Текст книги "Огонь и Ветер"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ogon-i-veter-171622.jpg)
Автор книги: Рина Море
Жанр: Книги про волшебников, Фэнтези
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Среброволосая ветренница в рассыпающихся юбках всех оттенков красного танцевала по Другую сторону бассейна, прямо напротив владыки. Кружилась, распахнув руки, громко смеялась. Возможно, она надеялась привлечь внимание Его Величества, но выглядело это странно. В конце концов она наткнулась на водяную деву с белыми до земли волосами, с отрешенным лицом сидевшую на краю бассейна, и едва не улетела в воду. Взор Его Величества действительно порою скользил в сторону смеющейся, и несколько дев немедля этим воспользовались – двое начали прогуливаться под деревьями под ручку, одна села в красивой позе на краю бассейна так, чтобы быть освещенной фонарем, еще несколько стали воодушевленно пускать мыльные пузыри.
Кудряшка Юмалита тоже пританцовывала, но не демонстративно, стараясь попасться на глаза Его Величеству, а от избытка радости. Я тоже чувствовала легкую эйфорию, сад слегка плыл в радужном мареве мыльных пузырей. Кажется, то вино все же было слишком крепким.
Как они все удивительны, девы. Замужние л’лэарди никогда не бывают столь красивы, даже очень молодые, нет в них того внутреннего света и силы, присущих лишь саганам со стихией. И ведь никто из них, юных, беззаботных, светящихся, не сочтет потерю своей силы трагедией, все лебедушки скоро нарядятся в белое, молочное или кремово-белое свадебное платье… и их съедят.
Мне вдруг стало жаль их до слез, как жаль и этот вечер, который никогда не повторится, потому что юность не бывает дважды. Огромная тропическая бабочка шарахнулась от меня, задев бархатом крыла. Под подсвеченными золотом кронами застыли големы в белых, шитых серебром лакейских ливреях, мимо них полосками радуги проплывали стайки мыльных пузырей. Рядом с нами стояла ваза из какого-то розового камня, в которой рос куст маленьких роз. Девушка с красным бантом в темных волосах присела на край, как изящный мотылек. Она тоже ветренница. Она берет с пирожного губами янтарные капли – ягоды граги, как бабочка нектар. Это же сказка, мне не хватает напевного старческого голоса: «Давным-давно, в одной далекой стране…» Журчит фонтан, падающий из сложенных чашей ладошек мраморной ангелессы Богини. Наверное, это он – неприметный свидетель – спустя пару веков рассказал все это старому барду, который, в свою очередь, рассказал своему внуку, который поведал одному писателю. А я прочла все в книжке сказок, и сказка мне приснилась. Волшебный, таинственный сад на скалах у моря, девы-птицы и девыцветы, роскошь, какая бывает только в сказках, и владыка мира в парчовом халате, утомленный дневными заботами. А раз это сон, то что мне терять?
Я подошла к изголовью владыки. Удивленные лица обернулись ко мне, но я уже отодвинула золотом шитый ворот, нырнула пальцами под рубаху к горячей коже.
– Вы утомлены, Ваше Величество. Позвольте облегчить Вашу усталость? – спросила тихо, нажимая на каменно-твердые мышцы.
Он посмотрел на меня, запрокинув голову, молча и, как мне показалось, удивленно. Потом отвел взгляд, вернулся к прерванному разговору. Что ж, не возражает – значит, согласен.
У него смуглая кожа – темное золото с красным отблеском. Такая горячая, что можно обжечься. Атласно-гладкая на ощупь. Широченные плечи. Шея всегда напряжена. Неудивительно – слишком большую тяжесть этой шее приходится нести. Мощные мышцы сжаты – с трудом удается пробиться сквозь этот камень к нежным, уязвимым точкам. У меня слишком слабые руки. Но я смогу. Я хорошо чувствую чью-то боль. Девы-саганы это умеют. В какой-то книге, уж не помню где – сборнике сказок, наверное? – читала, что вошедшие в силу стихий ницы способны исцелять любую хворь. Нашим мужчинам это не дано. Мужская стихия – сражение, женская – созидание.
