Текст книги "Песня для Корби"
![](/books_files/covers/thumbs_240/pesnya-dlya-korbi-196120.jpg)
Автор книги: Румит Кин
Жанр: Городское фэнтези, Фэнтези
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Глава 10
Мертвые
Дед не отпускал руку внука и не переставал говорить с того момента, как они вышли со школьного двора.
– Ты не уважал старших, – бубнил он, – и вот к чему это привело. Считал себя большим и сильным, а ни шагу не можешь ступить сам. Сосунок, приживалка, малолетка неблагодарная. Молоко на губах не обсохло, а что о себе возомнил?
Старик и подросток шли по пустынным темным улицам. Корби узнавал места. Вот подъезд первой девушки Ары. Вот подворотня, где Ник как-то шуганул пару гопников. Двор, в котором они залезли на крышу трансформатора. Дом одноклассника, на дне рождения которого все первый раз сильно напились. Лавочка, на которой они столько раз сидели, разговаривая обо всем на свете. Знакомые окна, машины, заборы, детские площадки, тропинки, заросли кустов. Корби ходил здесь утром и вечером, днем и ночью – веселый или грустный, трезвый или пьяный, разочарованный или окрыленный маленькими победами.
– Убежал из дома, – крутил свою шарманку старик, – и тут же приполз обратно. Все вы такие. Новое поколение. Слабаки. Тебе в восемнадцать лет еще с сосочкой играть надо, и в ножки мне кланяться. А ты дерзишь, мозгляк.
Корби не реагировал. Его самооценка в этот момент была такой низкой, что никакие ругательства и попреки не могли ему досадить. «Я мразь, – думал он, – я живу, когда другие умерли. Живу, топчу землю. По-прежнему дышу. Я опять попал в ту же ловушку. Дурак, какой же я дурак. Мне не надо было даже отходить от стола деда. Надо было прямо там пустить пулю себе в висок, и сейчас всего этого не было бы. Даже Андрей, может, был бы еще жив».
– Денежки прибрал, – продолжал старик. – Шестьдесят семь тысяч. Я всю жизнь служил родине, чтобы иметь свой кусок хлеба. А ты просто взял и положил в карман. Легко тебе, тварь, было грабить старика, а? Кормильца своего обирать?
Дед рванул Корби за руку.
– Что молчишь?
Они шли мимо дома культуры. Под козырьком подъезда со сбитыми ступенями горел одинокий желтый фонарь. Корби понял, что недавно был здесь почти счастлив. Они стояли в толпе своих одноклассников и знакомых, слушая, как дрожат стекла широких окон от звука настраивающейся рок-группы, и наслаждаясь праздником лета – веселые, дружные, опьяненные своей молодостью и красотой…
Он испытывал странное дежавю. Четыре года назад он бежал к разбившейся машине тем же путем, каким по утрам ходил в школу. Теперь, после гибели Андрея, дорога от школы домой опять стала дорогой смерти. Корби казалось, что все повторяется, что ветер так же шуршит в траве, как в ту ночь, и что мир так же утратил краски.
***
Когда незнакомый водитель прогнал его, Корби не стал спорить, не стал ничего объяснять или доказывать. Он просто побрел прочь. Прочь от разбитой машины, от мертвых отца и матери, от неизвестного ему подростка с переломанными ногами. Тогда он тоже шел через опустевшие темные дворы, мимо чьих-то тепло светящихся окон, мимо молодых людей, курящих и целующихся за стеклами подъездов, мимо детских площадок и поставленных на сигнализацию машин.
Он прошел три или четыре улицы и вышел на пустырь. Начался мелкий дождь. Ветер разбрасывал по сухой траве крупу блестящих капель. Шоссе осталось у Корби за спиной. Он шел от света в темноту. Его рассеянная тень обгоняла его и постепенно бледнела, сливаясь с ночным мраком. Когда дорога осталась в четырехстах метрах позади, тень исчезла.
Один.
Он шел по узкой тропинке. Засохшие стебли травы цеплялись за одежду, царапали безвольно обвисшие руки. Джинсы промокли насквозь. Он замерз, но продолжал идти. Он пытался говорить с собой. Он понимал, что сходит с ума, и пытался заставить себя снова стать нормальным, живым, мыслящим существом.
