Текст книги "Моя жизнь. Том II"
![](/books_files/covers/thumbs_240/moya-zhizn-tom-ii-128494.jpg)
Автор книги: Рихард Вагнер
Жанр: Изобразительное искусство и фотография, Искусство
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
Возникало, таким образом, довольно значительное исследование, убившее всякое стремление к разработке названной выше драмы. Впоследствии я издал его под названием «Вибелунги»[72]72
Летом 1848 г. Р. Вагнер написал брошюру Die Wibelungen. Weltgeschichte aus der Sage («Вибелунги. Всемирная история на основании сказания»; перевод на русский язык С. Шенрока с пояснительной статьей Э. Метнера и М. Ценкера; 1913 г.). В этой работе Вагнер впервые обращается, можно сказать, к центральному лейтмотиву своего творчества: к переплетению мифа и истории. Оперируя общим понятием «франки» (представленные реальными историческими династиями Меровингов и Каролингов), Вагнер причисляет к ним и династию Гогенштауфенов. Именно франки названы Вагнером вибелунгами (которые могут произноситься как «вибелинги» или «гибеллины»). Вскрывая глубинную символическую суть сакральной царской власти, Вагнер проводит аналогии между мифологической канвой древних сказаний и историческим противостоянием императорской и папской власти (читай мирской и духовной), известным как вражда гвельфов и гибеллинов.
[Закрыть].
224
Тут же я приступил к письменной обработке материала. При всей своей сложности связь средневекового мифа о Нибелунгах во всех его главных чертах с мифом о германских божествах вообще выступила с полною отчетливостью. При этом выяснилась возможность одну из главных частей его выделить в самостоятельную музыкальную драму. Но медленно и робко назревало во мне решение остановиться на этой идее, так как с практической стороны постановка такого рода произведения на подмостках дрезденского театра являлась положительно немыслимой. Нужно было окончательно разочароваться в возможности сделать что-нибудь для нашего театра, чтобы найти в себе мужество заняться этой работой.
С холодным равнодушием я относился ко всякой перспективе сделать что-нибудь в этом отношении вне Дрездена. С «Лоэнгрином» я довел дело до того, что мог рассчитывать на приличную его постановку, и я решил этим удовлетвориться. Фон Люттихау я в свое время объявил, что закончил партитуру, но ввиду сложившихся между нами отношений предоставляю ему свободно решить вопрос о постановке.
Между тем наступил момент, когда архивариус Королевской музыкальной капеллы вспомнил, что приближается трехсотлетие со дня ее основания, что предстоит, таким образом, отпраздновать юбилей. Был назначен большой торжественный концерт в театре, на котором были исполнены композиции саксонских капельмейстеров всех времен с основания капеллы. Во главе с обоими капельмейстерами музыканты устроили в Пильнице благодарственное чествование короля. При этом один из них за гражданские заслуги был возведен в звание рыцаря ордена Гражданских Заслуг[73]73
Орден Гражданских Заслуг (Zivilverdienstorden), саксонский орден, учрежденный 7 июня 1815 г. королем Фридрихом Августом I. В 1849 г. переименован в Орден Заслуг (Verdienstorden). С 29 октября 1866 г. мог вручаться также и за военные заслуги – со скрещёнными мечами.
[Закрыть]. Этим музыкантом был мой коллега Райсигер. И двор, и интендант ценили его очень низко, но, в противоположность мне, он сумел в это смутное время своей подчеркнутой лояльностью выслужиться перед властями. Не менее лояльная публика, наполнившая театр в день концерта, устроила ему шумную овацию, когда он появился, украшенный необыкновенным орденом. Увертюру его к опере «Иельва»[74]74
«Иельва, русская сирота» (Yelva, die russische Waise), мелодрама Райсигера, написанная на весьма популярный в XIX в. сюжет. В частности, известна мелодрама Э. Скриба (Yelva ou l‘Orpheline russe), шедшая в России под названием «Ольга, или Русская сирота».
[Закрыть] публика встретила с непривычным для ее автора энтузиазмом, в то время как первый финал «Лоэнгрина», приведенный как образчик творчества самого молодого из капельмейстеров, был встречен с непривычной для меня сухостью.
После концерта состоялся ужин, на котором говорилось многое. Я совершенно свободно высказал капелле свои взгляды на то, что было бы необходимо предпринять для ее усовершенствования. Маршнер, присутствовавший на ужине и приглашенный участвовать в юбилее как бывший дрезденский музикдиректор, заметил мне, что своим чересчур высоким мнением о музыкантах я легко могу повредить самому себе. Следует принять во внимание, говорил он, с какими необразованными людьми, знающими только свой инструмент, я имею дело. Своими разговорами о задачах искусства я могу их только спутать и сбить с толку.
Несравненно более приятное воспоминание оставило во мне тихое чествование памяти Вебера, которое было устроено в утро юбилейного дня на кладбище и заключалось в возложении венка на его могилу. Так как здесь никто речей не произносил, и только Маршнер сказал несколько сухих, формальных слов в память покойного мастера, я увидел себя вынужденным в немногих сердечных выражениях дать исход волновавшим меня чувствам.
225
То был лишь краткий перерыв: интересы искусства опять отступили на задний план под действием новых впечатлений политического характера, захвативших решительно все. Наступили венские октябрьские дни, и страстное волнение овладело Дрезденом. На стенах появлялись красные и черные плакаты с воззваниями, приглашавшими двинуться на помощь венцам, с проклятиями по адресу «кроваво-красной монархии» и прославлениями запретной «красной республики» и другими подобными же возбуждающими обращениями. В городе создалось тревожное и напряженное настроение. Только люди, хорошо осведомленные относительно истинного хода событий, сохраняли спокойствие, но таких было мало.