Его кожа и впрямь слишком, слишком горяча. Это уже почти больно. Как смотрят на меня другие девы! Принцесса Данаяль! Братья императора! Я не гляжу на них, но чувствую их удивление щекочущим, повисшим вокруг меня грозовым напряжением. Как будто я совершила нечто недозволенное, выходящее за рамки.
Возможно. Ведь я осмелилась без приказа подойти к Его Величеству. Заговорить первой, что немыслимо по правилам этикета. Дотронуться до него… Кажется, благородным л’лэарди и вовсе запрещено касаться чужого полуобнаженного мужчины… тем более публично. Ой. И как я на это решилась? А я просто не раздумывала ни секунды. Иногда со мной такое случается. Вдохновение, которое толкает на страшные вещи.
Что ж, Его Величество повел себя довольно благородно – промолчал на мою невероятную дерзость. Хотя, может, он просто не нашел слов от изумления? Но в любом случае, не думаю, что в дальнейшем он решит меня как-то покарать за то, что посягнула на его шею и плечи. В невесты мне – на четверть человеку – и так не грозит попасть, если смотреть правде в глаза. Девы расскажут о моем поступке своим родителям, и весь свет будет надо мною смеяться. Ну так я же собираюсь убежать. Что мне за дело, над кем смеются за морями-океанами бывшие сородичи?
Зато я дотронулась до императора. Волосы у него песчано-русые. А все-таки с легкой рыжинкой. Очень жесткие на ощупь. Ну что мне было уже терять?
Я погладила его щеку, коснулась виска. Целых две секунды мои ладони обнимали его беззащитную шею, слышали пульс его артерий. Потом стало невыносимо горячо. Его кожа будто горела изнутри. Пришлось отнять руки. Ладони болели, как обожженные.
Император не обращал на меня никакого внимания. Он слушал л’лэарди Эльяс. Бывают таланты, которым достаточно говорить о самых незначительных пустяках: о погоде, о потерянной перед самой поездкой, чем-то ценной ленточке отца, о двести лет хранившемся в шкатулке живом жемчуге, потускневшем через минуту после того, как его извлекли на свет, – и все будут слушать неотрывно, и больше того – всматриваться в рассказчика, как зачарованные.
Она невозмутимо щебетала, сидя у ног императора, будто болтала со старым приятелем, и мимика ее, подвижная, как у водяных, гипнотизировала своей игрой – она была и растерявшимся отцом, и жемчугом, проспавшим двести лет во тьме, дождем и солнцем.
– Ваше Величество, а вы слышали последнюю новость о доме Ароев? – заговорщицки понижая голос. Оглянулась на столпившихся вокруг дев, прикусила пухлую нижнюю губку:
– Л’лэарди, вам никто не говорил, что подслушивать нехорошо?
Некоторые из дев даже покраснели, но, как показалось мне, от негодования. Император слегка усмехнулся.
– Она уже императрицей себя вообразила? – отчетливо громкий шепот во внезапно рухнувшей тишине.
– Ваше Императорское Величество, позволите спросить? – сквозь толпу невест пробилась беловолосая водяная, склонилась в низком реверансе. Получив милостивый кивок, смело продолжила: – Когда мы объявим войну анманцам?
Повисла тишина.
– Мы заключили пакт о ненападении с империей Анман, – наконец сказал владыка.
– Но ведь они сами его нарушают! Они грабят наши торговые судна, убивают и захватывают в плен наших граждан. Разве вы не будете защищать ваших подданных?
– Ни одна капля крови моих подданных не останется неотмщенной, – резко и четко, будто оглашая приговор суда, отрезал император.
– Благодарю вас, Ваше Величество, – водяная быстро прижалась губами к его руке и поспешно отступила в толпу.
– В-ваше Императорское В-величество… – К скамье пробралась моя земляная. Язык у нее слегка заплетался. – П-позвольте выразить глубочайшее почтение и восхищение и… – кажется, она сама запуталась, что хотела сказать. Император отвернулся от нее к горбоносому.
– Пора второй нести… – негромко.
Горбоносый слегка поклонился в знак согласия. Как по неслышимой команде, новая процессия лакеев шагнула в круг света с бокалами на подносах.
