Текст книги "Моя жизнь. Том II"
![](/books_files/covers/thumbs_240/moya-zhizn-tom-ii-128494.jpg)
Автор книги: Рихард Вагнер
Жанр: Изобразительное искусство и фотография, Искусство
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 10 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
При крайней экспансивности, какой я отличался в те годы, и ненависти ко всякой духовной тирании я принял такое решение, не колеблясь ни минуты. Я ответил Гансу подробным письмом, в котором указывал на то, какой серьезный шаг он собирается сделать. Что дело шло не только о выборе карьеры, но о решительном перевороте во всей его внутренней жизни, было ясно из полного отчаяния, растерянного тона его письма. Протягивая ему руку помощи, я написал, что на его месте никогда бы не отказался от дружеской поддержки, если бы почувствовал стихийное, непреодолимое желание избрать карьеру артиста, что я предпочел бы самые тяжелые лишения, лишь бы не идти путем, который не отвечает моим склонностям. Поэтому я советую ему принять окончательное решение. Если, вопреки запрещению отца, он хочет приехать ко мне, то пусть по получении настоящего письма исполнит свое намерение, не считаясь ни с чем.
Карл Риттер был прямо счастлив, когда я передал ему письмо с поручением отвезти его в усадьбу Бюловов, где жил Ганс. Прибыв туда, он вызвал своего друга и, отправившись с ним на прогулку, передал ему письмо. Прочтя его, Ганс с места в карьер, в отвратительную, суровую, холодную погоду, решил пешком отправиться в Цюрих, так как ни у него, ни у его друга не было совершенно денег. И вот в один прекрасный день, промокшие и забрызганные грязью, они явились ко мне, совершив путешествие, полное разных приключений. Риттер сиял радостью по поводу удавшегося побега Ганса из дома отца, а молодой Бюлов казался потрясенным до глубины души. Я понял, что на мне лежит глубокая и серьезная ответственность. Болезненная возбужденность Ганса вызвала во мне искреннее сочувствие, и отныне наша дружба была скреплена на долгие годы.
255
Прежде всего я постарался вселить в Бюлова бодрость и светлые надежды на будущее. Материальные затруднения были скоро устранены. На тех же условиях, как и Карл, Ганс заключил контракт с дирекцией театра. Оба получали отныне небольшое жалованье, мое же поручительство за молодых музыкантов оставалось в прежней силе. Бюлову сразу пришлось взяться за дирижирование каким-то фарсом с музыкой. Не просмотрев ни разу нот, он с таким одушевлением и уверенностью повел за собой оркестр, что, к великому своему удовольствию, я сразу убедился в несомненной талантливости нашего новоиспеченного дирижера. Зато мне было очень трудно рассеять угнетенное состояние духа Карла, вызванное сознанием своей полной непригодности к практической музыкальной деятельности, на которую, по-видимому, он возлагал большие надежды. С тех пор я стал замечать какую-то робкую сдержанность и скрытую антипатию по отношению ко мне у этого юноши, замечательно одаренного во всем, что не касалось музыки. Но было совершенно невозможно сохранить за Карлом его пост капельмейстера и поручить ему дирижировать каким-либо спектаклем.
С другой стороны, возникли неожиданные затруднения и для Бюлова. Дело в том, что директор оперы, которому очень хотелось, чтобы я и впредь выступал в его театре дирижером, всячески старался заставить меня появиться за капельмейстерским пультом. Действительно, я дирижировал у него еще несколько раз, отчасти из желания возбудить интерес публики к сравнительно недурной труппе, отчасти для того, чтобы на собственном примере показать юным друзьям, особенно богато одаренному Бюлову, в чем заключается искусство оперного капельмейстера. Вскоре Ганс так хорошо стал справляться со своей задачей, что с чистой совестью я мог сложить с себя обязательство заменять его в случае каких-либо музыкальных неудач, о чем я и заявил директору театра. Одна молодая певица, избалованная моими похвалами, различными придирками старалась довести Бюлова до того, чтобы он сам передал свою капельмейстерскую палочку мне. Когда мы разобрались, в чем дело, и мне немало пришлось по этому поводу сердиться и нервничать, мы после двухмесячной деятельности Ганса в качестве дирижера по соглашению с дирекцией расторгли контракт, сделавшийся для нас источником величайших неприятностей. Так как в это время Бюлову было предложено место музикдиректора в Сен-Галлене, то в надежде на будущее я отпустил обоих молодых людей искать счастья в соседнем городе.
Эдуард фон Бюлов благоразумно покорился решению сына, сохраняя в душе тяжелое чувство по отношению ко мне. На мое письмо, в котором я оправдывался перед ним в своем поведении, он не ответил, но приехал, как я узнал, на свидание с сыном в Цюрих с целью помириться с ним. В течение немногих зимних месяцев, которые молодые люди провели в Сен-Галлене, я несколько раз приезжал туда, чтобы повидаться с ними. Карл снова потерпел неудачу с глюковской увертюрой к «Ифигении». Я нашел его погруженным в мрачные мысли, совершенно ушедшим от всякой практической работы, охваченным тяжелыми чувствами, тогда как Ганс был весь поглощен своей деятельностью, несмотря на отвратительный состав труппы, ужасный оркестр, плохое театральное помещение и вообще, несмотря на отталкивающие условия, среди которых ему приходилось работать. Когда я увидел печальную обстановку Сен-Галленского театра, мы решили, что Ганс вполне доказал свою способность капельмейстера, что он обладает всеми качествами, необходимыми для практической деятельности дирижера. Теперь необходимо было найти для него такой пост, который давал бы возможность плодотворно применить его музыкальные дарования. Бюлов сообщил мне, что отец имел в виду снабдить его рекомендациями к барону фон Пойслю[159]159
Фон Пойсль Иоганн Непомук (von Poißl, 1783–1865), барон, немецкий композитор и театральный деятель. С декабря 1800 года учился на философском факультете университета Людвига-Максимилиана (Ludwig-Maximilians-Universität) в Ландсхуте. Одновременно брал уроки вокала и композиции. В 1805 г. переехал в Мюнхен. Первый успех в качестве оперного композитора пришел к нему в 1808 г. с постановкой оперы «Антигона» (Antigonus). В 1812 г. была с успехом поставлена следующая опера, «Оттавиано в Сицилии» (Ottaviano in Sicilia). В июне 1814 г. опера фон Пойсля на сюжет трагедии Ж. Расина «Аталия» (Athalia) была признана «национальной большой оперой». Следующий успех принесла композитору опера «Состязание в Олимпии» (Der Wettkampf zu Olympia), поставленная в апреле 1815 г. В сентябре 1823 г. Пойсль занял должность второго интенданта Придворного театра в Мюнхене; в мае 1824 г. – интенданта королевских придворных и национальных театров; в июне 1825 г. – интенданта Придворного музыкального театра. Среди других произведений Пойсля следует отметить оперы: Dir wie mir (1816); Nittetis (1817); Issipile (1818); Die Princessin von Provence (1825); Der Untersberg (1829); Zayde (1843).