Он пытался понять, любил ли он их. «Я любил своего отца? – спрашивал он себя. – Я любил свою мать? Чем они на самом деле были для меня? Как я смогу без них жить?»
Он не находил ответов. Он не мог вернуть прошлое. Он не мог вспомнить, как выглядели их лица. Он не мог вспомнить, о чем они говорили, над чем вместе смеялись. Все исчезло.
Он уходил в темноту, в страшную безлюдную пропасть дождливой осенней ночи, где нет места ни ребенку, ни взрослому. Ему казалось, что там он, наконец, сможет успокоиться, остудить голову, лицо, сердце, найти точку стабильности в накренившемся мире, собрать то, что разбилось о фонарный столб. Ему казалось, что там он не встретит ничего ненавистного, ни одной повторяющейся черты человеческого мира. Там не будет одинаковых домов, которые все такие же, как их дом, одинаковых машин, которые все могут стать чьим-то гробом из скомканного металла. И там не будет людей. Людей, которые думают, что контролируют что-то, принимают решения. Выбирают комнату посветлее, вид покрасивее. Подбирают кафель, паркет, обои. Высчитывают время пути до метро и расстояние до школы, в которую пойдут их дети. Но в конечном итоге, они выберут образ жизни, дорогу, соседей, судьбу. Они выберут призраков. Они выберут воздух, в котором им, возможно, придется умирать.
Корби наткнулся на одиноко растущую молодую березу и вдруг вспомнил это место. Несколько лет назад он с родителями был здесь. Они устроили пикник. Он вспомнил, как отец гонялся за мамой, держа на вилке жареную сосиску, как они смеялись какой-то глупости и как, в конце концов, сосиску уронили в траву.
В нем вспыхнула ненависть. Он налетел на бедное дерево, как на злейшего врага. Он убил бы его, если бы мог, но ему хватило сил только на то, чтобы сломать нижние ветви. Там он впервые заплакал. Эти слезы не облегчали душу, а лишь слепили глаза. Он начал кричать и быстро охрип. Он схватил одну из сорванных с дерева веток, превратил ее в палку. В том месте росла трава с макушками в форме зонтиков. Ее высокие стебли засохли, но не упали. Корби принялся рубить их палкой. Головы растений, одетые коронами из сухих цветочков, осыпались на землю, распадаясь в бурый прах. Уже уничтожив все зонтики, Корби продолжал бить по обломкам стеблей.
Он вернулся домой только под утро. Кажется, позвонил в дверь соседке. Та вышла и вызвала ему скорую. Его завернули в одеяло и укололи успокоительным. Он уснул, а когда очнулся, рядом уже был дед.
Следующие дни Корби запомнил как время бесконечной усталости. Он не простудился, но у него болело все тело – каждая мышца, каждая клеточка. Иногда он не находил в себе сил даже поднять руку.
Через несколько дней были похороны. Отец лежал в закрытом гробу. Мать – в открытом, но даже на ее лице шрамы были такими, что работники морга не смогли их толком замаскировать. Церемония прошла словно в тумане. В память почему-то врезался дурацкий разговор двух случайно встретившихся старух.
– Ну как же, – говорила одна, – я от каждой пенсении тысячу откладываю себе на похороны. Гроб хочу хороший, сосновый…
– На внука бы деньги потратила, – раздраженно отвечала другая.
– А я прилично хочу умереть…
Корби испачкал руку, когда бросал землю на гроб своего отца, и знакомая матери полила ему воды на ладонь из пластиковой бутылки. Тогда, оттирая с кожи жидкую грязь, он впервые подумал о том, что может разрезать ее и перестать жить. Так просто.
Неделю спустя Корби вернулся в школу. Ему все соболезновали, а он вымученно улыбался и говорил, что все в порядке, что надо жить дальше, что он справится, что у него замечательный дед, который позаботится о нем.
Вечером того дня он лежал на спине и смотрел в пустой потолок своей комнаты. Он думал о фонтанах крови, о том, как они забьют из его рук, когда он порежет свои вены, о том, как раскроется кожа, уступая острой кромке бритвенного лезвия. Он думал о розовом срезе раны и о темной внутренности вены. Почему-то он был уверен, что его самоубийство будет безболезненным и очень мокрым. Он хотел испачкать кровью все вещи, хотел перемазаться в ней сам. Он хотел, чтобы его лицо стало таким же красным и изуродованным, как лицо его отца.