– Я пью эту чашу за вас, девы! – провозгласил Его Величество.
Это вино крепкое до слез.
– До дна! – приказал император.
Я отдала пустой бокал голему. Голова кружилась. Прекрасная л’лэарди Эльяс с негромким вскриком выронила пустой бокал в траву, ее саму спас от падения вовремя подоспевший император. Ее тело выгнулось дугой, нежное лицо исказилось в ужасной гримасе, губы расползлись в оскале, как у дикого зверя, обнажив зубы и розовые десны… и в следующий миг она завыла.
То ли крик, то ли стон, исполненный мучения, ноги колотят по земле, отшвыривая юбки, неприлично, до самых колен, обнажившись, руки царапают землю, вцепилась в браслет-эскринас, пытается содрать.
– Лекаря! – заорал император.
Но вместо лекарей в конце аллеи показалась процессия в черных хламидах. Впереди важно выступал жрец в богато расшитых черными и красными каменьями одеждах. За ним следом молодые жрецы тащили нечто, скрытое под белым полотном. Перед императором установили треножник на львиных лапах, поддерживающий золотой обруч. Жрецы уронили в обруч то, что несли, сдернули покров – это оказался огромный хрустальный шар.
Его величество самолично прижал руку извивающейся в судорогах л’лэарди Эльяс к поверхности шара. Тот затрясся, загудел, заволокся непроглядной чернотою. Жрец в богатых одеждах застрочил что-то в маленькой книжице, макая золотое перо в протянутую молодым жрецом чернильницу.
Горбоносый выдергивал из толпы дев, отрывисто диктовал жрецу имена. Кудряшка Юмалита дрожала с головы до пят. Дева-водяная закатывала глаза, готовясь упасть в обморок. Я заметила, горбоносый выбирал первыми тех, кто вел себя странно, и затем передавал их лекарям. Но и он не всех углядел – где-то в толпе раздался крик, одна из невест растолкала других дев, бросилась бежать куда-то в сад, выдирая на себе волосы. Кажется, они что-то подмешали в вино. Даже мой послушный ветер недовольно и болезненно царапался, рвался в небо, не слыша моих обещаний дать ему свободу этой же ночью. Л’лэарди Эльяс унесли, но у меня в ушах все еще звенел ее крик. Никогда не забуду ее лицо в эти мгновения. Даже в сумраке сада было видно, как ее нежная фарфоровая кожа, будто трещинами, покрылась красными прожилками, вены вздулись, запульсировали на висках, на правой скуле расцвел синяк. Вот так я впервые увидела, как рвется на волю запечатанная в сосуде плоти стихия. Спасибо, папа, что избавил меня от этого.
Моя очередь, как обычно, подошла последней. По кивку горбоносого я прижала ладонь к холодной и скользкой поверхности шара. Он негромко дзенькнул, пошел трещинами, расплылся в очертаниях, я поспешила выдернуть руку – неприятное ощущение, будто затягивает внутрь и даже плотоядно надгрызает кожу. Шар остался лежать как ни в чем не бывало, целый и невредимый. Жрецы накинули покрывало. Его Величество и принцесса Данаяль удалились вместе со жрецами, горбоносый задержался ненадолго, чтобы объявить, что император вскоре вернется, а пока приготовил нам еще один подарок, – и тоже исчез с первыми залпами фейерверка.
Меня качало, в глазах все плыло. Я села на стянутую с императорского ложа подушку, прислонясь головой к скамье. Небо пылало. Чудилось, там где-то, на невероятной высоте, чудовищным взрывом оторвало от небесного свода звезды, и теперь мириады их падают на землю, на нас, но не долетают самую малость, сгорают в миллиметрах от лиц.
Не знаю, сколько это длилось. Небо потемнело, затихло, мои глаза стали слипаться, прийти в себя мне помог какой-то шум. Его Величество вернулся. Я поспешила вскочить на ноги, присоединиться к другим невестам.