[Закрыть], тогдашнему интенданту Мюнхенского придворного театра. Но в дело опять вмешалась его мать, настаивая на том, чтобы для дальнейшего усовершенствования сын был послан в Веймар к Листу, чему я только мог от души сочувствовать. С искренней радостью я написал моему другу письмо, в котором горячо рекомендовал молодого Бюлова, дальнейшая судьба которого чрезвычайно меня волновала. На Пасхе 1851 года он покинул Сен-Галлен и на долгое время переехал в Веймар, выйдя, таким образом, из-под моей опеки. Риттер остался в своем меланхолическом уединении, не решаясь возвратиться в Цюрих, с которым у него были связаны неприятные воспоминания о первых его неудачах. Он продолжал жить в Сен-Галлене.
256
Более интересные художественные впечатления доставил мне приезд обоих друзей на зиму в Цюрих, где Бюлов выступил в качестве виртуоза на рояле на одном из концертов Музыкального общества. На этом концерте, к своему личному удовольствию и радости друзей, я дирижировал бетховенской симфонией. Дело в том, что дирекция общества вновь обратилась ко мне с просьбой принять участие в устраиваемых ею концертах. Так как постоянный оркестр был очень слаб, то я дал согласие лишь при условии, что будут дополнительно приглашены хорошие музыканты, главным образом для усиления группы струнных; причем мое участие в концертах обыкновенно ограничивалось дирижированием какой-либо бетховенской симфонией. На разучивание с оркестром выбранной мной для концерта симфонии я требовал каждый раз предоставления мне не менее трех репетиций. На эти репетиции съезжались музыканты из соседних городов, и потому все концерты общества при моем участии приобретали особенную торжественность. Кроме того, для прохождения одной только симфонии в мое распоряжение была предоставлена вся репетиция, и я имел достаточно времени, чтобы добиться тонкой нюансировки при исполнении Бетховена, произведения которого не представляли для музыкантов каких-либо особых затруднений в техническом отношении. Благодаря этому я достиг полной свободы в передаче оркестру своих намерений, чего мне до тех пор за все время моей дирижерской карьеры ни разу не удалось добиться.
То неожиданно сильное впечатление, какое произвели в моем исполнении симфонии, наполнило меня особенным энтузиазмом. В самом оркестре я открыл несколько действительно талантливых музыкантов, которые охотно подчинялись моим указаниям и скоро научились исполнять их совершенно так, как я этого от них требовал. Среди них упомяну о Фрисе [Fries], которого я посадил на место первого гобоя. С ним я разучил его чрезвычайно важную в бетховенских симфониях партию так тщательно, как если бы дело шло о вокальном соло. Действительно, на концерте, когда исполнялась с-moll’ная симфония, он провел адажио первой части с таким проникновенным выражением, какого я никогда не слыхал при передаче этого места. Впоследствии, когда я отказался от дальнейшего участия в концертах общества, этот странный человек бросил свою деятельность оркестрового музыканта и открыл нотную торговлю.
Затем в лице Отт-Имхофа[160]160
Отт-Имхоф Ганс Конрад (Ott-Imhof; 1796–1859), швейцарский промышленник и дирижер. С 1845 г. один из концессионеров железной дороги Цюрих – Базель. В 1846–1856 гг. директор Швейцарской северной железной дороги (с 1853 г. – Северо-Восточная железная дорога). Дирижер и член правления Музыкального общества Цюриха в 1843–1849 гг.
[Закрыть] мы имели одного из видных и богатых граждан Цюриха, любителя искусства и дилетанта, прекрасного кларнетиста, обладавшего, правда, небольшим, но очень нежным и мягким звуком. Кроме того, я должен указать еще на превосходного валторниста Бэра [Bär], поставленного мной во главе медных духовых. Благодаря ему эта группа музыкантов стала играть с особенной артистичностью. Не припомню, чтобы мне когда-либо пришлось услышать такой интенсивный и равномерный звук аккордов духовых в последней части с-moll’ной симфонии, как на концертах в Цюрихе. Такое впечатление произвела на меня в свое время передача Девятой симфонии оркестром Парижской консерватории.