В папином ящике с инструментами был большой оранжевый нож с выдвижным лезвием фирмы «BOSCH». Отец любил немецкие инструменты и говорил, что уважает «немецкое качество». Корби разобрал его и вытянул изнутри два запасных, новеньких, абсолютно острых лезвия. Они были серебристыми, влажными от машинного масла. Мальчик попробовал одно из них на своем пальце и получил первую каплю крови. Она вызвала у него странное чувство – почти голод, почти жажду.
Он пожелал деду спокойной ночи. Потом ушел в свою комнату, разделся, сел на кровать и взял по лезвию в каждую руку. Он по-наполеоновски сложил руки на груди, так, что лезвие, которое он держал в левой руке, воткнулось в ямочку у локтевого сгиба правой руки, а лезвие, которое он держал в правой руке, воткнулось в ямочку у локтевого сгиба левой руки.
Он сидел так и чувствовал покой. Наконец-то он был свободен. Призраки больше не мучили его. Не нужно рубить траву, кричать, бредить, метаться, лицемерить в школе. Все прошло. Он улыбнулся и развел локти в сторону. Лезвия оставили на его руках глубокие порезы, и из них тут же полилась кровь. Но не так много, как он хотел.
В этот момент дед постучал ему в дверь.
– А зубы-то ты не почистил, – напомнил он.
– Я сейчас, – соврал Корби.
Он попытался углубить порезы. Раз, другой. Все было не так, как он планировал. Он стиснул зубы от дикой боли, полосуя свои руки. Он весь дрожал, кровать под ним скрипела, кровь, совсем не сверкающая и не красивая, брызгала на паркет и на простыню.
Старик открыл дверь его комнаты и закричал матом. А мальчик все еще пытался дорезать себя. Дед отобрал у него лезвия и перетянул его руки выше локтей. Корби сопротивлялся, как звереныш, сорвал повязку и добился того, что, наконец, лишился сознания от кровопотери.
Очнулся он в больнице, без мыслей, с руками, забинтованными от ладони до локтя и предусмотрительно привязанными к сторонам койки.
***
– Стыдно, да? Стыдно. Вся наша семья стыд и позор из-за таких, как ты. Яблоко от яблони не далеко падает. Мой сын не хотел служить родине. И вырастил вора! Вора и слабака! Опять молчишь.
Корби остановился. Он не мог оторвать взгляда от входа в ДК. Он вспомнил, как Андрей тоже стоял здесь, на этих ступеньках. Без банки пива и такой одинокий. Вспомнил его голос.
– Я не не люблю рок, – неуклюже пытался объяснить светловолосый мальчик, – просто я почти ничего о нем не знаю.
Он говорил и улыбался. Его улыбка казалась Корби заискивающей, как будто была заготовлена заранее. Она появлялась прежде, чем кто-нибудь отпускал шутку.
Да, они были здесь еще вчера – или уже позавчера? Корби вспомнил, как они обернулись на оклик Ника. Вдоль аллеи, ведущей к подъезду ДК, выстроились огромные стальные щиты для афиш. Их покосившиеся черные рамы, казалось, еще помнили разгул девяностых. Ник отстал и, еле заметно качаясь, стоял перед одним из щитов.
– Что? – спросил Корби.
– Смотри, – ответил Ник.
Афиша на щите выглядела обтрепанной и полустертой, но изображение на ней еще читалось.
– Это же Майкл Джексон! – удивился Корби.
– Майкл Джексон уже умер, – отметил Ара.
– Да, – сказал Ник. – Он был в России в конце девяностых. Надо же.
Корби почувствовал, что сейчас заплачет. Слезы, которых так и не дождался Ник, увидит дед, у которого они вызовут лишь привычное презрение. Майкл Джексон умер. И Андрей, который был с ними, когда они говорили об этом, тоже теперь мертв. Старый плакат, удививший Ника, исчез. На его месте уже красовалась новая афиша – большая, гладкая, черно-серебристая.
К ней прилип осенний лист.