Когда Виндишгрэц вступил в Вену и Фрёбель[75]75
Фрёбель Карл Фердинанд Юлиус (Fröbel; 1805–1893), немецкий политический деятель, писатель и журналист. После учебы в Мюнхене, Веймаре и Берлине уехал в Швейцарию. В 1833 г. получил место профессора минералогии в Цюрихском университете. В 1843 г. опубликовал минералогический труд Grundzüge eines Systems der Kristallologie. Придерживался крайне левых политических убеждений, которые нашли отражение в литературных трудах Фрёбеля, таких как System der socialen Politik (1847), а также драма Die Republikaner (1848). В 1844 г. открыл в Цюрихе собственное издательство. В 1846 г. вернулся в Германию. В 1848 г. стал лидером демократов; был избран во Франкфуртское национальное собрание. Вместе с Р. Блюмом принимал участие в венских революционных событиях в октябре 1848 г. Был арестован и приговорен к смертной казни, но в итоге помилован. После роспуска парламента уехал в Соединенные Штаты. Вернулся в Германию в 1857 г.; написал труд Aus Amerika. Erfahrungen, Reisen und Studien (1857–1858). С 1862 по 1873 г. являлся редактором ряда газет в Вене и в Мюнхене (в частности, Süddeutsche Presse). В 1866 г. в Штутгарте вышел сборник политических статей Фрёбеля Kleine politische Schriften. Был германским консулом в Смирне (1873–1876 гг.) и в Алжире (1876–1889 гг.) Отошел от активной политической жизни в 1890 г. Среди основных сочинений следует назвать также: Die Wirthschaft des Menschengeschlechts auf dem Standpunkt der Einheit idealer und realer Interessen (1870–1876); Die Gesichtspunkte und Aufgaben der Politik (1878); Die realistische Weltansicht und die utilitarische Civilisation (1881) и Ein Lebenslauf. Aufzeichnungen, Erinnerungen und Bekenntnisse (1890–1891).
Не путать с Фридрихом Вильгельмом Августом Фрёбелем (1782–1852), немецким педагогом, теоретиком дошкольного воспитания, создателем понятия «детский сад».
[Закрыть] был помилован, а Блюм[76]76
Блюм (Блум) Роберт (Blum; 1807–1848), немецкий политик и писатель. Начинал карьеру с должности театрального секретаря и кассира в Лейпциге. Вскоре завоевал авторитет как политический оратор. Отличался радикальными левыми убеждениями. В 1840 г. основал Шиллеровский союз; издавал политическую карманную книгу Vorwärts (вышло 5 томов с 1843 по 1847 г.). Являлся сотрудником Sachsische Vaterlandsblätter («Саксонские отечественные листки»). В 1847 г. издал составленный им Weihnachtsbaum (сборник биографий видных либералов Германии), а также Staatslexicon für das deutsche Volk («Государственный лексикон немецкого народа»). К началу 1848 г. фактически являлся главой саксонских демократов. Был избран вице-президентом т. н. Предпарламента (Vorparlament), предшествовавшего открытию Франкфуртского национального собрания. В октябре 1848 г. вместе с К. Ф. Ю. Фрёбелем отправился в Вену, чтобы поддержать восставших; принял участие в вооруженных столкновениях. После взятия Вены войсками князя цу Виндишгрэца был арестован, предан военному суду и 9 ноября расстрелян. Казнь Блума вызвала общее возмущение по всей Германии.
[Закрыть] расстрелян, взрыв, казалось, был неизбежен. В честь Блюма была организована колоссальная траурная уличная демонстрация. Во главе процессии шли министры, причем народ с особенным удовольствием отметил присутствие шествовавшего с печальным лицом фон дер Пфордтена, не пользовавшегося особым доверием. Всеми овладело мрачное настроение, ждали самого худшего. Доходили до того, что казнь Блюма, ненавистного и страшного высоким сферам своей агитационной деятельностью в Лейпциге, без всяких стеснений объясняли даже дружеской услугой со стороны эрцгерцогини Софии[77]77
София Фридерика Доротея Вильгельмина (1805–1872), принцесса Баварская; сестра-близнец Марии Анны Баварской (1805–1877), королевы Саксонии, жены Фридриха Августа II. Эрцгерцогиня Австрийская, мать императора Франца Иосифа I.
[Закрыть] своей сестре, королеве Саксонской! Целые толпы беглецов из Вены в форме Академического легиона прибыли в Дрезден. Их грозные, воинственные фигуры виднелись повсюду, и они устроились здесь совсем по-домашнему. Однажды, когда я пришел в театр для дирижирования «Риенци», капельдинер сообщил мне, что обо мне справлялось несколько человек. Действительно, скоро появилось около полдюжины каких-то господ, которые поздоровались со мною по-братски, как с единомышленником-демократом, и стали просить о свободном пропуске в зал.
В одном низкорослом, горбатом человеке в калабрийской шляпе, надетой набекрень, я признал бывшего беллетриста Хэфнера [Häfner][78]78
Скорее всего, имеется в виду Карл Хаффнер (Haffner; 1804–1876), немецкий драматург и писатель. В 16-летнем возрасте примкнул к труппе странствующих комедиантов, с которыми выступал в Пруссии, Саксонии, Силезии, Австрии и Венгрии. После 10 лет скитаний обосновался в Пеште, где начал карьеру драматурга. Здесь он написал свои трагедии Die Raubschützen; Die Locke des Enthaupteten; Block's Todtengruft; Schwarzenberg und Palffy; Batory's Tod, которые имели заслуженный успех у зрителей. Вскоре получил приглашение в Карл-театр в Вене, а затем стал штатным драматургом театра «Ан дер Вин». Согласно контракту, Хаффнер должен был писать по 11 произведений в год. Позднее перешел в Театр в Йозефштадте. Кроме того, стал сотрудником сатирического еженедельника Böse Zungen. Первый крупный успех в Вене пришел к Хаффнеру в 1841 г., после опубликования романтическо-комической народной сказки Marmorherz («Мраморное сердце»). Кроме драм, Хаффнер является автором более 30 романов, среди которых Scholz und Nestroy (1864).