Исполнение с-moll’ной симфонии возбудило энтузиазм публики, в особенности одного из моих друзей, государственного секретаря Зульцера, до тех пор совершенно равнодушного к музыке. Последний вдохновился настолько, что в ответ на какую-то враждебную мне заметку в местной газете написал целую поэтическую сатиру в духе Платена[161]161
Фон Платен-Халлермюнде Карл Август Георг Максимилиан (von Platen-Hallermünde; 1796–1835), граф, немецкий поэт и драматург. Начинал карьеру военного; в 1814 г. получил чин лейтенанта Баварской лейб-гвардии. В 1818 г. поступил в Вюрцбургский университет, где изучал философию и филологию. В 1819 г. перешел в университет Эрлангена, где начал литературную деятельность. В 1821 г. издал первый сборник стихов Ghaselen («Газели»). В этом же году вышли в свет Lyrische Blätter («Лирические листки»). В 1823 г. – Neue Ghaselen («Новые газели»); в 1825 г. – Sonette aus Venedig («Сонеты из Венеции»). Одновременно писал сатирические драмы, такие как Der gläserne Pantoffel («Хрустальный башмачок»; 1823); Der Schatz des Rampsinit («Сокровища Рампсинита»; 1824); комедию Der Turm mit den Sieben Pforten («Башня с семью воротами»; 1825). В 1826 г. Платен уехал в Италию. В 1829 г. ему принесла успех новая драма Der romantische Ödipus («Романтический Эдип»). В 1831 г. выпустил новый стихотворный сборник Polenlieder («Польские песни»). В 1832 г. вернулся в Германию, где написал драму Die Liga von Cambrai («Камбрейская лига»; 1833). Однако в 1834 г. вновь уехал в Италию; умер на Сицилии. Музыку на стихи Платена писали многие композиторы, в том числе Р. Шуман, Ф. Шуберт, И. Брамс, Х. Вольф, Э. Хумпердинк, П. Хиндемит.
Сатира Платена была направлена в первую очередь против различных романтических штампов.
[Закрыть] на моего непризванного критика.
Для участия во втором концерте общества, в котором я согласился выступить этой зимой и продирижировать «Героической симфонией», был приглашен, как уже сказано выше, в качестве пианиста Бюлов. Со свойственной ему смелостью, даже неосмотрительностью, он выбрал чрезвычайно остроумную, но трудную фортепьянную обработку увертюры к «Тангейзеру», приготовленную Листом. Своим исполнением Бюлов вызвал бурю восторгов. Меня поразила его блестящая виртуозная игра, на которую я раньше не обратил должного внимания, и она внушила мне самые прекрасные надежды на его будущее. В замечательных дирижерских и аккомпаниаторских способностях Бюлова я уже имел возможность убедиться во время его скитаний минувшей зимой, о которых я говорил коротко выше.
В Цюрихе у меня часто собирались знакомые. В конце концов мои друзья основали целый музыкальный клуб для развлечений, которые стали возможными благодаря присутствию Ганса [фон Бюлова]. На его вечерах я сам исполнял подходящие отрывки из моих опер, причем Ганс брал на себя обязанности аккомпаниатора и справлялся с ними блестяще. Пользуясь случаем, я приступил к чтению своих рукописей. В продолжение целого ряда вечеров я читал все увеличивающемуся, чрезвычайно внимательному кругу слушателей написанную мной за зиму большую книгу «Опера и драма»[162]162
Книга «Опера и драма» (Oper und Drama) была написана в течение осени 1850 – зимы 1851 гг. Изначально, в сентябре 1850 г., Вагнер собирался написать развернутую статью о состоянии современной ему оперы. В процессе работы он пришел к решению не ограничиваться рамками статьи, а написать целую книгу под названием «Сущность оперы» (Das Wesen der Oper). В итоге в середине декабря Вагнер уже дал своей книге новое название «Опера и драма». По мере готовности Вагнер отсылал части книги Т. Улигу. Первая часть была выслана 20 января; вторая часть, озаглавленная Вагнером Das Schauspiel und das Wesen der dramatischen Dichtkunst (Драма и сущность драматической поэзии»), – 2 февраля, третья под заголовком Dichtkunst und Tonkunst im Drama der Zukunft («Поэзия и музыка в драме будущего»)–15 февраля. Впервые отрывки из второй части под названием «О современной драматической поэзии» (Über moderne dramatische Dichtkunst) были напечатаны А. Колачеком в Deutsche Monatsschrift für Politik, Wissenschaft, Kunst und Leben в мартовском и майском номерах за 1851 г. Наконец в полном объеме «Опера и драма» вышла в свет в издательстве Вебера в сентябре 1851 г. (годом издания значился 1852-й).
[Закрыть].
257
Несколько успокоившись и собравшись с мыслями, я стал думать о возобновлении серьезных работ. Но мне очень не хотелось приступать к композиции «Смерти Зигфрида». Не было настроения работать над партитурой, заведомо обреченной лежать в портфеле. Меня привлекала мысль как-нибудь, хотя бы окольными путями, добиться постановки моего произведения на сцене. Для этого я считал необходимым прежде всего объяснить немногочисленным друзьям моим, которые со всех сторон выказывали серьезный интерес к моей работе, задачи, так просто разрешавшиеся в моем уме, так отчетливо мне рисовавшиеся, но казавшиеся им едва намеченными. К этому представился вскоре особенно удобный случай. Зульцер показал мне статью «Опера» в «Универсальном лексиконе» Брокгауза, думая, что высказанные в ней мысли могут послужить подготовительным материалом для моего труда. При первом же беглом взгляде на эту работу я убедился в ошибочности высказанных в ней положений. Я старался обратить внимание Зульцера на основное различие между общепринятыми мнениями, которых держались даже весьма образованные люди, и моими взглядами на сущность искусства. Так как, естественно, каким бы даром слова я ни обладал, устно я не мог бы дать широкого распространения своим идеям, то немедленно по возвращении домой я принялся набрасывать план систематического и подробного их изложения. Так приступил я к составлению этой книги, которую выпустил в свет под заглавием «Опера и драма». Книга эта стоила мне нескольких месяцев напряженной работы и была закончена к февралю 1851 года.
Мне пришлось дорого поплатиться за увлечение, с каким я заканчивал этот труд. По моему расчету оставалось еще несколько дней усиленной работы над рукописью, как вдруг опасно заболел мой милый попугай, обыкновенно усаживавшийся на моем письменном столе и следивший за моим писанием. Так как это с ним случалось уже не раз и он всегда оправлялся от подобных заболеваний, то я не стал особенно беспокоиться. Жена просила меня сходить за рекомендованным нам ветеринаром, жившим в отдаленном квартале. Но я откладывал это дело со дня на день, не желая отрываться от письменного стола. Наконец однажды вечером в поздний час я окончил роковой манускрипт, а на другое утро славный Папо лежал мертвым на полу. Я был безутешен. Печаль мою искренно разделяла Минна, и наша общая привязанность к домашним животным должна была служить связующим симпатическим звеном между нами в дальнейшей совместной жизни.