Корби протянул руку к щиту, и кожа на его открытом предплечье покрылась мурашками, как будто он опустил ее в поток холодного воздуха. Лист был мокрым, будто сейчас шел дождь, и он только что опал с дерева. Кленовый, с прожилками гнили. Откуда?
Подул ветер, и лист вырвался из его рук. Желтый клочок унесся вверх, пропал в темном небе.
Взгляд Корби потерял фокус. Фонарь над входом в ДК расплылся в пелене слез. Вокруг него побежали, заискрились красивые крестовидные звездочки.
– Ну, что встал? – не понял дед. – Пошли.
Он рванул внука за собой. Тот качнулся, но не сдвинулся с места. Он перестал замечать деда, как не замечал его четыре года назад в дни своей депрессии. Старик был просто частью обстановки, стихией человеческого мира. Она могла помешать покончить с собой или заставить чистить зубы. Она могла решить, что ты живешь в той квартире или в этой, ходишь в ту школу или в другую. Но в ней ничего не было.
– Ты что, язык проглотил? – зло поинтересовался дед. Он ударил внука по щеке. Корби вздрогнул, повернул голову.
– Постой-ка, – вдруг сообразил дед. – Где-то я все это уже видел… А ну, посмотри на меня.
Их взгляды встретились. Зрачки Корби были предельно расширены, взгляд стал ошалелым, неуправляемым. Казалось, подросток все время видит больше, чем хочет видеть.
– Так, – пробормотал старик, – те же елки, та же песня. Не хочешь ли ты опять вены порезать, а, сопляк?
Его голос сорвался на крик. Он тряс Корби, как тонкое молодое дерево. На них нервно оглянулся одинокий поздний прохожий.
– Отстань от меня, – попытался отвернуться Корби.
– Ага, как же, – хмыкнул старик. – Только хоронить тебя мне не хватало.
Он с новой силой вцепился в локоть внука. Корби уперся.
– Я сам, – сказал он. Дед отпустил. Подросток одернул помятую майку и быстрым автоматическим шагом пошел к дому. Старик нагнал его.
– И давно ты это задумал? Пистолет для этого брал, да!? Так ведь, хитрая бестия?
«Как все нелепо, – подумал Корби, – я сам пять минут назад жалел о том, что не застрелился, и вот он уже обвиняет меня в том, что я это планировал. А может, он прав? Может, я перехитрил самого себя? Может, я устроил все это только затем, чтобы снова решиться на самоубийство?»
***
Дома дед втащил Корби на кухню и толкнул на стул. Подросток сел. Он двигался как тряпичная кукла. Его бил озноб. Свет люстры казался слишком ярким.
Дед взял с холодильника телефон и телефонный справочник, с грохотом отодвинул второй стул, сел напротив внука, задумался и прикусил нижнюю губу.
– Ну вот что, – наконец, сказал он, – ты все довел до того, что мне теперь придется разбудить другого приличного пожилого человека.
Корби равнодушно прикрыл глаза.
– Ты бредишь, дед, – сказал он. – Зачем кого-то будить?
Подросток ждал, что сейчас за свои слова получит по лицу. Но этого не произошло. Старик зашуршал справочником, потом раздалось попискивание телефона. Дед набирал чей-то номер.
– Але, але, – позвал он в трубку, – Иван Петровича будьте добры.
Наступила пауза.
– Я знаю его по работе, – ответил дед на какой-то вопрос.
Из трубки донеслось слабое эхо возмущенного женского голоса.
– Форс-мажорные обстоятельства заставляют меня звонить в такой час, – объяснил старик. – Нет, нет, не беспокойтесь. Пока ничего не случилось. И уж тем более ничего страшного для вас.
Секунду он молчал.
– Вовсе не просто так, – возразил он. – И да, надо будить. Я человек чести. За доставленные неудобства мы сочтемся.
Наступило долгое молчание. Дед исподлобья поглядывал на Корби и шишковатыми пальцами теребил угол скатерти.
– Иван Петрович, – наконец, обратился он. – Виталий Рябин. Да, да, я тоже рад Вас слышать. Уж простите, что в такой час.
Пауза.