[Закрыть], с которым меня познакомил Уль в одно из наших посещений политического клуба в Вене. Члены капеллы следили за этой встречей с величайшим удивлением. При всем моем смущении я не хотел делать компрометирующего признания и потому спокойно пошел в кассу, взял шесть билетов и передал их странным людям. Сердечно пожав мне руку перед лицом всей публики, они удалились. Сомневаюсь, чтобы положение мое в качестве королевского капельмейстера упрочилось после этого случая в глазах театрального персонала, в глазах сотрудников театра вообще. Но верно одно: никогда еще меня так бурно не вызывали на представлении «Риенци» после каждого акта, как в этот раз.
Вообще, в театральной публике образовалась партия моих горячих приверженцев, как бы в противовес той холодности, с какой я был встречен на юбилейном концерте капеллы. Что бы ни шло, «Тангейзер» или «Риенци», меня принимали одинаково восторженно, и с каким бы чувством страха ни глядел на это господин фон Люттихау, такое поведение публики все же внушало ему известный пиетет по отношению ко мне. Однажды он обратился ко мне с предложением поставить в ближайшем будущем «Лоэнгрина». Я объяснил ему, почему сам не заводил разговора об этом предмете. Так как театральный персонал я нахожу достаточным, то я готов приступить к делу. Из Парижа вернулся в это время сын моего старого приятеля Ф. Гейне[79]79
Гейне Петер Бернхард Вильгельм (он же Уильям Гейне) (Heine; 1827–1885), немецкий художник и писатель; сын Фердинанда Гейне. Учился в Академии художеств в Дрездене у Ю. Гюбнера. Продолжил образование в Париже. Вернувшись в Дрезден, служил театральным художником, а также преподавал рисование. Из-за своего участия в революционных событиях 1848–1849 гг. был вынужден бежать в Нью-Йорк, где открыл студию на Бродвее. В 1851–1856 гг. сопровождал в качестве рисовальщика североамериканскую экспедицию в Латинскую Америку (результатом поездки стала книга, описывающая большинство местных растений, Wanderbilder aus Centralamerika; 1853), а затем в Японию; в 1859 г. участвовал в прусской экспедиции в Ост-Индию. Написал следующие труды: Reiseum die Erde (1856); Die Expedition in die Seen von China, Japan und Ochotsk (1859); Japan und seine Bewohner (1860); Eine Sommerreise nach Tripolis (1860). В 1861 г. участвовал в Гражданской войне в США на стороне северных штатов; в 1865 г. дослужился до бригадного генерала. В 1864 г. опубликовал свой главный труд Eine Weltreise um die nördliche Hemisphäre. После окончания Гражданской войны являлся консулом США в Париже, а затем в Ливерпуле. В 1871 г. вернулся в Дрезден и написал свою последнюю книгу Japan, Beiträge zur Kenntnis des Landes und Seiner Bewohner (1873–1880).
[Закрыть], изучивший у Деплешена и Дитерле[80]80
Дитерле Жюль Пьер Мишель (Dieterle; 1811–1889), французский архитектор, художник, скульптор, дизайнер, художник по фарфору и сценограф. Этот разносторонний художник работал в Севрской фарфоровой мануфактуре. В 1848 г. стал президентом Высшего совета по улучшению производства на мануфактурах Гобеленов в Бове и Севре. В 1876 г. получил должность управляющего Государственной мануфактурой г. Бове, а также являлся президентом Центрального совета декоративно-прикладных искусств.
[Закрыть] по поручению дрезденской дирекции искусство писать декорации. Чтобы получить место придворного театрального декоратора, он должен был подвергнуться испытанию, и потому он ходатайствовал, чтобы ему было поручено сделать декорации «Лоэнгрина». Это и заставило господина фон Люттихау обратить внимание на мое новое произведение. Я дал согласие, и молодому Гейне была обещана эта работа.
226
Такому обороту моих дел я был чрезвычайно рад, так как надеялся, что разучивание «Лоэнгрина» отвлечет меня от волнений, связанных с событиями последнего времени. Тем сильнее испугало меня, когда однажды Вильгельм Гейне пришел с известием, что работа его внезапно приостановлена, что ему поручено написать декорацию другой оперы. Я не сказал ни слова и ничего не спросил о причинах столь странного поведения дирекции. Впоследствии фон Люттихау объяснялся по этому поводу с моей женой, и если он говорил правду, я напрасно всю вину взвалил на него, напрасно разорвал с ним навсегда. Спустя много лет спрошенный по этому поводу, он объяснил, что отношение ко мне при дворе оказалось очень враждебным. Он очень серьезно выступил с предложением поставить «Лоэнгрина», но наткнулся на непреодолимые препятствия. Как бы то ни было, горечь нанесенной обиды решительным образом повлияла на мое настроение. До этой минуты я думал, что смогу помириться с театром, если постановка выйдет удачной. Теперь я отвернулся от него решительно, отказавшись от всякой попытки что-нибудь переделать к лучшему. Это сказалось, во-первых, в том, что я отказался от мысли сохранить за собой место дрезденского капельмейстера, и, во-вторых, в том, что я занялся такими художественно-артистическими проектами, выполнение которых стояло в прямом противоречии со всем нашим современным театральным укладом.
Я приступил к обработке «Смерти Зигфрида». Мечту об этом произведении я лелеял давно, не думая ни о дрезденском, ни о другом каком-нибудь придворном театре. Я стремился только к одному: заняться делом, которое окончательно вывело бы меня из бессмысленного положения. Эдуард Девриент, единственный человек, с которым я делился мыслями о театре и драматическом искусстве, так как с Рёкелем разговаривать о подобных вещах было абсолютно невозможно, был поражен, когда я прочел ему законченный стихотворный текст. Он понял, что отныне я отказываюсь от всяких надежд на поддержание каких бы то ни было связей с современным театром, и, конечно, не мог этого одобрить. Девриент утешал себя мыслью, что в конце концов и эта вещь окажется не слишком непонятной и неисполнимой на сцене. Насколько серьезно он отнесся к ней, видно из следующего.