Кроме домашних животных, нам оставались верными и преданными также и более старые цюрихские друзья, не обращавшие внимания на катастрофу наших семейных отношений. Из них наиболее ценным и выдающимся был Зульцер. Резкое различие наших природных интеллектуальных дарований, склонностей и темпераментов, казалось, лишь способствовало нашей дружбе. Мы постоянно открывали друг в друге неожиданные грани наших характеров, которые в силу глубоких оснований, на которых они зиждились, являлись для нашего общения плодотворным и поучительным опытом. Зульцер был необыкновенно раздражителен и крайне хрупкого здоровья. Он поступил на государственную службу вопреки своим врожденным склонностям, которые принес в жертву строгому и добросовестному исполнению долга в широком смысле этого слова. Знакомство со мной погрузило его глубже, чем он считал это для себя дозволенным, в сферу эстетических наслаждений. Быть может, он разрешил бы себе этого рода увлечение с большей легкостью, если бы я относился к искусству менее серьезно. Тот факт, что художественно-артистической деятельности я придавал необычайное значение, несравненно большее, чем задачам государственности, выбивал его из нормальной колеи. Но именно глубоко серьезное отношение к вопросам искусства влекло его ко мне, к моим воззрениям на этот предмет. Так как наши беседы носили далеко не всегда мирный характер, то при обоюдной повышенной раздражительности споры наши часто разрешались бурными взрывами. Случалось иногда, что губы его начинали судорожно подергиваться, он хватал шляпу и палку и, не простившись, стремительно убегал. На следующий день он снова, как ни в чем не бывало, являлся в обычный час, и оба мы чувствовали себя так, как если бы между нами ничего не произошло. Тяжело было навещать его только в те дни, когда обычное мучительное физическое недомогание вынуждало его сидеть взаперти. Вопрос о здоровье приводил его в бешенство. И было только одно средство вернуть ему хорошее настроение: стоило лишь заявить, что вы пришли просить о дружеской услуге. Приятно изумленный, он сейчас же высказывал полную готовность сделать все, что угодно. Лицо его мгновенно прояснялось и становилось приветливым.
258
Резко отличался от него музыкант Вильгельм Баумгартнер. Это был жизнерадостный весельчак без малейшей склонности к самоугублению, изучивший фортепьянную игру как раз настолько, чтобы быть хорошим учителем и зарабатывать уроками ту сумму денег, которая ему нужна была на расходы. Он чувствовал прекрасное горячо, пока оно не принимало слишком возвышенных форм. Это было верное, доброе сердце, глубоко преданное Зульцеру. Но и влияние Зульцера не спасло этого человека от пристрастия к вину. К нам с самого начала присоединились еще два человека, связанных с Зульцером и Баумгартнером дружескими отношениями: дельный и почтенный второй государственный секретарь Хагенбух и удивительно добродушный, умственно не особенно одаренный и потому беспощадно третируемый Зульцером адвокат и редактор Eidgenössischen Zeitung [«Швейцарской газеты»] Бернгард Спири[163]163
Спири Иоганн Бернгард (Spyri; 1821–1884), швейцарский юрист и редактор. В 1852 г. женился на Иоганне Луизе Хойссер (Heusser;;1827–1901), известной швейцарской писательнице, авторе книг для детей.
[Закрыть]. Александр Мюллер, которого все более и более засасывали домашние неприятности, физические страдания и ремесленное занятие уроками, вскоре окончательно исчез из нашего кружка. К музыканту Абту[164]164
Абт Франц Вильгельм (Abt; 1819–1885), немецкий композитор и дирижер. В 1838 г. поступил в гимназию Святого Фомы в Лейпциге, где изучал богословие и музыку. В 1841 г. получил должность капельмейстера в Придворном театре в Бернбурге (Bernburg Saale), но вскоре переехал в Цюрих на должность хормейстера. В 1852 г. получил назначение в Придворный театр в Брауншвейге, где служил капельмейстером и хормейстером в течение 30 лет. Основал Певческую академию; являлся дирижером Брауншвейгского мужского певческого общества (Braunschweiger Männergesangverein). В качестве композитора написал более 3000 сочинений, среди которых подавляющее большинство занимают песни, которые были широко популярны, в том числе и в России. Кроме того, перу Абта принадлежат три оперы: Des Königs Scharfschütz; Die Hauptprobe; и Reisebekanntschaften, но, в отличие от песен, они не получили известности. Абт много гастролировал, в частности во Франции, Англии и России. В 1872 г. совершил гастрольный тур по США, выступая со своим хором во многих крупных американских городах.
Одной из наиболее известных песен Абта являлась упоминаемая Вагнером Wenn die Schwalben heimwärts ziehn («Когда ласточки на родину вернутся»).
[Закрыть], несмотря на его «Ласточек», я не чувствовал ни малейшего влечения. К тому же он вскоре покинул нас для блестящей карьеры в Брауншвейге.