– Внук, – сказал дед. – Ну, как раньше. Да, именно. Надо. Ну что вы, Иван Петрович, приличные люди всегда платят. Такси возьмите.
«Что он хочет сделать?» – задумался Корби. Дед стал диктовать адрес.
Далеко за шеренгами пятиэтажек, погруженных во тьму, стояла школа. Она еще светилась всеми окнами. Крин рассматривал стойку охраны. Опер Барыбкин собирал образцы крови. Судмедэксперт сидел за столом в пустом школьном классе, смотрел на таблицы высыхания слизистых оболочек и замеры температуры тела. Он погрузился в глубокую задумчивость, потому что его что-то смущало в определении времени смерти. Заплаканная директриса плюхнулась в кресло в своем кабинете, достала из нижнего ящика стола штоф коньяка, который прятала там до дня объявления результатов ЕГЭ. Дрожащей рукой налила себе полную рюмку. Залпом выпила ее, задохнулась, и, собрав все свое мужество, набрала номер.
Трубку снял мужчина. Он еще не спал. Работать за полночь давно вошло у него в привычку.
– Что? – переспросил он.
– Ваш сын умер, – осипшим голосом повторила директриса.
А люди в синих халатах уже перекладывали тело погибшего мальчика на носилки.
***
Ровный белый свет люстры заливал кухню. Дед Корби повесил трубку и цепкими холодными пальцами взял внука за руку.
– Пойдем, – сказал он.
Корби не сдвинулся с места. Он подумал, что эта перемена в тоне ему совсем не нравится.
– Пойдем, – настойчиво повторил дед. Теперь он снова рванул руку внука, так же, как делал это по дороге домой.
– Отвали, – попросил Корби.
– А ну пошли, щенок, – снова потребовал дед.
«Ненадолго же его хватило, – отметил Корби. – Может, как раз сейчас мне надо разбить ему морду, как Ник предлагал вчера».
– Встал быстро! – рявкнул старик.
– И не подумаю, – истерически засмеялся Корби. Рябин рывком стянул его со стула, но подросток повалился на пол.
– Не пойду, – повторил он. Старик схватил его под руки и, сопя и надрываясь, потащил через коридор.
– Все твои хитрости я насквозь вижу, – сквозь зубы шипел он. – Я же знаю, ты просто хочешь остаться один.
«Да, – подумал Корби, – хочу». Он не сопротивлялся. Дед пинком открыл дверь комнаты внука, втащил подростка внутрь и бросил на пол рядом с кроватью. Корби ударился затылком о паркет, его зубы щелкнули. Боли он не почувствовал, только забился в новом припадке странного смеха-плача.
Пока он лежал на полу, старик принялся рыться в его вещах. Содержимое ящиков стола было кучей вывалено на стол. Дед выбирал из россыпи предметов, все, чем можно нанести себе вред: точилки, циркуль и козью ножку, железный пенал.
«Неужели старый хрен думает, что я не смогу этого сделать, если захочу? – удивился Корби. – Я разобью окно головой и наткнусь шеей на острые стекла, или разобью его и просто выпрыгну. Мне не тринадцать лет. Я сильнее, умнее и решительнее, чем был тогда».
Дед швырял предметы в пластиковый мешок для мусора. Поверх степлера и россыпи канцелярских кнопок он бросил зарядку от старого телефона, интернет-модем со всеми проводами и еще несколько примочек для ноутбука. «Ого, – подумал Корби, – настала очередь всего длинного и гибкого. Странно. Я о повешении не думал. А он подумал».
Наконец, со столом было покончено. Старик распахнул платяной шкаф и принялся выкидывать из него на пол простыни, вешалки, штаны с длинными штанинами, кожаный пояс. «Как много способов умереть, – с иронией отметил Корби, – мне бы даже не пришло в голову, что можно удавиться штанами».
Когда старик вытряхивал одеяло из пододеяльника, в дверь позвонили. Он вздрогнул и посмотрел на Корби.
– Пошли, – снова потребовал он. Подросток не шевельнулся. Старик наклонился и попытался его поднять. Корби вывернулся, упал на кровать и начал отползать к стене.