Девриент указал на одну ошибку: по его мнению, я чересчур мало считаюсь с публикой и напрасно полагаю, что из кратких эпических намеков она извлечет все необходимое для уразумения сущности драмы. Он указал, что для понимания враждебного конфликта между Зигфридом и Брюнгильдой надо было бы обрисовать их истинные, прежние, ничем не омраченные отношения. Дело в том, что я начинал «Смерть Зигфрида» с тех самых сцен, которыми ныне открывается первое действие «Гибели богов»[81]81
Название вагнеровской музыкальной драмы «Götterdämmerung», известной нам сегодня как «Гибель богов», в России довольно долго переводили как «Закат богов», или «Сумерки богов». Последний вариант является гораздо более правильным и в философском, и непосредственно в переводческом смысле: нем. Dämmerung буквально переводится как «сумерки, вечерние сумерки, рассвет, предрассветный полумрак», т. е. это и закат, и рассвет одновременно. Ведь если бы Вагнер хотел подчеркнуть трагическую составляющую сюжета всей своей тетралогии, он бы напрямую использовал в названии «Untergang» – гибель, или «Tod» – смерть. Но он использовал «Dämmerung», а значит, переводить название музыкальной драмы как «Гибель богов» никак нельзя. Это значит не понимать глубинный скрытый смысл, заложенный в ней композитором: смерть одновременно является возрождением. Обращаем внимание на то, что в настоящем издании мы будем далее неукоснительно придерживаться в наименовании вагнеровской драмы варианта «Сумерки богов».
[Закрыть]. Все, что до этого произошло между Зигфридом и Брюнгильдой, я разъяснял с помощью лирико-эпического диалога между покинутой супругой и проносящимися мимо ее скалы валькириями. Указание Девриента натолкнуло меня тут же, к моему собственному удовлетворению, на создание тех сцен, которые ныне составляют пролог ко всей драме.
227
В этой атмосфере между мной и Э. Девриентом складывались все более и более приятельские отношения. Часто приглашал он к себе избранное общество, и на этих собраниях читались вслух драматические произведения. Я бывал на них и, к удивлению своему, убедился, что он очень даровитый чтец, хотя на сцене я не замечал за ним этой особенности. С другой стороны, для меня было утешением сознание, что я могу свободно говорить об испортившихся отношениях к генеральному интенданту, что здесь меня всегда поймут. Девриент считал необходимым предупредить окончательный разрыв, но надежд на успех у него было мало.
С наступлением зимы королевский двор опять вернулся в город, и как только участились его соприкосновения с театром, до меня неоднократно стали доходить от высочайших особ выражения недовольства моей капельмейстерской деятельностью. Один раз королеве показалось, что я «скверно дирижировал» «Нормой», другой раз – что в «Роберте-Дьяволе» я «неверно отбивал такт». Фон Люттихау считал своей обязанностью сообщать мне обо всех этих выражениях неудовольствия, и само собой разумеется, что обмен мнениями при этом не мог поддерживать между нами хороших отношений.
Однако мы еще кое-как ладили. Крайних мер по отношению ко мне принимать не решались, так как все кругом было охвачено страстным беспокойством. Во всяком случае реакция, бравшая верх во всех областях жизни, не была еще настолько уверена в своей полной победе, чтобы окончательно выступить открыто вперед. Так, например, генеральная дирекция не чинила музыкантам никаких препятствий, когда они задумали организовать общество для защиты своих художественно-артистических и гражданских интересов. Особенно активную деятельность проявил по этому случаю молодой музыкант Теодор Улиг[82]82
Улиг Теодор (Uhlig; 1822–1853), немецкий скрипач, композитор и музыкальный критик; незаконный сын Фридриха Августа II Саксонского. Получил музыкальное образование в Дессау. С 1841 г. являлся скрипачом Королевской придворной капеллы в Дрездене. В качестве музыкального критика писал статьи преимущественно для Neue Zeitschrift für Musik. Познакомившись с Р. Вагнером, стал одним из его ближайших друзей и надежным помощником (в частности, переложил клавираусцуг «Лоэнгрина»). После Дрезденского восстания 1849 г. бежал в Париж. Впоследствии несколько раз посещал Вагнера в Цюрихе. Скончался от туберкулеза. Композиторское наследие Улига насчитывает 84 произведения, среди которых симфонии, зингшпили, камерные сочинения и песни. Кроме того, в конце жизни Улиг опубликовал свои музыковедческие работы: Die Wahl der Taktarten; Die gesunde Vernunft und das Verbot der Fortschreitung in Quinten; Druckfehler in den Symphonie-Partituren Beethovens. В период с 1849 по 1853 г. Улиг вел с Вагнером интенсивную переписку; сохранились около 100 писем Вагнера к Улигу, опубликованных в сборнике Richard Wagner's Briefe an Theodor Uhlig, Wilhelm Fischer, Ferdinand Heine (Leipzig, 1888).
[Закрыть]. Это был скрипач лет двадцати с необыкновенно нежными, интеллигентными и благородными чертами лица, выделявшийся из среды своих товарищей серьезным, спокойным, твердым характером. Мое внимание он обратил на себя тем, что выказал тонкое чутье и широкие музыкальные познания. Убедившись в его пытливости и необыкновенном стремлении раздвинуть свой умственный горизонт, я избрал его в спутники на моих прогулках. Рёкель не принимал в них больше никакого участия.