259
Цюрихское общество особенно обогащалось приливом различных лиц, потерпевших политическое кораблекрушение. По моем возвращении в январе 1850 года я уже застал там довольно элегантного с буржуазной точки зрения, но в достаточной мере скучного Адольфа Колачека. Он чувствовал призвание к издательству и основал Deutsche Monatsschrift [«Немецкий ежемесячный журнал»]. Для всех побежденных в последнем восстании орган этот должен был служить ареной духовной борьбы. Мне несколько льстило, что он считал меня писателем. Он уверял, что союзу умственных сил, выступающему под флагом предприятия, недоставало как раз «такого человека», как я. Уже из Парижа я выслал ему статью «Искусство и климат». Теперь он охотно взял несколько крупных отрывков из неизданной еще «Оперы и драмы» и уплатил за них весьма приличный гонорар. Этот человек навсегда остался в моей памяти как образец тактичного редактора. Он дал мне однажды для прочтения рукопись рецензии на мое «Произведение искусства будущего» некоего господина Паллеске[165]165
Паллеске Эмиль (Palleske; 1823–1880), немецкий писатель, актер и чтец. Получил образование в Берлинском и Боннском университетах, где изучал филологию и историю; кроме того, серьезно занимался сценическим мастерством, решив посвятить себя сцене. Освоив профессию актера, играл в театрах Познани, Щецина. В 1845–1851 гг. был занят на характерных ролях в Придворном театре Ольденбурга. В 1851 г. оставил сцену и отправился в Берлин. Еще в конце 1840-х гг. завоевал популярность в качестве чтеца-декламатора. Его репертуар включал произведения Софокла, Шекспира, немецких классиков. После Берлина жил в Арнштадте и Веймаре, а затем в курортном местечке Таль (Thal) недалеко от Айзенаха. В это время написал три драмы: Achilles (1847); König Monmouth (1853); Oliver Cromwell (1857). Кроме того, его перу принадлежит двухтомник Schillers Leben und Werke («Жизнь и произведения Шиллера»; 1858–1859), а также Die Kunst des Vortrags («Искусство исполнения»; 1880).
[Закрыть] и объявил, что без моего специального согласия, на котором он отнюдь не настаивает, он ее не опубликует. Я нашел, что если бы этот поверхностный, бессмысленный, составленный в самом высокомерном тоне отзыв появился на страницах журнала, я был бы вынужден дать на него обстоятельное возражение. Мне пришлось бы снова тратить время на утомительное изложение моих воззрений, их основных теорем. К этому я совершенно не был расположен. Потому и согласился с решением Колачека вернуть рукопись автору, рекомендуя поместить ее в каком-либо другом журнале.
Колачеку я обязан своим знакомством с Рейнгольдом Зольгером[166]166
Зольгер Рейнгольд Карл Эрнст Фридрих (Solger; 1817–1866), немецкий государственный деятель, ученый и писатель. Изучал математику и философию в университетах Галле (1837–1840) и Грайфсвальда (Greifswald; 1840–1842). После революционных событий 1848–1849 гг. был вынужден бежать из Германии (принимал участие в Баденском восстании). В 1849–1852 гг. жил в Швейцарии. В 1852 г. уехал в Лондон; в 1853 г. переехал в Бостон. В 1859 г. вступил в Республиканскую партию; был профессором истории и математики в Американской Военной академии в Вест-Пойнте. В 1861 г. переехал в Нью-Йорк. В 1862 г. был амнистирован в Германии, но на родину не вернулся, а уехал в Вашингтон, где вступил в должность госсекретаря Департамента казначейства. Тогда же написал свое самое известное произведение Anton in Amerika. Novelle aus dem deutsch-amerikanischen Leben (Anton in America. A novel from German American life; «Антон в Америке. Роман из немецко-американской жизни»; 1862).
[Закрыть], действительно превосходным и интересным человеком. Этому последнему, с его беспокойным и несколько авантюристическим характером, стало нестерпимо заточение в маленьком, тесном цюрихско-швейцарском мирке. Он вскоре покинул нас и отправился в Северную Америку. Оттуда до меня доходили потом известия о его громких выступлениях и лекциях по поводу европейских событий. Жаль, что этот талантливый человек не прославил своего имени какими-нибудь значительными работами: все написанное им для нашего ежемесячника за короткое время его пребывания в Цюрихе принадлежит к числу превосходнейших вещей, когда-либо созданных в этой области немцем.
В новом 1851 году к этой компании присоединился еще Георг Гервег, которого я в один прекрасный день, к величайшему изумлению, встретил в квартире Колачека. Обстоятельства несколько неприятного для меня характера, приведшие его в Цюрих, сделались мне известны гораздо позже. Гервег приобрел изысканные манеры и держался в обществе с надменностью избалованного аристократа своего века. Речь его, уснащенная французскими восклицаниями, еще резче подчеркивала изысканность его внешнего облика. Но тем не менее вся его наружность, его живые глаза и приветливое обращение производили в высшей степени приятное впечатление и сразу привлекали к нему людей. Я почувствовал себя почти польщенным, когда он охотно принял приглашение на мои простые деревенские вечеринки. Правда, на них бывало иногда очень мило, в особенности когда Бюлов оживлял их своей игрой. Должен заметить, что от Гервега я не дождался никакого ответного приглашения. Когда я приступил к чтению своих рукописей, то, по уверениям жены, Колачек заснул, а Гервег сосредоточил все свое внимание исключительно на пунше. Когда впоследствии – о чем уже было упомянуто – в течение двенадцати вечеров кряду я читал моим цюрихским друзьям и знакомым «Оперу и драму», Гервег отсутствовал. Он считал ниже своего достоинства смешиваться с теми, которые книги моей понять не могли. Мало-помалу мы с Гервегом сблизились. Этому способствовали не только мое уважение к новопрославленному поэтическому таланту, но и сочувствие к его действительно нежной, богато одаренной натуре. Наконец, я в самом Гервеге заметил потребность общения со мной. Привычка постоянно затрагивать глубокие и серьезные вопросы, страстно меня тогда интересовавшие, по-видимому, оказывала облагораживающее влияние на этого человека. Упоенный своей быстро растущей поэтической славой, он погрузился, во вред себе, в столь чуждые его душе пошлые и мелочные заботы о внешности. Успеху моего влияния на него много способствовали стесненные обстоятельства, в которые он себя поставил, стараясь всегда одеваться с притязаниями на блеск. Как бы то ни было, в нем я впервые нашел тонкое сочувственное понимание самых смелых моих планов и замыслов, и вскоре я оказал ему свое полное доверие. Он говорил, что занят только моими мыслями, которыми никто еще не увлекался так искренне, как он.