– Ну и черт с тобой, – выругался дед и торопливо вышел из комнаты. Корби, задыхаясь, остался лежать на кровати. «Я могу украсть циркуль или простыню, – подумал он, – это даже круче, чем три литра церковного кагора». От этой мысли ему снова стало смешно, и он захихикал, запрокинув бледное лицо к потолку, комкая покрывало кровати белыми от напряжения пальцами.
Старик открыл гостю дверь.
– Быстро Вы, – одобрительно сказал он.
– Где мальчик? – поинтересовался незнакомый голос.
– Там, – показал дед.
– Я не буду обувь снимать?
– Не нужно, – согласился дед. – Я и на минуту боюсь его оставить.
– Конечно, – сказал гость, – и правильно.
Он чуть приостановился в дверях комнаты.
– Вижу, Вы собрали все опасные вещи, – заметил он. – Хорошо, очень хорошо.
Корби снизу вверх смотрел на незнакомца. У Ивана Петровича был большой угреватый нос, на который сползали очки-велосипед, и жиденькие седые волосы. В левой руке он держал маленький черный чемоданчик.
– Добрый вечер, – обратился он к Корби. – Вы не против, если я сяду?
Подросток не ответил. Иван Петрович сел на краешек кровати и положил чемоданчик себе на колени.
– Как поживаете? – спросил он. – Вижу, что не очень.
Корби молчал.
– Вы лучше расскажите все, – посоветовал Иван Петрович. – О чем думаете, почему плачете. А я помогу.
Корби смотрел на него. «Дед позвал ко мне мозгоправа, – понял он, – плохо».
– Не говорит, – почти обиженно пожаловался старику психиатр.
– Иногда говорит, – возразил дед, – но редко и по большей части бред.
– Ясненько, ясненько, – кивнул Иван Петрович. – В прошлый раз это было…
– После смерти его родителей, – уточнил дед, – четыре года назад.
– Да, да, верно… Понятно, почему он тогда… А сейчас в чем дело? Он что, вообще нестабильный?
– Нет, что Вы. Просто стал свидетелем несчастного случая. Погиб его одноклассник, у него на глазах. – Дед явно не собирался посвящать Ивана Петровича в подробности. – Вот Коля и расстроился. Наверное, ему все это напомнило…э-э… прошлый раз.
Корби едва не стошнило от фальшивого сочувствия в голосе деда.
Иван Петрович цокнул языком и покачал головой.
– Ясненько, – сказал он. – Ну что, миленький, давайте сделаем укольчик, чтобы не грустить и хорошо спать.
Он посмотрел на подростка и расплылся в улыбочке. Корби подобрался. Иван Петрович заметил его движение.
– Не больно, совсем не больно, – заверил он.
«Как будто дело в этом», – подумал Корби.
– Да Вы не бойтесь, – сказал психиатр, – сейчас все пройдет. Хорошо станет.
Он открыл чемоданчик и извлек из него заранее приготовленный шприц. Снял колпачок, спрыснул капельку из иглы.
– Миленький, – сказал он, – на животик перевернитесь.
С каждым его словом Корби подбирался все больше.
– Что же Вы так нервничаете? – удивился Иван Петрович. – Один укольчик, и все.
«Они лишат меня воли, – подумал Корби, – и я буду лежать здесь всегда. А старик станет приходить два раза в день, кормить меня с ложки и бить по щекам. Я буду бессилен. Я смогу только тихо плакать и шептать, что наконец-то стал уважать старших».
– Расслабьтесь. Один укольчик, и Вы будете хорошо спать.
Рука психиатра как бы ненароком легла на щиколотку подростка. Корби понял, что сейчас будет. Иван Петрович прижмет его ногу к кровати, а потом резко вколет ему шприц в бедро. И все кончится.
Корби рванулся. Он ударил психиатра свободной ногой по руке со шприцом. Шприц отлетел на пол. Спектакль кончился.
– Витя, держи его! – потребовал Иван Петрович.
Следующим ударом ноги Корби сбил с него очки-велосипед.
– А-а-а! Не хочешь по-хорошему? – завопил дед и, жертвуя своей поясницей, прыгнул на кровать. Иван Петрович свободной рукой ловил Корби за вторую ногу. Подросток рванулся к двери. Дед обхватил его за корпус, но его руки соскользнули с гибкого молодого тела. Майка Корби порвалась. Он еще раз ударил психиатра ногой. Попал в плечо, но опытный старик не собирался легко отпускать жертву. Вторая нога подростка оставалась прижатой к кровати.