Император говорил, что был рад нас всех здесь видеть, что мы прекрасны и что, несмотря на то, что вынужден будет сегодня со многими из нас расстаться, просит в память о нем хранить его подарок. Лакей-голем, встав на одно колено, держал поднос, заставленный маленькими бархатными коробочками. Горбоносый зачитывал имена из свитка, девы подходили к Его Величеству, император открывал коробочки, надевал на палец каждой из них перстень с рубином, целовал в щеку. Многие невесты – теперь уже бывшие – плакали. Кто откровенно, со всхлипами, кто изо всех сил старался сохранить достоинство, только глаза предательски блестели.
Мое имя все никак не называли, меня уже начал пробирать истеричный смех. Неужели оставят в невестах? Меня, самую неподходящую на роль императрицы из всех дев-саган Империи.
Четыре коробочки с перстнями на подносе осталось, а мое имя все никак не называют. Три. Одна коробочка. Последняя. Мое имя. Сердце будто рухнуло с огромной вершины. Дыхание перехватило. Неужели это… разочарование? Шагаю вперед. Склоняюсь в поклоне перед владыкой. Выпрямляюсь. Смуглая шея в расстегнутом вороте белой рубахи, твердый подбородок, вечно сощуренные рыжие глаза. Всегда невозмутимое, неподвижное лицо, ничего не прочтешь. Руки просят коснуться смуглой щеки. Или хоть краешка белой рубахи. А он даже не смотрит на меня. Переводит взор то на горбоносого, то на поднос с одним-единственным кольцом.
– Нет, – размыкает губы. Жестом отстраняет поднос. Второй взмах руки – для меня. «Иди».
Растерянно пячусь. Что это значит? А Его Величество в последний раз благодарит невест и удаляется. Его свита уходит за ним. Я считаю дев, оставшихся, как и я, без кольца. Их двенадцать. Я – тринадцатая. Он не отдал мне кольцо, как и прочим девам, которых выбрал для участия в дальнейшем отборе. Это значит, что я – все еще невеста? Радуйся! Ликуй, самолюбие! Но…
Мое неприличное поведение. Отчетливо названное горбоносым имя. Подготовленная для меня коробочка с кольцом. Невест ведь по правилам может остаться только определенное количество. А он даже не взглянул на меня, когда холодно обронил это свое «нет». Неужели он решил, что я недостойна даже носить кольцо бывшей невесты?
Глава 8
Нет ничего больнее поздравлений с победой от тех, кто еще не знает, что ты проиграла. Нет ничего мучительней объятий родных и их радостных улыбок и необходимости радоваться в ответ, когда на душе одна мысль. «А завтра вы будете плакать благодаря мне. Я вас всех опозорю. Весь род Верана…» Особенно тяжко видеть счастливое лицо мамы. Она будет страдать за меня сильней, чем я, а бабушка и вся родня съедят ее вместе со мной.
Будь ты неладен, император! Что уж я такого страшного совершила, что оказалась недостойна кольца – единственная из всех? А если ты решил оставить меня в числе невест, то что же и взглядом мимолетным избранницу не удостоил? Улыбка, одно ласковое слово – и душу мою не поедал бы сейчас ужас!
Завтра турнир в честь восшествия наследника на престол. И невесты, разумеется, должны присутствовать. В императорской ложе, как сказала бабушка. Когда я приду, они все удивятся невиданной наглости: «Ее ведь не только не избрали в число двенадцати претенденток, но даже не даровали право носить перстень императорской невесты». И выгонят меня с позором, на глазах у всех знатных саган и всей столицы, ведь на турнир придут тысячи зрителей!
Как меня будут гнать, я не могла даже вообразить, но от этого только страшнее. Громко ли, гневно, под улюлюканье и свист толпы? Император велит за такую наглость отстранить от двора и уехать из столицы? Или горбоносый с мученическим вздохом тихо подойдет, возьмет за руку, отведет к родственникам: «Его Императорское Величество сочли л’лэарди Верану недостойной носить звание его невесты…»
Я даже порыдала в подушку. Лица мамы и бабушки сменялись перед глазами, как в калейдоскопе: изумленные, растерянные, гневные, убитые горем, исполненные молчаливой ненависти ко мне. Даже коричневый камердинер привиделся, за которого бабушка пытается выдать меня замуж немедленно. Да в Хаос все! Какой джинки?! Император не отдал перстень – значит, невеста. Таков обычай.