260
Сердечная, почти нежная дружба упрочилась между нами, когда я сообщил Гервегу о новой драматической поэме, которой предполагал заняться наступающей весной. Осуществленная Листом в конце прошлого лета постановка «Лоэнгрина» на сцене веймарского театра дала результаты, которых никак нельзя было ожидать при ограниченных средствах, какими он располагал. Задача эта могла быть успешно разрешена только таким разносторонне и богато одаренным, дружески ко мне расположенным человеком, как Лист. Если не в его силах было сейчас же привлечь в веймарский театр выдающихся певцов, подходящих для «Лоэнгрина», если относительно многого ему пришлось ограничиться лишь намеками, то зато он приложил все усилия к тому, чтобы вдохновенно осветить все недоговоренное в этой постановке. Прежде всего он написал обстоятельную статью о значении «Лоэнгрина». Редко когда литературное толкование художественного произведения доставляло последнему столько внимательных и до энтузиазма убежденных друзей, сколько доставила «Лоэнгрину» детально разработанная статья Листа. Карл Риттер обнаружил прекрасные литературные дарования, сделав великолепный немецкий перевод французского оригинала, помещенный в Illustrirten Zeitung [«Иллюстрированной газете»]. Вскоре после этого Лист издал французский оригинал, снабженный такой же пояснительной статьей о «Тангейзере». Эта брошюра долгое время вызывала, особенно за границей, часто неожиданное сочувствие по моему адресу. По ней публика гораздо обстоятельнее знакомилась с моими работами, чем изучая их по клавираусцугам. Далеко не удовлетворенный этим, Лист старался привлекать новых просвещенных артистов к веймарским постановкам моих опер. Этим способом он хотел обратить на них внимание тех, которые способны были слышать и видеть. Если по отношению к Францу Дингельштедту[167]167
фон Дингельштедт Франц (von Dingelstedt; 1814–1881), немецкий писатель, драматург и театральный деятель. В 1831–1834 гг. изучал богословие в университете Марбурга. В 1835–1850 гг. сотрудничал в качестве журналиста в различных литературных журналах. В 1840 г. переехал в Кассель, где работал учителем и одновременно был первым редактором журнала Der Salon. Кроме того, активно занимался литературной деятельностью. В 1840 г. вышли в свет (правда, анонимно) «Песни международного ночного сторожа» (Lieder eines kosmopolltischen Nachtwachters), в которых он с едкой иронией критиковал современный ему общественный строй. В 1841 г. Дингельштедт уехал в Аугсбург и стал сотрудничать с Augsburger Allgemeine Zeitung, куда писал многочисленные статьи. В качестве корреспондента газеты ездил в Париж, Лондон, Вену, а также в Голландию и Бельгию. В Париже был тепло принят Г. Гейне. В 1843 г. переехал в Штутгарт, где стал придворным советником и королевским библиотекарем. С 1846 г. писал пьесы для Придворного театра в Штутгарте. В 1851 г. получил должность интенданта Придворного театра в Мюнхене. В 1857 г. переехал в Веймар при посредничестве Ф. Листа, где также являлся театральным интендантом. В 1867 г. уехал в Вену, где стал директором Венской Придворной оперы. С 1870 г. управлял венским Нофбургтеатром (Hofburgtheater). В 1876 г. император Франц Иосиф возвел его в баронское достоинство. Литературное наследие Дингельштедта включает поэтические сборники Gedichte (1845) и Zeitgedichte. Nacht und Morgen (1851), а также романы Unter der Erde (1840); Heptameron (1841); Sieben friedliche Erzahlungen (1844); Novellenbuch (1856); Die Amazone (1868). Драматические произведения Дингельштедта имели в свое время большой успех, особенно Das Haus der Barneveldt. Его Sämmtliche Werke были опубликованы в 1877 г.
[Закрыть] благие намерения его не привели ни к чему – последний с явной неохотой согласился дать лишь туманный отзыв о «Лоэнгрине» в Allgemeine Zeitung, – то его вдохновенному красноречию удалось окончательно привлечь на мою сторону Адольфа Штара. Подробный отчет о «Лоэнгрине», помещенный в берлинской National Zeitung, признававший за оперой огромное значение, явно оказал серьезное воздействие на немецкую публику. В тесных кругах музыкантов-специалистов, по-видимому, не прошло бесследно и то обстоятельство, что Роберт Франц[168]168
Франц Роберт (Franz; настоящее имя Роберт Франц Юлиус Кнаут [Knauth]; 1815–1892), немецкий композитор, дирижёр и органист. В 1835–1837 гг. изучал композицию в Дессау у Ф. Шнайдера. В 1841 г. стал органистом в церкви Святого Ульриха в родном городе Галле. В 1842–1867 гг. также являлся дирижером Певческой академии Галле. В 1859 г. получил должность музикдиректора Университета Галле-Виттенберг. В 1868 г. вышел в отставку в связи с развившейся у него глухотой. Большую часть композиторского наследия Франца составляют песни (начал публиковать песенные тетради с 1843 г.; общее количество написанных им песен составляет более 350), высоко оцененные Р. Шуманом и Ф. Листом. Кроме того, написал около 30 хоровых сочинений.
[Закрыть], которого Лист чуть не насильно заинтересовал постановкой «Лоэнгрина», отзывался потом о ней с истинным восторгом. Эти примеры оказались заразительными, и некоторое время можно было думать, что тупоумная музыкальная пресса решила заняться мной энергично и серьезно. В свое время я расскажу, почему это движение очень скоро и уже навсегда приняло совершенно противоположное направление.
