Читать книгу "Отрок"

Никогда ни у кого ничего не проси!

Этому императиву я подчинялся и не мог его ослушаться всю последующую жизнь. Это был блок, выставленный на уровне подсознания, который мне так и не удалось преодолеть, хотя я и пытался.

Надо признаться, что иногда это приносило какую-то пользу.

Где-то в 1959-м или 1960-м году, гуляя с друзьями по ВСХВ (а может быть уже и ВДНХ), мы зашли в павильон, в котором находилась иностранная делегация. В основном в ней были женщины. Увидев детей, а кроме нашей компании в павильоне было еще несколько детских групп, они стали раздавать мелкие сувениры. Дети тут же обступили делегацию и наперебой стали просить подарки. Я также стоял среди них, но физически не мог заставить себя попросить. Блок, установленный мамой в три года, был непреодолим. Я смотрел на этих добрых женщин и молчал. Наверное, мои глаза выражали и мое желание, и страдание от невозможности его высказать. Одна из женщин раздвинула кучку ребят, обступивших ее, и сделала несколько шагов ко мне, протягивая коробку из-под конфет, и что-то сказала переводчице.

– Ты, наверное, собираешь марки. Госпожа дарит тебе большой набор марок со всего мира, – перевела та.

Видно было, что она была бы не прочь получить этот набор для своего сына, так как ее голос не источал доброты. От себя она строго добавила:

– Ты же поделишься со своими друзьями?

Я охотно закивал и показал на двоих друзей со своего двора, чтобы лишить иллюзий остальных ребят, окруживших делегацию.

Я действительно поделился с ними. Мы сделали это честно, по справедливости, но самым бездарным и глупым образом. На самом деле я не собирал марки, не знал правил филателии, впрочем, как и мои друзья, не понимал, что такое «серия» или «блок», поэтому принцип дележа был простой – по количеству. И если в серии было шесть марок, то каждому по две. У настоящего филателиста от такого дележа случился бы обморок.

А марки там были, помнится, замечательные. Очень красивые! Особенно марки колоний, которых в то время на земном шаре было очень много. Почему-то именно у колоний были большие разноцветные марки с экзотическими растениями и животными на них. А как хороша была бельгийская серия с «Атомиумом», которую мы разбили, как и все остальные!

Что поделать! Дети… А дети глупы по определению, просто потому что они – дети. Некоторым эту глупость удается сохранить до преклонного возраста.

Был еще один похожий эпизод. В 1961 году в пионерский лагерь «Космос» от института «Гипромез», в котором работал мой отец и потому я отдыхал в этом лагере каждое лето, приехала иностранная делегация. В этот раз из Финляндии. В лагерь почти каждый год приезжала какая-нибудь делегация – из Венгрии, Болгарии, Чехословакии или ГДР. Были и обмены детей на отдыхе: в лагере отдыхал зарубежный отряд, а наш отряд выезжал на отдых за рубеж. Правда, я никогда в эти обмены не попадал.

Делегация из Финляндии, в которую, как нам говорили, входил даже миллионер, разбившись на группки, ходила по лагерю: заходили в корпуса – летние деревянные финские домики, на спортплощадки, в столовую. За ними, как полагается, тянулись стайки детей, периодически выкрикивающих:

– Пурукуми е?

Я не знал, что это означает, но мой бывалый приятель объяснил:

– Чудак, это же жвачка!

Что такое жвачка, я тоже плохо представлял, то есть может и представлял, но не знал к чему это сейчас. Однако слово такое знал.

Иностранцы раздавали жвачку, которая оказалась похожа на конфету, конфеты, а иногда даже шариковые ручки, что в те годы у нас было экзотикой, потому что в СССР они не производились и не закупались. Иметь шариковую ручку было несбыточной мечтой каждого советского пионера. Ее не надо заправлять чернилами, она не течет и не пачкается, ею можно писать любой стороной, а не следить за правильным положением пера.

Одна из групп финнов остановилась около нас. Через переводчика они спрашивали, как нам живется в лагере. Мы дружно отвечали, что хорошо, и многие сразу начинали канючить жвачку. Кому-то что-то перепадало. Я, как всегда, стоял в последних рядах и смотрел. Я никогда не видел иностранцев, тем более живых миллионеров, и потому они вызывали у меня искренний интерес. Они такие же, как и мы, или в чем-то отличаются? Особого желания получить жвачку у меня не было, но мое молчание и заинтересованный взгляд опять произвели впечатление. Одна из женщин позвала меня к себе и насыпала в мои ладони и жвачку, и конфеты, и значки, положила даже шариковую ручку. Такого богатства не было ни у кого! Она погладила меня по голове, что-то сказала и ее группка пошла дальше.