Хотя откуда мне знать про обычаи? При дворе так много тонкостей. Тут говорят не словами, а намеками. Каждый жест императора весит, будто приказ, заверенный печатью. Он сказал вслух одно слово «нет», но откуда мне знать, что оно значило? А придворные наверняка поняли.
Это, наверное, самая страшная ночь в моей жизни. Я даже не смогла уснуть. Уснуть – значит приблизить час позора.
Горничная постучала на рассвете, едва на облаке у горизонта расплылась капля розовой акварели. Спросонья она даже не нагрела воду для тазика с умыванием, я вскрикнула от неожиданности, когда сунула туда руки. Умывалась кончиками пальцев, дрожа от озноба. Слуги суетились и все путали, бабушка, злая, как разбуженная среди зимы медведица, подгоняла всех гневными криками и затрещинами, даже ледяной шелк платья, в которое меня торопливо засовывали, пах тревогой.
Тетя Кармира, огромная, ленивая, сонно потягивающаяся кошка, пришла в мою комнату, как богиня спокойствия, обдала теплым шлейфом духов.
– Искорка ты моя, второй день в одном и том же платье? Безобразие. А где твоя шляпка? Что? С ума сойти, в этой ужасной кастрюле явиться на глаза императору? Зачем ты ее так туго причесываешь, оставь несколько локонов!
Она принесла несколько своих шляпок, погнала слуг в сад резать бабушкины розы, взялась за мое платье:
– Немножко подшить вот здесь и здесь. Никогда нельзя показываться в свете в одном и том же наряде дважды.
– Кармира, оставь! Мы опаздываем! – потрясала руками бабушка.
– Ах, мама, вечно вы суетитесь. Лучше явиться последними по времени, чем по внешнему виду.
Девица в зеркале была кокеткой, несколько манерной, охапки роз на ней хватило бы на дневную выручку цветочнице… и все ж она мне нравилась.
По-моему, тетя бабушке не родная дочь. У нее есть вкус.
Я покрутила головой. Мои родные негустые волосы пустили по бокам лица локонами, высокую же прическу соорудили по большей части за счет накладных прядей и закрепили на ней тетину воздушную шляпку, украшенную живыми белыми розами и кружевной лентой. Шелковую ленточку тетя повязала мне на шею вместо ожерелья, приколола к ней самую большую, мохнатую персиковую розу. Алое платье сузили на бедрах, оставив стекать ниже колен длинным хвостом, и под него тетя приколола еще один «хвост», отрез темно-красного шелка. Завершающий штрих – миниатюрный кинжал в позолоченных ножнах. Кармира сказала, что так модно среди знатных л’лэарди и это очень мило – приезжать на турнир вооруженной. Кинжал повесили на пояс, увили розочками и алой лентой. Тетя накинула мне на плечи собственную кружевную шаль:
– Утром, должно быть, в этом несколько прохладно, но ради красоты стоит потерпеть.
Мне было очень стыдно. Вот и еще одно доброе отношение я предам. Лучше бы она вместе с бабушкой шипела на меня гадости. Зато ее невзрачная дочь поглядывала с откровенной неприязнью, пыталась отвлечь Кармиру:
– Мам, зачем ты во все вмешиваешься? Мам, ты не видела, куда дели сундук с одеждой Тарвина? Мам, мы опоздаем из-за тебя!
Ну и хорошо. Если ты не умеешь жить, как нормальные саганы и вечно всех разочаровываешь, лучше иметь неприязненных родственников, чем любящих. Это уменьшит чувство вины.
* * *
Амфитеатр располагался за городом. Вырубленный в скалах, он был похож на гигантскую тарелку, одним боком зачерпывавшую морскую воду. Если встать на край этой «тарелки», от ее глубины даже у меня закружится голова. Внизу она уже пестрела разноцветными тканями, накинутыми на каменные скамьи, знаменами с гербами, треугольными флажками. Над амфитеатром возвышались двенадцать столбов, статуи на их вершинах едва не касаются головами облаков. Их огромные лица обращены вниз, в каменные глаза вставлены зрачки из драгоценных камней. Шесть ангелесс Богини, шесть воинов в доспехах. Я не могла представить, что статуи столицы рукотворны. Казалось, они стояли так вечно, еще до рождения первых саган, обращенные зачем-то в камень небожители, и останутся столь же безразличными созерцателями спустя миллионы лет, когда развеется сама память об Империи.
