученики занимаются на курсе искусствоведения. И свечи… Ради свечей пришлось наведаться к смотрителю, который на полставки был еще и завхозом. К сожалению, застать его пристройку пустой не удалось: Барри Роуч как раз развалился в подранном кресле перед теликом, где показывали его любимый футбол. На счастье, матч выдался не самым захватывающим, и мистер Роуч заснул с банкой пива в руке. Пользуясь моментом, я прокралась к его комоду с хозяйственным оборудованием и в полуистлевшей коробке отыскала свечи. Отсчитав пять штук, я устремилась к выходу, как вдруг Роуч пробудился с яростным воплем и смачно выругался, явно недовольный, что пропустил тот самый момент матча, когда все пошло «по одному месту». Я обмерла позади его кресла и даже вспотела, испугавшись, что он заметит меня. Вскоре сон с примесью алкогольного опьянения одолел его, и я как можно тише выбралась наружу. Такого прилива адреналина я не испытывала давно.

Все самое сложное позади, и сейчас, сидя в безопасности на чердаке, я радуюсь успеху и перекатываю в пальцах кусочек свечного воска. Осталось совсем немного. Последний рывок на пути к освобождению.

Сверяюсь с лунным календарем в смартфоне – полнолуние уже близко. Успеваю прочесть еще немного стихотворений Россетти и отобрать отрывков для Дэнни. Чувствую себя обязанной и кормлю кролика кусочком морковки из столовой (плюсы вынужденного дежурства) – последнее его лакомство. Затем достаю его из клетки за загривок и усаживаю в холщовый мешок с маленькими прорезями, чтобы не задохнулся раньше времени; собираю вещи в рюкзак и выдвигаюсь на улицу.