В настоящий же момент дружелюбное отношение ко мне печати окрылило дух Листа, и он стал поощрять меня к дальнейшим работам на поприще прерванной мной за последние годы творческой деятельности. Справившись с «Лоэнгрином», он отважился на еще более смелое предприятие и предложил мне написать для Веймара музыку к тексту «Смерти Зигфрида». По его внушению интендант веймарского театра, господин фон Цигезар[169]169
Фон Цигезар Фердинанд (von Ziegesar; 1812–1854), немецкий государственный и театральный деятель. Был камергером при дворе Великого герцога Карла Александра Саксен-Веймар-Айзенахского. В 1847–1851 гг. являлся интендантом Придворного театра в Веймаре; получил эту должность по рекомендации Ф. Листа.
[Закрыть], от имени Великого герцога должен был предложить мне настоящий ангажемент: я обязывался окончить работу в годичный срок, и за это мне уплачивалось 500 талеров. Странное совпадение: приблизительно в это же время и при содействии Листа герцог Кобургский[170]170
Эрнст II; полное имя Эрнст Август Карл Иоганн Леопольд Александр Эдуард (1818–1892), герцог Саксен-Кобург-Готский; старший брат Альберта Саксен-Кобург-Готского (1818–1861), супруга королевы Виктории, родоначальника ныне царствующей в Великобритании Виндзорской династии. Получил образование в Боннском университете. Вступил на престол в 1844 г. Благодаря его в целом либеральной политике, в 1848 г. герцогство не было затронуто революционным движением. В 1867 г. вступил в Северогерманский союз. Получил известность не только как политик, но и как композитор, автор опер Zaïre; Casilda; Santa Chiara; Diana von Solanges и др. музыкальных произведений. В 1862 г. в Кобурге герцог основал Немецкое певческое общество (Deutsche Sängerbund). Эрнст был другом и покровителем «короля вальсов» Иоганна Штрауса. Кроме того, при содействии герцога развивался спорт: в июле 1860 г. в Кобурге был проведен Первый фестиваль молодых гимнастов; в 1862 г. организовано Немецкое общество стрелков (Deutsche Schützenbund). Эрнст был близко знаком с зоологом Альфредом Бремом. С февраля по май 1862 г. вместе с ним предпринял поездку в Африку – в Египет и Абиссинию, – которую описал в своей книге Reise des Herzogs Ernst von Sachsen-Coburg-Gotha nach Aegypten und den Ländern der Habab, Mensa und Bogos (1864). Коллекция произведений искусства, хранящаяся в замке Фриденсштайн (Friedenstein) в Кобурге, благодаря стараниям Эрнста была значительно обогащена. В 1887–1889 гг. в Берлине были опубликованы чрезвычайно интересные мемуары герцога Эрнста II под названием Aus meinem Leben und meiner Zeit.
[Закрыть] предложил мне 900 талеров за инструментовку сочиненной им оперы, причем мой великодушный заказчик, невзирая на мое положение опального, приглашал меня приехать в свой замок, где, отделенный от внешнего мира, я вместе с ним, композитором и поэтессой госпожой Бирх-Пфайфер[171]171
Бирх-Пфайфер Шарлотта Иоганна (Birch-Pfeiffer; 1799–1868), немецкая писательница и актриса. При поддержке баварского короля Максимилиана I Иосифа в 1818–1826 гг. имела ангажемент в Мюнхенском Придворном театре. В 1827–1830 гг. играла на сцене театра «Ан дер Вин». В 1837–1842 гг. являлась директором Городского театра в Цюрихе. С 1844 г. до конца жизни была связана с Придворным театром в Берлине. Тем не менее получила известность не как актриса, а как автор драматических произведений (более 74). Литературную деятельность начала в 1828 г. с драмы Herma (по мотивам романа Ф. ван дер Вельде). Затем перерабатывала для сцены романы Виктора Гюго, Жорж Санд, Александра Дюма и др. Ее перу принадлежат такие произведения, как Weitere W Das Pfefferrösel (1828); Hinko (1829); Der Glöckner v. Notre Dame (1847); Dorf u. Stadt (1847); Die Waise von Lowood (1855); Die Grille (1856). В 1863–1865 гг. вышли в свет 3 тома Novellen und Erzählungen, а в 1863–1880 гг. опубликованы 23 тома драматических сочинений Бирх-Пфайфер.
[Закрыть] должен был заняться его произведением. Лист молил меня под каким-нибудь предлогом отклонить это предложение, причем советовал сослаться на «физическое и умственное нерасположение» к такого рода работам. Позднее мой друг сообщил мне, что желание герцога заручиться моим сотрудничеством для своей партитуры возникло у него благодаря сделанному мной удачному применению тромбонов. Когда он просил Листа сообщить ему мою теорию на этот счет, тот ответил, что весь секрет заключается в следующем: я сажусь писать для тромбона не раньше чем в моей голове созреет какая-нибудь идея.
261
Но мне сильно улыбалась мысль принять веймарское приглашение. Измученный долгой работой над «Оперой и драмой», удрученный многими событиями последнего времени, я после длинного перерыва снова сел за свой вышедший целым и невредимым из дрезденской катастрофы гертелевский рояль, чтобы испытать, как пойдет у меня музыкальная композиция тяжеловесной героической драмы. Я набросал вчерне музыку едва намеченной песни Норн в ее первой редакции. Когда я облек в звуки обращенное к Зигфриду приветствие Брюнгильды, дух мой охватило уныние. Невольно я задал себе вопрос, какая певица будущего сезона создаст этот героически-женственный образ. Тут я вспомнил про свою племянницу Иоганну, которую еще раньше, в Дрездене, зная ее прекрасные внешние данные, я мысленно предназначал для этой роли. Она начала в Гамбурге свою карьеру примадонны, но все отзывы о ней других, бесцеремонное отношение ее самой и всей ее семьи ко мне убеждали меня в том, что всякая надежда использовать ее талант потеряна для меня навсегда. В то же время меня преследовала мысль, что заменой Иоганне может явиться вторая дрезденская примадонна, госпожа Шпацер-Джентилуомо, та самая, которая некогда вдохновила Маршнера на дифирамбы Доницетти.