Однако богатство в моих руках было недолго. Воспитательница нашего отряда сказала, что нельзя, чтобы у одного было всего так много. Она оставила мне значок и конфету, а остальное забрала. Но я был не в обиде, ведь мне досталась конфета, а что это такое, я знал.

За помощь денег не берут

Следующий мамин императив вошел в мое подсознание, наверное, лет в пять.

Был я мальчик добрый и отзывчивый – всегда охотно помогал, когда об этом просили, и любил, чтобы меня хвалили. Мама читала мне хорошие детские книжки, где дети помогают взрослым и особенно пожилым людям. Я с самого раннего детства знал стихотворение Маяковского «Что такое хорошо и что такое плохо», поэтому прочно усвоил финальный призыв: «Буду делать хорошо и не буду плохо!».

Однажды летом, ближе к вечеру, играя во дворе, я увидел бабушку из второго подъезда, которая несла в обеих руках по сетке, в каждой из которых была трехлитровая банка, кажется, с солеными помидорами. Я решил, что ей тяжело и надо помочь, подбежал к ней и предложил донести одну из авосек. Бабушка удивилась и сказала, что банка очень тяжелая.

– Ничего, я сильный! – с гордостью ответил я, взял авоську двумя руками и довольный донес до ее квартиры. Растроганная бабушка поблагодарила, полезла в кошелек, достала рубль[2]2
  После 1961 г. – 10 коп.


[Закрыть] и дала мне. Я не знал, что с ним делать, и потому продолжал стоять перед ней.

– Бери бери, – сказала бабушка, – ты же помог мне, значит заслужил.

Я взял и довольный побежал домой, чтобы похвастаться маме, что мне рубль дали.

– Мама, смотри, что мне дали! – объявил я с порога. Мама, все еще улыбаясь, как это было всегда при виде меня, спросила:

– Кто это тебе дал?

– Бабушка из второго подъезда, – ответил я, но решил пока не говорить, за что. Мне хотелось произвести на нее еще большее впечатление своим хорошим и в результате, как выяснилось, доходным поступком.

– А за что ж тебе бабушка дала рубль?

И вот теперь я с гордостью рассказал, что помог бабушке донести банку с помидорами. Банка была очень тяжелая, но я смог, потому что я сильный.

Конечно, я ожидал, что мама меня похвалит – ведь я же сделал хорошее дело и при этом заработал целый рубль! Но лицо мамы почему-то стало хмурым.

– Я не поняла, – сказала мама, – ты бабушке помог или поработал у нее носильщиком?

– Конечно, помог, – сказал я, – банка была тяжелая, а я ее донес.

– Тогда почему ты взял деньги? Когда помогают, денег не берут. Но если ты хочешь работать носильщиком, то стой у ворот и всем объявляй, что за рубль ты готов донести авоськи до дома.

Нет, работать носильщиком я совсем не хотел.

– Сережа, если ты бабушке помог, – продолжала мама, – то должен пойти, вернуть ей этот рубль и при этом извиниться за то, что взял. Иди, – сказала мама.

Я понуро вышел из комнаты и побрел ко второму подъезду. Мне совсем не жалко было рубля, но почему-то стыдно было его возвращать. По пути к подъезду я решил зарыть рубль в песочнице – не для того, чтобы потом его потихоньку взять и что-нибудь купить, а просто, чтобы спрятать, а маме сказать, что отдал.

Так я и сделал, а маме сказал, что вернул рубль. Мама внимательно посмотрела на меня.

– Где ты его спрятал? – спросила она.

Я не раз убеждался в прозорливости мамы, моментально распознающей мою ложь, но все-таки продолжал твердить, что рубль я отдал.

– Хорошо, – сказала мама, – пойдем к бабушке и у нее спросим.

Делать было нечего, пришлось сознаваться. Мама сказала:

– Пойдем вместе, найдем этот рубль, и ты при мне отдашь его бабушке.

Пришлось идти. Я быстро нашел злополучный рубль в песочнице и мы подошли к той самой квартире. Вышла бабушка. Я стоял впереди мамы и протягивал рубль, сквозь слезы говоря, что не должен был его брать.