По другую сторону «тарелки» раскинулся целый город шатров, деревянных галерей, помостов, там уже сновало множество людей, ящеров, подъезжали все новые повозки. С нашей стороны к амфитеатру вели несколько подъездов. Один из них предназначался для экипажей вроде нашего, по краю нижней площади тянулись загоны для ящеров, видимо, соревновательных, еще на одной толпился небогатый люд, растекался по верхним скамьям амфитеатра – уже, впрочем, полностью занятых, мест всем желающим не хватало. Люди разворачивали заботливо принесенные с собой покрывала, усаживались на траву по краю «тарелки». Меж ними уже бегали с криками продавцы выпечки, пива и даже газет. Несмотря на ранний час, народу собралось тысяч десять, не меньше, и шум отсюда был слышен далеко в столице.
– Вот что я называю жизнью, – выдохнула мечтательно тетя Кармира. – Ах, почему турниры проводятся так редко?
– Потому что, проводись чаще, они бы разорили Империю, – пробормотал ее молчаливый муж себе в бороду.
– Вечно ты ворчишь. – Кармира шутливо щелкнула его по носу. – Знаешь, мы ведь познакомились на турнире, – обращаясь ко мне. – Ах, это ужасно романтичная история! Как-нибудь расскажу.
Мы прошли под огромной аркой и начали спускаться по широкой лестнице между скамьями. Тетя Кармира взяла на себя роль моего экскурсовода.
– Вон та огромная ложа, накрытая красным, видишь? Императорская. Тебе туда! А вот это – наш сектор. Мы земляные.
У каждой стихии была своя сторона амфитеатра. Наверху располагались платные сиденья для знатных и богатых представителей человеческой расы, а еще выше – бесплатные скамьи для простолюдинов.
– Сотни наших предков сидели на этих креслах! – заявила бабушка торжественно. Следовавшие за нею лакеи бросились расстилать покрывала. Надо сказать, кресла наших предков были не очень-то почетны – на самом верху, еще через один ряд за нами сидели люди.
– Видишь широкий проход внизу? Который разделяет ряды с креслами и так называемые высокие ряды, где можно установить балдахин, защищающий от солнца? Когда-то все саганы сидели только в высоких. Но потом нас стало намного больше, – просвещала меня тетя.
По самым нижним рядам двигался великан, ростом по меньшей мере как двое обычных мужчин. Непокрытая голова его, наполовину лысая, коричневая и блестящая, как огромный шар, наполовину густокурчавая, смешно кивала в такт каждому шагу; под его ногами дрожала земля.
– О, это Крорн. Старший в самом великом роду из наших, земляных. Испокон веков они берут в жены только чистокровных земляных. Говорят, это единственный род, никогда не знавший смешения с другими стихиями и сохранивший свою природу такой, какой она была, когда только появились саганы.
Тем временем наши слуги вставляли в специальные отверстия, высверленные в камне, древки щитов – натянутых на деревянную основу шестиугольных отрезов ткани, на которых были вышиты гербы – бабушкин и мужа тети Кармиры. Бабушкин – на бледно-желтой ткани, на нем – вставший на дыбы зверь вроде носорога, только с шипами вместо рога, тетин – на коричнево-черном полотне топор, срезающий заснеженную макушку горы. Бабушка деловито выкладывала из своей сумки припасы – фляги с водой и вином, печенье, конфеты, булочки. Я присела было на ближайшее из кресел, но меня тут же подняли:
– Ты не здесь сидишь! Тебе в императорскую ложу! Гляди, там уже твои соперницы!
Вот и настал роковой миг.
Протрубили герольды, вознеслись знамена, встали трибуны. Солнце ломало огненные копья о золотые доспехи своего смертного соперника, и осколки, разлетаясь, больно жгли глаза.