Улиг уговорил меня посетить общество капеллы, принять участие в его делах, внести оживление в его работу и оплодотворить его дух. На одном из таких заседаний я познакомил напряженно слушавшую меня аудиторию с отклоненным год тому назад генеральной дирекцией проектом реформы капеллы, с моими воззрениями и планами на эту тему. Однако я счел необходимым тут же заявить, что на содействие администрации я потерял всякую надежду, что следует решительно взять инициативу в свои руки.
Мое предложение было встречено с энтузиазмом. Люттихау, не препятствовавший, как я говорил уже, демократически настроенным музыкантам в организации общества, озаботился, однако, чтобы на его собраниях присутствовали шпионы. Среди них особенно выделялся протежируемый дирекцией и ненавистный всей капелле горнист Леви [Levy]. Естественно поэтому, что фон Люттихау немедленно было сообщено о моем выступлении, причем смысл его был искажен.
Люттихау решил, что пришел момент проявить свою власть по отношению ко мне. Я был вызван к нему официальным письмом, и здесь он дал волю своему долго сдерживаемому гневу. Между прочим, я узнал, что он осведомлен о проекте театральной реформы, поданном министру. Я догадался об этом по дрезденскому простонародному выражению, которое он употребил и которого до того мне не приходилось слышать. Он сказал, что «в гробу видал»[83]83
В оригинале «an den Laden gelegt», что дословно можно перевести как «положенный в гроб» (нем.).
[Закрыть] меня в деле управления театром. Я не сдержался и в свою очередь высказал свои взгляды на сложившиеся между нами отношения. Люттихау стал грозить, что пожалуется на меня королю и будет требовать моего удаления, а я с величайшим спокойствием заявил, что предоставляю ему поступать, как ему заблагорассудится. Полагаясь на справедливость короля, я уверен, что будет выслушан не только обвинитель, но и обвиняемый. Я объяснил ему, что такой исход был бы для меня наиболее желателен, так как я не вижу другого способа высказаться перед королем не только по личному поводу, но по поводу театра и искусства вообще. Это опять-таки не понравилось фон Люттихау, и он спросил, как же в таком случае уладить наши отношения, раз я откровенно заявляю, что «дело дрянь»[84]84
В оригинале «Hopfen und Malz verloren»; дословный перевод «потерянный солод и хмель» (нем.). Устойчивое идиоматическое выражение.
[Закрыть]. Мы закончили нашу конференцию, оба пожимая плечами.
Результат не мог, конечно, удовлетворить бывшего моего доброжелателя. Он обратился к рассудительности и умеренности Эдуарда Девриента, прося, чтобы тот помог нам прийти к какому-нибудь соглашению. Девриент, несмотря на всю свою серьезность, после переговоров со мною, смеясь, должен был признать, что добиться здесь какого-нибудь результата невозможно. А так как я твердо заявил, что не намерен отныне принимать участие в обсуждении театральных дел, то господину интенданту ничего не оставалось, как, полагаясь на собственную мудрость, вести дело самому.
228
Немилость двора и дирекции отражалась, конечно, на моих делах, пока судьбе было угодно, чтобы я оставался дрезденским капельмейстером. Управление организованными мной в прошедшую зиму оркестровыми концертами было передано Райсигеру, и они немедленно приняли шаблонный характер обычных музыкальных вечеров. Интерес публики заметно упал, и лишь с трудом удалось обеспечить их дальнейшее существование. Принятия вновь на сцену «Летучего Голландца» я так и не добился, несмотря на то что созревший талант Миттервурцера представлял для этой оперы превосходную силу. Племянница моя Иоганна, которой я предназначал роль Сенты, находила эту партию для себя неподходящей: она не требовала блестящих нарядов. Иоганна предпочитала «Цампу» и «Фаворитку», которые теперь, благодаря ее новому покровителю, бывшему энтузиасту «Риенци» Тихачеку, ставились очень часто. Для участия в них дирекция доставляла ей каждый раз по три блестящих костюма.
Вообще эти два «матадора» дрезденской оперы заключили оборонительный союз против моего ригоризма[85]85
Ригоризм (от лат. rigor – «твёрдость, строгость»), неукоснительное проведение какого-либо принципа в поведении или мировоззрении, исключающее любые компромиссы.
[Закрыть] в составлении репертуара, что и выразилось, к полному моему посрамлению – постановкой доницеттиевской «Фаворитки», которую я некогда аранжировал в Париже для Шлезингера. Моя племянница находила, что главная партия подходит к ее голосовым средствам, и опиралась при этом на мнение своего отца. Я всеми силами противился этой постановке. Но когда выяснились мои нелады с дирекцией, мое желание оказывать влияние на ход театрального дела, наконец, немилость ко мне двора, решено было использовать момент и заставить меня же дирижировать этой отвратительной оперой, так как наступила как раз моя очередь.
Моим главным занятием в королевском театре сделалось теперь дирижирование «Мартой» Флотова. Публику эта опера привлекала мало, но она была удобна для постановки и потому крепко держалась в репертуаре. И вот, оглянувшись на результаты протекших шести лет деятельности в Дрездене, я не мог не прийти к унизительной мысли, что, несмотря на все мои усилия, я не достиг ничего. Я отчетливо сознавал, что если я сейчас покину Дрезден, здесь не останется от всей моей работы ни следа. По многим признакам не трудно было понять, что если бы дело дошло до короля, если бы мы оба, я и генерал-интендант, предстали перед ним с нашими жалобами и объяснениями, то предпочтение все же было бы оказано придворному человеку, хотя бы во имя последовательности официозного духа.