Корби дотянулся одной рукой до косяка двери, другую поставил на пол и пытался уползти. В этот момент дед навалился на его вторую ногу. Иван Петрович согнулся, сумел подобрать шприц и прямо сквозь штаны всадил его в незащищенную задницу Корби.
Схватка закончилась. Подростка отпустили, и он скатился на пол к двери. Психиатр все еще сидел на краю кровати и смотрел на него. У него шла носом кровь. Разбитые очки лежали на полу. Подслеповато щурясь, Иван Петрович достал большой белый носовой платок и приложил его к пострадавшей части лица.
– Вы бы поосторожнее с ногами, – совершенно невозмутимо сказал он.
«Хоть милым больше не называет», – подумал Корби.
– Ох, – прокряхтел дед, – спасибо, Иван Петрович.
– Ничего, – ответил психиатр. – За очки только заплатите.
– Будьте покойны, – заверил Рябин.
Старики помогли друг другу встать с кровати. Корби подумал, что может убежать. Надо подняться, выскочить в коридор, рвануть к двери – и свобода. Но мысль осталась лишь мыслью. Он сидел на полу и смотрел на своих мучителей. Его охватило равнодушие. Эта эмоция не была новой. Корби и раньше казалось, что все теряет смысл, распадается. Он и раньше думал, что остается один, отстраненный от всего остального. Но теперь идея самоубийства и жажда борьбы казались такими же бессмысленными, как и все внешние вещи. И сам себе он тоже казался бессмысленным. Он не имел больше значения – ни его прошлое, ни движения его тела, ни его страдание. Ничего больше не существовало.
Корби проследил взглядом, как Иван Петрович подбирает свои разбитые очки и выходит из комнаты. Он слышал, как дед отсчитывает ему деньги. Дед предложил чаю, но Иван Петрович отказался. Последовали дружеские рукопожатия, прозвучала пара теплых слов о былом союзе советской психиатрии со службой госбезопасности. Потом хлопнула дверь.
Корби, не шевелясь, сидел на полу. Он чувствовал, как ноет место укола, как от неудобной позы затекают его ноги, но не сдвинулся с места. Вернулся дед. Корби поднял на него глаза.
– А ну, снимай штаны! – потребовал старик.
– Что? – переспросил Корби. – И не подумаю.
– Тогда ремень отдай, – сказал дед. – Не хватало, чтобы ты удавился.
Корби, наконец, понял, что он имеет в виду. Удивляясь собственной покорности, он вытянул ремень из джинсов и бросил его в общую кучу конфискованной одежды. Старик свалил все вещи на простыню и рывками вытащил ее из комнаты. Дверь захлопнулась, а потом в коридоре раздался грохот. Корби понял, что старик делает то же самое, что он сделал с ним сегодня утром – припирает дверь, только более основательно.
– Эй, подожди, – сказал он. – Что ты делаешь?
– Раньше надо было думать, – ответил дед.
Корби потянулся и толкнул дверь. Она не шелохнулась. Подросток распластался по полу и заглянул в щель под дверью. Там было темно.
– А как я пойду в туалет? – спросил он.
– А мне плевать, – отозвался старик. – Можешь справлять нужду в нижний ящик стола.
Корби лежал на холодных досках паркета и слушал, как старик идет по коридору. Потом шаги стихли, а в ванной полилась вода. Подросток понял, что дед ложится спать.
Он встал и налег плечом на дверь. Она даже не шелохнулась. «Ладно, – подумал Корби, – все равно». В туалет на самом деле не хотелось. В комнате по-прежнему горел яркий верхний свет. Все было разгромлено. Корби вяло сел на кровать. Ему пришло в голову, что надо разбить окно и выпрыгнуть на улицу. Но он остался сидеть на месте.
«Этот укол сделал меня совсем тупым», – подумал Корби. Медленно, будто уже во сне, он протянул руку и выключил свет. Стало видно, что на улице светает. «Надо раздеться», – подумал Корби, но не смог сделать даже этого. Он раскинулся на кровати и погрузился в болезненное забытье.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?