Мой император, ты всегда появляешься в моей жизни, как ослепительный рассвет после долгой и муторно-скучной ночи. Безудержная яркость твоего присутствия заставляет играть красками все серые предметы вокруг, люди и саганы громко приветствуют тебя, и невозможно не жаждать твоего света… Но рассвет этот для меня всегда – несмотря на красоту – жуток, как последняя заря осужденного на смерть.
Я стою под красным балдахином твоей ложи, как на лобном месте, и жду приговора. Император спешивается с ящера, поднимает правую руку, сжатую в кулак, салютуя, и трибуны взрываются криками. А он идет к нам. Огненный воин в золотых доспехах с развевающимся за плечами алым плащом. Все невесты затаили дыхание.
Мама с тетей отступили, как и родственники других невест. Нас тринадцать. Даже тетя сказала, что это странно. Двенадцать должно было быть. Все удивлены. Мне кажется, что удивляются они моему присутствию. Но вслух никто ничего не говорит. На его лице широкая улыбка. Императорская корона из тяжелых золотых пластин на рыжих в солнечном свете кудрях. На каждой пластине – руны, алхимические формулы единства стихий, их перетекания из одной в другую.
– Рад приветствовать вас, л’лэарди.
Я не справляюсь с волнением, наверное, даже заметно, что я дрожу. Жду его взгляда, как выстрела в упор. Огненные глаза касаются моего лица… и нет, он не перестает улыбаться. Вслед за Его Величеством мы заходим в темную ложу. Она слишком тесна, не рассчитана на такое количество присутствующих. Я поспешила забиться в кресло в самом последнем ряду, чтобы оставаться в тени. Сомнения все еще живут во мне. Почему нас тринадцать?
Здесь тепло, темно, удушливо пахнет духами. Арены не видно, зато можно любоваться макушкой императора и слушать в непосредственной близости его мощный голос, от которого дрожат опоры. После коронации его огонь был тусклым – сегодня, даже если закрыть глаза и уши, его присутствие оставалось невероятно зримым, реальным, стихия дышала прямо в лицо, грозя обжечь кожу.
Трибуны выкрикивали имена. Мне пришлось встать на ноги, чтобы хоть что-то разглядеть. Воины на ящерах гордо объезжали арену, каждый нес знамя со своим гербом.
– Знаете, я читала в одном романе, как человеческую девушку убили, она просто умерла от удушья, когда ее намеренно заперли в комнате, заполненной срезанными розами. Мне кажется, то же самое произойдет сейчас с нами, – томно сказала сидевшая рядом со мной незнакомая земляная, обращаясь к двум своим товаркам-водяным, и начала усиленно обмахиваться веером. Ее подружки захихикали, поглядывая на меня. Очень хотелось ответить что-то резкое. Мы сидели так тесно, что ее толстое, влажное голое плечо касалось моего, а запах парфюма был так громок и сладок, что за пять минут им можно было наесться, как пирожными, до тошноты.
– Прекрасная смерть. Своих врагов я бы убивала именно так, – говорю, глядя земляной в лицо, но негромко, чтобы в передних рядах не услышали. Нехорошо затевать ссору рядом с ушами императора.
– У вас есть враги, которых вы хотели бы убить, л’лэарди… э-э-э? – тянет земляная, мычанием и жестами подчеркивая, как отчаянно пытается вспомнить мое имя. Водяные опять хихикают.
– Л’лэарди Верана, – подсказываю. – Нет, ну что вы. Я очень добрая и хорошая девушка. Откуда у меня могут быть враги?
– А еще вы скромная, – поддакивает одна из водяных.
– Спасибо. Так приятно, когда даже незнакомые люди видят твои достоинства, – я даже всхлипнула от избытка чувств, прижала к уголку глаза платочек.
Рев труб отвлекает нас от дальнейшей перепалки. Начался первый бой.