Еще раз, в Вербное воскресенье нового 1849 года очередной концерт доставил мне глубокое удовлетворение. Чтобы обеспечить себе хороший сбор, капелла прибегла к Девятой симфонии Бетховена. Были приложены все усилия сделать концерт возможно более удачным. Публика отнеслась к нему с большой живостью. На генеральной репетиции тайно от полиции присутствовал Михаил Бакунин[86]86
Бакунин Михаил Александрович (1814–1876), русский революционер, идеолог анархизма, панславизма и народничества. Приветствовал Польское восстание 1830–1831 гг. В 1840 г. покинул Россию, где был близок с В. Г. Белинским, А. И. Герценом и Н. П. Огаревым; жил в Германии, Швейцарии и Франции и примкнул к левым гегельянцам. 17 ноября 1847 г. в Париже на собрании в память Польского восстания произнес пламенную речь, в которой предсказывал неизбежность революции и от имени передовой России призывал поляков к союзу с целью свергнуть русского царя и освободить всех славян. В 1848 и 1849 гг. вышло два воззвания Бакунина к славянам, в которых он настаивал на сближении с немецким и венгерским народами и создании славянской федерации. После поражения Дрезденского восстания был арестован, обвинен в государственной измене и приговорен к смертной казни. Впоследствии смертная казнь была заменена пожизненным заключением. Вскоре саксонское правительство выдало его Австрии, где он был в 1851 г. вторично осужден на смертную казнь за участие в Пражском восстании, но приговор и на этот раз заменили на пожизненное заключение. В этом же году австрийское правительство выдало Бакунина России, где он отбывал заключение в Алексеевском равелине Петропавловской крепости (1851–1854 гг.) и в Шлиссельбургской крепости (1854–1857 гг.). В заключении написал одно из своих самых известных произведений – «Исповедь». В 1857 г. после прошения Александру II, отправлен на поселение в Сибирь, откуда бежал в 1861 г. в Лондон. В 1862–1863 гг. принимал участие в втором польском восстании. В 1864–1868 гг. жил в Италии, где организовал целый ряд социалистических организаций. В 1865–1866 годах написал свой программный документ – «Революционный катехизис». В 1868 г. вступил в основанный К. Марксом I Интернационал. Однако, находясь на позициях анархизма, выступал против основных положений государственности марксистской теории. В 1872 г. Бакунин был исключен из состава Интернационала. В 1872–1876 гг. жил в Лугано и Локарно. Самое значительное из сочинений Бакунина, «Государственность и анархия. Борьба двух партий в интернациональном обществе рабочих», было издано в 1874 г.
Очень часто влияние Бакунина на Вагнера излишне преувеличивают. Сам Бакунин отзывался о Вагнере довольно характерно: «Что касается Вагнера, я сразу признал в нем фантазера, и хотя с ним беседовал много о политике, но никогда с ним не связывался для совместных действий» (Материалы для биографии М. Бакунина. Т. 1–3. Ред. и примеч. Вяч. Полонского. М.—П.(Л.), 1923–1933. Т. 2. С. 50).
[Закрыть]. По окончании концерта он безбоязненно прошел ко мне в оркестр и громко заявил, что если бы при ожидаемом великом мировом пожаре предстояло погибнуть всей музыке, мы должны были бы с опасностью для жизни соединиться, чтобы отстоять эту симфонию. Через несколько недель после концерта на улицах Дрездена в самом деле появились признаки надвигающегося «мирового пожара», и Бакунин, с которым я еще до того странным и необыкновенным образом завязал близкие сношения, должен был сыграть тут роль оберфейерверкера.
229
Заинтересовался я этим необыкновенным человеком уже давно. Много лет назад имя его всплыло предо мной с газетных страниц в сочетании с какими-то необыкновенными обстоятельствами. Он выступил в Париже на одном из польских собраний с заявлением, что не придает никакого значения различию между поляком и русским, что важно лишь одно: хочет ли человек быть свободным или нет. Впоследствии я узнал от Георга Гервега[87]87
Гервег (Хервег) Георг Фридрих Рудольф Теодор (Herwegh; 1817–1875), немецкий поэт и публицист. Посещал латинскую школу в Балингене. В 1831–1835 гг. учился в протестантской семинарии (Evangelische Seminar). В 1835 г. изучал право в Тюбингенском университете, откуда был исключен в 1836 г. В 1839 г. был вынужден бежать в Швейцарию, т. к. ему угрожала принудительная вербовка в армию. Здесь начал серьезную литературную карьеру. В 1841 г. вышел в свет первый том знаменитых «Стихов живого человека» (Gedichte eines Lebendigen). Стихи Гервега очень высоко были оценены, в частности Г. Гейне. Осенью 1842 г. совершил поездку по Германии и познакомился с К. Марксом. Вскоре близился с М. А. Бакуниным и А. И. Герценом. В это время Гервег сотрудничал с самым радикальным печатным органом Германии – «Рейнской газетой» (Rheinische Zeitung; также Neue Rheinische Zeitung). Вскоре он заслужил в Германии славу национального героя. В 1843 г. переехал с К. Марксом, и А. Руге в Париж, где сотрудничал с издаваемом ими Deutch-Französische Jahrbücher («Немецко-французском ежегоднике»). Тогда же вышел в свет второй том «Стихов живого человека». После Февральской революции в Париже в 1848 г. Гервег был избран президентом Республиканского комитета и председателем Германского демократического легиона (Deutschen Demokratischen Legion). Вопреки всем возражениям К. Маркса в марте 1848 г. Гервег во главе вооруженного отряда радикально настроенных повстанцев поспешил на помощь революционерам в Бадене. 27 апреля Германский Демократический Легион потерпел поражение, а Гервегу пришлось вновь бежать в Швейцарию. В 1850-х гг. дом Гервега в Цюрихе был местом встречи для таких людей, как Р. Вагнер, Г. Земпер и Ф. Лист. В 1863 г. поэт написал гимн (Das Bundeslied) для Всеобщего германского рабочего союза (Allgemeinen Deutschen Arbeitervereins), ставший одним из лучших образцов политической поэзии.
[Закрыть], что, происходя из родовитой семьи, он отказался от всяких личных средств и, оставшись на бульваре с двумя франками в кармане, тут же отдал их нищему: ему казалось мучительным чувствовать себя связанным с прежней жизнью и сознавать себя сколько-нибудь обеспеченным.