Бабушка этот рубль взяла, потрепала меня по голове, чтобы я успокоился. Было видно, что она молча одобрила воспитательную меру моей мамы.

Мы пришли домой. Я уже отошел от слез, мама меня не ругала, а усадила рядом с собой.

– Пойми, когда ты помогаешь людям, ты никогда не должен брать денег, – объяснила она. – Если ты возьмешь деньги, это уже будет не помощь, а работа. За помощь тебя всегда похвалят, а вот за работу могут и отругать, если ты ее плохо сделаешь.

Я всегда хотел, чтобы меня хвалили, поэтому впредь никогда не брал денег за помощь.

Доносчику – первый кнут!

Как и все дети, мы с сестрой в детстве часто ссорились. Проказничал больше я, а сестра была вынуждена терпеть, поскольку старше меня была почти на четыре года.

Великая несправедливость присутствует в семьях с разновозрастными детьми. С момента рождения младшего ребенка старшего приучают, чтобы он заботился о младшем и ни в коем случае его не обижал. От младшего ничего похожего не требуют. И конечно, маленькие подчас распоясываются и бессердечно колотят старших. А те не могут им ответить – мама не велит. Старших это очень обижает!

Так было и у нас. С самого моего рождения сестра заботилась о маленьком братике. Еще не исполнилось мне и полгода, а сестра принесла мне свою любимую шоколадную конфету и пыталась засунуть в мой рот. Ей для меня ничего не было жалко. А я с возрастом наглел все больше и больше. Существовало семейное предание, что в возрасте 4 лет я разбил о ее голову балалайку. Лена только плакала и даже не пыталась меня проучить. Этого делать было нельзя. Мама не велела!

От безнаказанности все люди распускаются. Наказание и в детстве и после указывает те рамки дозволенного через которые нельзя переходить. Я же привык проказничать как хотел, а на строгий вопрос, кто это сделал, быстро врал:

– Это все Лёлька!

Так ведь мало того! Когда замечал, что Лёлька до обеда стянула черешню или клубнику, или конфету, то бежал к маме и ябедничал на нее. Я полагал, что делаю благое дело, потому что мама не разрешала нам до обеда брать в рот сладкое, а Лёлька брала. Но вместо того, чтобы похвалить меня, мама почему-то строго говорила:

– Запомни Сережа: доносчику – первый кнут!

И ставила меня в угол. Лёльку она тоже наказывала – ведь она провинилась. Но меня-то за что?

Пребывание в углу не только исключало меня из повседневных игр, но и стимулировало мыслительные процессы. Вообще «угол» в детстве для меня был «территорией раздумий и смыслов». Наверное именно в нем появилась привычка осмысливать свое поведение. Стоишь, пялишься в стенку и горько размышляешь:

«Я же хорошо сделал, а меня наказали… Тогда я больше не буду хорошо делать. Пусть Лёлька ест сладости до обеда! Я больше ничего говорить не буду! И вообще ни про кого говорить не буду, коли доносчику первый кнут!».

Останкино раннее

Первый останкинский период продолжался до 1957 года.

«Детские годы чудесные…» – у всех. До школы маленький человек узнает мир и социализируется в игре. Если даже он заперт в четырех стенах, он все равно играет. Дети выдумывают игровую среду, персонажей и играют.

И мы играли. В Останкино не надо было ничего выдумывать – вся наша жизнь проходила на улице, во дворе. А дворы и улицы раздвигали стены тесных квартирок, в которых мы жили, и позволяли населять игровой мир самыми разнообразными персонажами. Это были и «казаки-разбойники», и пираты под предводительством Билли Бонса, и партизаны с фашистами, и персонажи любимых сказок. Крыши сараев, ветки деревьев, заборы палисадников позволяли разыграть любой сюжет.

Зимой возможности реализации наших фантазий расширялись. Мы насыпали горы из снега, чтобы играть в «Царя горы». Когда выпадали особенно снежные дни, мы строили из снега пещеры и дома эскимосов, куда можно было залезть вдвоем, а иногда и втроем, и где было так уютно зажечь свечку и рассказывать друг другу всякие небылицы. А как здорово было прыгать в снег – с крыш сараев, с веток деревьев, с заборов! Может быть, иногда это было и опасно, но я не помню, чтобы кто-нибудь из нас что-нибудь себе повредил.