Я впервые на турнире, и вынуждена признать – ничего в них не понимаю. Если копье треснуло о грудь соперника, который вполне себе бодро поскакал дальше, почему обладатель треснувшего копья победил, ведь он потерял оружие? Почему некоторые сражающиеся ограничиваются скрещиванием копий, а другие продолжают сражение на мечах? Но красиво. Ящеры мчат навстречу друг другу с яростным рыком, развеваются плюмажи на шлемах бойцов, кричат трибуны, воин летит наземь, и его втаптывают в песок ноги убегающего ящера. С трибун в победителя летят цветы и какие-то кружевные детали дамского туалета. Несколько раз награда, не долетев, плюхалась на балдахин нашей ложи, ощутимо его прогибая. Император то и дело вскакивал со своего сиденья. Он напряженно всматривался в происходящее на арене и руководил турниром, как опытный дирижер оркестром. Вот взмах его руки – и судьи отбирают у очередного победителя копье, внимательно оглядывают наконечник, отдают подбежавшему сагану-водяному.
– Магия! Наконечник был заколдован! – кричит стихийник, и трибуны начинают возмущаться, свистеть. Мошенничество! Позор!
– Я слышала, этот саган проиграл в карты все свое состояние, – говорит л’лэарди Эльяс, обращаясь к императору. – А теперь он решил поставить на кон честь. И… ее тоже проиграл.
Она сидит по правую руку от владыки, ее золотистосмуглые плечи обнимает пена золотых кружев, венок из золотых цветов с рубинами в сердцевине лежит на солнечно-рыжих волосах. Почти императрица.
– Кто это? – пронесся вздох, заставив меня подняться с места в попытке хоть что-то разглядеть.
На арену выехал воин без знамени и герба, с опущенным шлемом, у которого я даже стихию не смогла определить.
– Неужто человеческая раса родила нового Ринку Десмея? – вопросил горбоносый.
– Зачем упоминать здесь имя государственного преступника? – раздраженно осведомился император. – Тем более ты тоже должен догадаться, кто это.
Горбоносый умолк. Златовласка стала умолять Его Величество поделиться догадками, ибо «она умрет от любопытства». Император загадочно отмалчивался. Я вспомнила, что читала в романах: в некоторых случаях рыцарям дозволялось выходить на бой инкогнито и даже спрятать с помощью артефакта, подобного браслету-эскринас, свою стихию. Несколько раз под видом сагана на турнир удавалось пробраться человеку, но это строго каралось.
Мои глаза устали от блеска солнца на железных доспехах. Я тоже хочу, чтобы ты, неизвестный, оказался человеком. Легенда о поэте, воине и бунтаре человеческой расы бередит воображение многих. Покойный император запретил упоминать даже его имя – но стихов и романов о мятежнике сложили больше, чем о правителе. Я слышала тысячу песен, читала сотни раз о том турнире и знаю, почему все сидящие под балдахином затаили дыхание. Река времени повернулась вспять, легенда стала зримой явью. Воин без лица и знамени мчался в атаку.
«И ярость его сердца была столь велика, что ударила прежде копья, и ящер врага его попятился назад, и сам молодой саган отшатнулся, прежде чем быть сброшенным с седла».
Дико вопили трибуны. Юный водяной медленно поднимался с песка.
– Сними шлем! Сними шлем! Лицо! Лицо!
Сейчас он, коротко отсалютовав императору, откинет забрало. Бледное лицо с запавшими щеками тогда, в тот первый взгляд, покажется некрасивым. Ветер взъерошит, поднимет дыбом короткие пепельные волосы, взгляд холодных серо-синих глаз будет неприязненным, настороженным.
Таким он впервые появится в твоей жизни – на несколько часов раньше, чем ты в его.
– Человек! Как ты посмел…
Неужели случится невиданное: впервые за много веков человек не только бросил вызов сагану, но и победил его?
– Он сражался заколдованным копьем! – взвизгнет побежденный водяной.
Встанут трибуны. Судьи сорвутся с мест. И человек заговорит – громко, до хрипоты надрывая связки, но перекрывая рев толпы, с уверенностью и злостью:
– Клевета! Мое копье чисто! «Ты слишком слаб, ничтожный человек!» – я слышал это много раз! И я поставил жизнь на кон, а ты – всего лишь выигрыш в турнире. И ты бежал от моего удара! Пусть ты повелеваешь бурей, откуда знать тебе, саган, какие бури в человеческой душе, и пусть тебе покорно море, с чего ты взял, что бездны духа не глубже его волны! Ты укрощаешь взглядом зверя и лесной пожар. Так посмотри в мои глаза – вот я, и вся моя стихия – смелость духа!
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?