О пребывании его в Дрездене сообщил мне однажды Рёкель, в то время совершенно «одичавший». Он приглашал меня отправиться на квартиру, где укрывался Бакунин, и познакомиться с ним лично. После пражских летних событий 1848 года, после заседаний славянского конгресса Бакунина преследовало австрийское правительство. Он бежал в Дрезден, не желая чересчур удаляться от Богемии. Особенное подозрение вызвал он в Праге тем, что чехов, искавших в России опору против ненавистной им германизации, призывал защищаться огнем и мечом против тех же русских, против всякого народа, выступающего под знаменем деспотизма, под жезлом неограниченной державности. Одних этих поверхностных сведений было достаточно, чтобы во всяком немце рассеять по отношению к нему национальное предубеждение и даже привлечь к нему общие симпатии.
Когда я впервые увидел Бакунина у Рёкеля, в ненадежной для него обстановке, меня поразила необыкновенная импозантная внешность этого человека, находившегося тогда в расцвете тридцатилетнего возраста. Все в нем было колоссально, все веяло первобытной свежестью. Он ничем не показывал, что ценит знакомство со мной, так как, по-видимому, людей, живущих интересами духа, он ставил невысоко, ища натур, способных отдаться делу с безоглядной активностью. Как я впоследствии убедился, это было скорее теоретическое построение его ума, чем живое личное чувство: чересчур много он говорил об этом. В спорах Бакунин любил держаться метода Сократа. Видимо, он чувствовал себя прекрасно, когда, растянувшись на жестком диване у гостеприимного хозяина, мог дискутировать с людьми самых разных убеждений о задачах революции. В этих спорах он всегда оставался победителем. С радикализмом его аргументов, не останавливавшихся ни перед какими затруднениями, выражаемых притом с необычайной уверенностью, справиться было невозможно.
Он отличался необыкновенной общительностью. Уже в первый вечер нашего знакомства рассказал он мне всю историю своей жизни. Будучи русским офицером знатного происхождения, он страдал от бессмысленного гнета военной службы. Сочинения Руссо произвели на него глубокое впечатление, и он под предлогом отпуска бежал в Германию. В Берлине, как дикарь, возжаждавший культуры, он набросился на изучение философии. Здесь в то время главенствовала система Гегеля. Он так быстро освоился с нею, что, ни на шаг не отступая от гегелевской диалектики, приводил в замешательство самых выдающихся ее последователей. Справившись, по его выражению, с «философией в себе», он отправился в Швейцарию, где занялся пропагандой коммунизма. Затем через Францию и Германию он опять вернулся к границам славянского мира. Считая этот мир наименее испорченным цивилизацией, он отсюда ждал возрождения человечества. Свои надежды он основывал на русском национальном характере, в котором ярче всего сказался славянский тип. Основной чертой его он считал свойственное русскому народу наивное чувство братства. Рассчитывал он и на инстинкт животного, преследуемого человеком, – на ненависть русского мужика к его мучителям, к дворянам. В русском народе, по его словам, живет не то детская, не то демонская любовь к огню, и уже Ростопчин[88]88
Ростопчин Федор Васильевич (1763–1826), граф (с 1799 г.), русский государственный деятель. 29 мая 1812 г. был назначен военным губернатором Москвы с управлением по гражданской части Московской губернии, 17 июля назначен главнокомандующим в Москве. Предполагаемый виновник московского пожара 1812 г.; якобы принял решение об уничтожении города, чтобы тот не достался Наполеону. Однако в собственном сочинении «Правда о Московском пожаре» (1823 г.) Ростопчин категорически отрицает свою причастность к пожарам.
[Закрыть] построил на этом свой план защиты Москвы при нашествии Наполеона. В мужике цельнее всего сохранилась незлобивость натуры, удрученной обстоятельствами. Его легко убедить, что предать огню замки господ со всеми их богатствами – дело справедливое и богоугодное. Охватив Россию, пожар перекинется на весь мир. Тут подлежит уничтожению все то, что, освещенное в глубину, с высоты философской мысли, с высоты современной европейской цивилизации, является источником одних лишь несчастий человечества. Привести в движение разрушительную силу – вот цель, единственно достойная разумного человека.
Развивая свои ужасные идеи и заметив, что мои глаза страдают от резкого света, Бакунин целый час держал, несмотря на мое сопротивление, свою широкую ладонь, закрывая меня от лампы. Разрушение современной цивилизации – идеал, который наполнял его энтузиазмом. Он говорил лишь об одном: как для этой цели использовать все рычаги политического движения, и его планы нередко вызывали у окружающих веселые иронические замечания. К нему приходили революционеры всевозможных оттенков. Ближе всего ему, конечно, были славяне, так как их он считал наиболее пригодными для борьбы с русским деспотизмом. Французов, несмотря на их республику и прудоновский социализм, он не ставил ни во что. О немцах он со мной никогда не разговаривал. К демократии, к республике, ко всему подобному он относился безразлично, как к вещам несерьезным.
Когда говорили о перестройке существующих социальных основ, он обрушивался на возражающих с уничтожающей критикой. Помню, как один поляк, испуганный его теорией, сказал, что должна же быть хоть какая–нибудь государственная организация, которая могла бы обеспечить человеку возможность пользоваться плодами трудов своих. Бакунин ответил: «Тебе придется, стало быть, огородить свое поле и создать полицию для его охраны». Поляк сконфуженно замолчал. Устроители нового мирового порядка найдутся сами собой, говорил он нам в утешение. Теперь необходимо думать только о том, как отыскать силу, готовую все разрушить. Неужели, спрашивал он, кто-нибудь из нас безумен настолько, что надеется уцелеть в пожаре всеобщего развала. Представим себе, что весь европейский мир, с Петербургом, Парижем и Лондоном, сложен в один костер. Можно ли думать, что люди, которые зажгут его, начнут потом строить на его обломках? Тем, кто заявлял о своей готовности пожертвовать собой, он отвечал возражением, производившим сенсацию, что не в тиранах дело, что все зло – в благодушных филистерах. Типом такого филистера он представлял себе протестантского пастора. Он не мог допустить, чтобы немецкий пастор был в состоянии стать истинным человеком. Он поверил бы этому только в том случае, если бы тот самолично предал огню все свое поповское достояние, свою жену и детей.