Летом нашими играми были «штандер», «чижик», «пристеночек», «расшибец», «ножички». А незабвенные классики, по которым скакали и мальчики и девочки? А скакалки через веревочку? Особенно, когда двое крутят толстую веревку, а тебе надо вбежать под нее, попрыгать и выбежать, не задев. И так, по очереди, человек 6–8, пока кто-нибудь не заденет. Тот, кто задел веревку, встает крутить. А потом брали две веревки и крутили двумя руками. Вот где развивалось дыхание, упражнялись мышцы и отрабатывалась координация движений!

Глядя сегодня на игры детей на детских площадках, охватывает скука и тоска. Им построили горки, качели, вертушки всякие, а желания резвиться у них нет. Может оттого, что никто не показывает им пример? Или может, обилие игровых приспособлений не пробуждает фантазии? Игра для детей – это не занятия на спортивном тренажере. Они не будут в исступлении лазить по веревочным и металлическим лестницам и приспособлениям для скалолазания. В таких упражнениях для детей нет образа. Их фантазия не побуждает к действию. Единственное, что они делают с удовольствием, это залезают на всякие качели-карусели. А еще с большим удовольствием забираются в домик или на круглые качели и сидят там, уставившись в свои гаджеты… Современные дети не знают, как играть!

У нас же всегда были старшие ребята, у которых мы перенимали игры. И надо было еще заслужить, чтобы старшие взяли тебя в игру. А потом мы становились старшими и вовлекали в свои игры молодую поросль.

Родители за нас не беспокоились, потому что знали, что всегда найдут своего пострела в каком-нибудь шалаше или пещере. Когда подходило время идти домой, из разных окон раздавались крики – «Петя, домой!», «Сережа, домой!», «Вова, домой!». Из этого, впрочем, не следовало, что дети тут же и бежали домой: родителям не раз приходилось повторять призывный глас. Но постепенно все расходились. Зовущий голос легко покрывал ареал обитания детей во дворе, так как все мы играли недалеко и слышали мамин или бабушкин призыв.

Однако бывало, что мы покидали свой двор. Тяга к путешествиям живет в каждом из нас, пока мы дети. И мы отправлялись в наше останкинское путешествие на 6-й проезд. Оно имело для нас вполне конкретную цель: там стоял киоск «Пиво-воды», в котором продавались сигареты и папиросы, а главное, пиво.

Нет, не надо думать, что мы были настолько продвинуты, что любили иногда выпить пива. Мы считали пиво горьким и невкусным, – куда вкуснее лимонад или, еще лучше, крюшон. В том киоске к пиву продавались соленые сушки по 5 копеек (до 1961 года, потом они стали стоить 1 копейку). Вот эти сушки, хоть и твердые, были вкуснее всяких конфет. Сосать и есть такую сушку можно было очень долго. Раскусить ее нам было не под силу надо было сначала рассосать, а уж потом кусать. На поверхности сушки были крупные кристаллы соли, которые можно было не только слизывать, но и откусывать, а потом долго рассасывать этот кристаллик во рту.

Точно такой киоск стоял на 6-м проезде

Еще можно было отправиться в путешествие до конца своего 3-го Новоостанкинского проезда, а это метров 200, потом повернуть на 4-ю Новоостанкинскую улицу, пройти по ней до 5-го проезда, по нему дойти до 3-й Новоостанкинской улицы, метров 300, пройти к своему проезду и вернуться во двор. Для детей 5–6 лет это было целое кругосветное путешествие!

Беспокойства у родителей такие наши прогулки не вызывали.

* * *

Послевоенное время еще долго было беспокойным. На улицах каждый день встречались инвалиды – кто без ноги, кто без руки, а то и без двух. Они не вызывали удивления, к ним привыкли. Даже инвалидов без ног, передвигающихся на маленьких дощатых площадках на колесах из подшипников, которые ремнем были пристегнуты к обрубкам ног, мы встречали каждый день. Для перемещения они отталкивались от земли деревянными утюжками.

Не помню, чтобы кто-то из них просил милостыню. С нами, детьми, они разговаривали, шутили, даже угощали сушками у пивного киоска. Ведь они были одинакового с нами роста!

Несмотря на относительно большое количество преступлений и преступников в те годы, для детей уличная среда была безопасна. У нас не было денег, дорогой одежды, дорогих «гаджетов» и т. п. «Все жили вместе, ровно так…», и обижать маленьких было не принято. За это можно было от старших подростков получить вполне конкретно «по ушам».