Однажды я вскочил, взбешенный, от рояля и объявил, что писать для таких деревяшек я не намерен. Как только я мысленно представлял себя в соприкосновении с каким-нибудь театром, мной тотчас овладевало совершенно не поддающееся описанию раздражение, с которым я никак не мог совладать. Меня несколько успокоило открытие, что тяжелое нравственное состояние, в котором я находился, было до некоторой степени вызвано физическим нездоровьем. Этой весной у меня неожиданно появилась какая-то кожная сыпь, распространившаяся по всему телу. Врач прописал мне серные ванны, которые я должен был принимать регулярно каждое утро. Хотя это лечение действовало очень возбуждающим образом на мои нервы и заставило меня впоследствии прибегнуть к радикальнейшим мерам для восстановления здоровья, регулярные утренние прогулки в город и обратно в цветущие майские дни сильно подняли мое настроение.
Я задумал «Юного Зигфрида», которого хотел предпослать трагедии «Смерть Зигфрида» в качестве героической комедии. Увлеченный этой идеей, я старался убедить себя, что эту вещь будет легче поставить, чем серьезную и мощную «Смерть Зигфрида». Свой план я сообщил Листу. Затем я предложил веймарскому театральному начальству задуманную мной стихотворную и музыкальную композицию «Юного Зигфрида» за то же вознаграждение в 500 талеров, которое я раньше принял с такой серьезностью. В Веймаре без колебания согласились на мое предложение, и я удалился в комнатку на чердаке, покинутую в прошлом году Карлом Риттером, чтобы в промежутках между серными ваннами и прогулками на свежем воздухе, пользуясь хорошим настроением, скорее написать задуманный текст «Юного Зигфрида».
262
Теперь я должен упомянуть о теплых сердечных отношениях, которые после отъезда из Дрездена я поддерживал с Теодором Улигом, молодым музыкантом дрезденского оркестра (о нем я уже и раньше упоминал), и которые с течением времени превратились в настоящую плодотворную дружбу. Его самостоятельный, несколько резкий склад ума и характера не мешал ему питать ко мне горячую, почти безграничную преданность. Я встретил в нем большое сочувствие к моей судьбе и глубокое понимание моих произведений. Он был в числе зрителей на веймарском представлении «Лоэнгрина» и прислал мне весьма дельный отчет о нем. Так как музыкальный издатель Гертель в Лейпциге охотно согласился на мое предложение издать «Лоэнгрина», не выплачивая мне за это гонорара, то я поручил Улигу составление клавираусцуга. Но особенно сошлись мы на почве теоретических вопросов, которые я возбудил своими сочинениями и которые мы обсуждали с ним в оживленной переписке. Меня трогало, что, будучи по образованию узким специалистом-музыкантом, он, как человек непредубежденный, сумел с отчетливостью понять идеи, которые приводили в ужас и отчаянье других музыкантов, казавшихся разносторонне образованными: последние усматривали в них опасность для избитых путей искусства.
Улиг вскоре обнаружил и незаурядный литературный талант. В ряде превосходных крупных статей об инструментальной музыке, помещенных в «Немецком ежемесячнике» Колачека, засвидетельствовал он полное свое единомыслие со мной в вопросах искусства. Кроме того, он познакомил меня с одной своей до сих пор не опубликованной, строго теоретической работой о построении музыкальных тем и форм. Работа эта показывала как оригинальность его взглядов, так и основательное знакомство с приемами Моцарта и Бетховена, особенно в точке их взаимного расхождения, чрезвычайно для них характерного. По своей исчерпывающей полноте и точности она могла служить основанием новой теории высших музыкальных форм. Теория эта проливала свет на самые загадочные приемы Бетховена и при дальнейшем развитии могла вырасти в целую систему. Статьи этого даровитого молодого человека обратили на него вполне заслуженное внимание издателя Neue Zeitschrift fur Musik Франца Бренделя[172]172
Брендель Карл Франц (Brendel; 1811–1868), немецкий музыковед и музыкальный критик. В 1844 г. стал преемником Р. Шумана в качестве главного редактора и издателя Neue Zeitschrift für Musik («Нового музыкального журнала») в Лейпциге. С его приходом журнал стал главным рупором музыкального направления, олицетворяемого именами Ф. Листа и Р. Вагнера. Именно Бренделю принадлежит термин «новонемецкая школа» (более известная в русском музыковедении как «нововеймарская школа»). С тех пор сам Брендель и Neue Zeitschrift für Musik стали основным объектом агрессивных нападок консервативно настроенной музыкальной общественности (в частности, критика Э. Ганслика (см. ниже)). Кроме того, Брендель опубликовал статью Вагнера «Еврейство в музыке» (Das Judenthum in der Musik), получившую впоследствии скандальную известность. В 1856–1861 гг. совместно с Р. Полем (см. ниже) Брендель издавал в Лейпциге ежемесячный журнал Anregungen für Kunst, Leben und Wissenschaft («Рекомендации для искусства, жизни и науки»). В 1861 г. совместно с Ф. Листом основал Allgemeiner Deutscher Musikverein (Всеобщий немецкий музыкальный союз). Кроме издательской и общественной деятельности, Брендель занимался преподаванием: читал лекции по истории музыки в Лейпцигской консерватории. Автор следующих книг: Geschichte der Musik in Deutschland, Italien und Frankreich (1852; перевод на русский язык осуществлен в 1877 г. под названием «Основания истории западноевропейской музыки»); Die Musik der Gegenwart (1854); Grundzüge der Geschichte der Musik (1861), Die Organisation des Musikwesens durch den Staat (1866); Geist und Technik im Klavierunterricht (1867) и др.
[Закрыть]. Приглашенный в качестве сотрудника этого издания, Улиг без всякого труда сбил Бренделя с нерешительной позиции, которую он занимал до тех пор. Этого человека честных и серьезных взглядов ему удалось навсегда привлечь на сторону так называемого нового направления, которое стало уже обращать на себя внимание музыкального мира.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?