230
Все эти ужасные речи смущали особенно потому, что с другой стороны Бакунин представлялся человеком, относившемся ко всему с тонкой и нежной чуткостью. Мои отчаянные беспокойства об искусстве, мои идеальные стремления в этой области были ему понятны. Но он отклонял всякую попытку с моей стороны ближе познакомить его с моими задачами. О работе над «Нибелунгами» он не хотел слышать ничего. Под влиянием Евангелия я набросал для идеальной сцены будущего трагедию под названием «Иисус из Назарета» [Jesus von Nazareth]. Бакунин просил меня пощадить его и не знакомить с этой вещью. Но так как мне все же удалось устно передать ему сущность моего замысла, он пожелал мне успеха, но усиленно просил, чтобы Иисуса я обрисовал человеком слабым. Что касается музыки, он советовал при композиции варьировать лишь один текст: пусть тенор поет – «Обезглавьте его!», сопрано – «Повесьте его!», а неумолкаемо гудящий бас – «Сожгите, сожгите его!» Однажды мне удалось уговорить его прослушать первые сцены «Летучего Голландца». Я играл и пел, и этот страшный человек обнаружил себя тут с совершенно неожиданной стороны. Он слушал музыку внимательнее всех других. А когда я сделал перерыв, он воскликнул: «Как прекрасно!» И просил играть еще и еще.
Так как ему приходилось вести печальную жизнь скрывающегося от преследований беглеца, я иногда зазывал его вечером к себе. Жена подавала к ужину нарезанную мелкими кусками колбасу и мясо, и вместо того чтобы, по саксонскому обычаю, экономно накладывать их на хлеб, он сразу поглощал все. Заметив ужас Минны, я осторожно стал поучать его, как у нас едят это блюдо. На это он ответил с улыбкой, что поданного на стол достаточно, что, хотя он чувствует свою вину, ему надо позволить справиться с блюдом по-своему. Не нравилось мне также, как он пил вино из небольшого стакана. Вообще он не одобрял этого напитка. Ему была противна та филистерская медленность, с какой благодушный обыватель напивается допьяна, поглощая вино маленькими дозами. Хороший стакан водки приводит к той же цели быстро и решительно. Ненавистнее всего были для него рассчитанная умеренность, умышленно медленный темп наслаждения. Истинный человек стремится только к самому необходимому удовлетворению своих потребностей. Существует только одно наслаждение, достойное человека: любовь.
231
Эти и другие экстравагантные черты показывают, что в Бакунине антикультурная дикость сочеталась с чистейшим идеализмом человечности. Мои впечатления от него постоянно колебались между невольным ужасом и непреодолимой симпатией. Я часто брал его с собой на свои одинокие прогулки, и так как здесь он мог не бояться своих преследователей, он охотно принимал такие приглашения, нуждаясь в каком-нибудь моционе. Все попытки ближе обрисовать перед ним цель моих эстетических стремлений оставались бесплодными, так как мы не могли выйти за пределы чисто словесных дискуссий. Мои идеи казались ему чересчур запутанными. Он утверждал, что исходя из потребностей гнусной действительности нельзя творить законов для будущего: будущее должно вырасти из совершенно других условий общественности.
Так как каждый разговор он неуклонно сводил к разрушению, то я обратился к этому удивительному человеку с вопросом, как он думает приступить к делу. Тут обнаружилось, как я уже догадывался раньше и как это выяснилось теперь с полною отчетливостью, что все у него построено на произвольных предположениях. С моими планами организации искусства будущего я рисовался ему человеком непрактичным, витающим в облаках. Но оказалось, что и его проекты относительно неизбежного разрушения существующих культурных учреждений по меньшей мере так же мало основательны, как мои. Можно было подумать, что Бакунин является центром универсальной конспирации.
Но вот выяснилось, что его практическая задача сводится лишь к замыслу вызвать новое революционное брожение в Праге, причем вся надежда в этом отношении возлагалась на организацию нескольких студентов. Когда ему показалось, что час восстания настал, он однажды вечером начал готовиться к небезопасному для него переезду в Прагу, раздобыв паспорт английского купца. Ему пришлось остричь и обрить свои великолепные кудри и бороду и придать себе филистерски культурный вид. Так как пригласить парикмахера нельзя было, Рёкель принял дело на себя. Операция эта была произведена в присутствии небольшого кружка знакомых, тупой бритвой, причинявшей величайшие муки. Пациент сохранял невозмутимое спокойствие. Отпустили мы Бакунина в полной уверенности, что живым больше его не увидим. Но через неделю он вернулся обратно, убедившись на месте, как легкомысленны были доставленные ему сведения о положении дел в Праге: там к его услугам оказалась кучка полувзрослых студентов. Рёкель добродушно посмеивался над ним, и отныне он стяжал у нас славу революционера, погруженного в конспирацию только с теоретической стороны.
Приблизительно то же, что с пражскими студентами, вышло у него впоследствии и с русским народом. Все его предположения оказались ни на чем не основанными, произвольными, идущими из теоретических обобщений относительно существа предмета. Я пришел к убеждению, что слава чрезвычайно опасного человека, которой он был окружен в широких европейских кругах, вытекала из теоретической пропаганды его воззрений, а не из его практической работы на почве действительной жизни. Но я имел возможность убедиться, что в его личном поведении не было никаких эгоистических расчетов, как это часто бывает среди людей, которые несерьезно относятся к своим собственным теориям. Это скоро обнаружилось в дни рокового восстания в мае 1849 года.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?