Зато вполне обычным явлением в то время были мальчишеские драки. Дети периодически дрались, или, как в нашем случае, кидались шлаком друг в друга с детьми другого двора. Как это повелось исстари, – деревня против деревни, район против района. Так было и у нас. В одной из таких битв кусок шлака с торчащими острыми шипами, метко брошенный мальчишкой из дома напротив, попал мне в левый глаз. Глаз тут же заплыл кровью и я побежал домой. Мама промыла рану, убедилась, что шип попал в висок рядом с глазом, перевязала и оставила меня дома.

Обиды на мальчишку у меня не было. Я же тоже кидался, только не попал. Потом мы дружно играли вместе и так же вместе шли драться с детьми другого проезда. Изредка объединялись несколько проездов и шли драться уже с ребятами из «Казанки». «Казанка» – это несколько черных рубленных двухэтажных домов на 6-м проезде. Кажется, они тоже принадлежали «Метрострою», но отличались от остальных желтых домов и потому их малолетние жители были «в контрах» с остальным детским населением новоостанкинских проездов.

Случались битвы и посерьезней, когда новоостанкинские шли на Марьину рощу. Но там принимали участие подростки постарше. Интересно, что я не помню, чтобы останкинские дрались с новоостанкинскими. Очевидно, мы все считались своими.

Стоит отметить, что население новоостанкинских дворов было весьма разнообразным. Во дворе, где я жил, было два двухэтажных дома по восемь квартир в каждом и один одноэтажный дом на 4 квартиры. В некоторых квартирах жили по две, а то и три семьи. В этом дворе с общим туалетом на три дома жили четыре профессора медицины, переводчик-синхронист с японского языка, три врача, два кандидата технических наук и несколько служащих. Были также рабочие, скорняк, портной, нянечки, уборщицы, дворники, индивидуалы и др. Несколько человек из нашего дома сидели в тюрьме: это были родственники детей, с которыми я играл на улице.

Дети впитывают все из окружающей среды, не разбирая по полочкам. И в меня, конечно же, проникало все, к чему я так или иначе прикасался.

Когда старшие после отсидки возвращались домой, то приносили во двор язык и фольклор, приобретенный в «местах не столь отдаленных». И это тоже входило в социальную среду, окружавшую останкинских детей. Долгое время я называл спички «синами», считая, что именно так они и называются.

Детьми мы с удовольствием пели блатные песни – естественно, без купюр. Мат и блатная лексика легко вошли в наш лексикон, но никогда не приносились домой. Дома ни я, ни мои друзья никогда не слышали ни одного слова матом или «по фене». Поэтому мы так и выросли с разделенным сознанием: язык двора и язык дома – языки разные, как китайский и русский, и никогда не смешиваются. К сожалению, это время прошло и сейчас даже на страницах печатных изданий, не говоря уж о сортирных стенах интернета, трудно определить – дома ты или на улице…

В нашем дворе было четыре голубятни. Каждый старался поднять свою голубятню повыше, над сараями. Голубятни обшивали металлом. Делали тяжелую толстую дверь и вставляли в нее сейфовый замок. Кражи голубей были не редки, потому и принимались столь серьезные меры.

Старший брат соседского мальчика Вовки Окунева держал голубятню и иногда позволял нам поднять свою стаю. Это было очень увлекательно. Нужно было залезть на крышу сарая, взять длинный шест с привязанной к нему белой тряпкой, открыть вольер, шугануть голубей, чтобы они вылетели из него, и умелым свистом поднять свою стаю. Надо было уметь свистеть, и чем громче – тем лучше.

Высшим классом голубятника был длинный интонированный свист с переливами. Главной целью подъема стаи было отбить и посадить к себе чужих голубей. Если твоя стая «слётанная», держится в полете кучно, то отбившийся от другой стаи голубь прибьется к твоей и сядет вместе с ними в голубятню. Такой захват голубей считался честным и наказанию не подвергался. Хотя иногда бывали разборки, но заканчивались, как правило, обменом заманенного голубя на другого, менее ценного, или выкупом.

Голуби в Останкино – это было серьезно.

Отец девочки из соседней квартиры Тани Ивановой, который тоже гонял голубей, сел в тюрьму за то, что выстрелил из ружья в похитителей своих голубей и ранил одного из них.

От брата Вовки мы узнавали породы голубей – чеграши, лимонистые, шпанцири, немцы, почтари – и их повадки. Потом брата посадили, а Вовка стащил у него нескольких голубей и мы сделали свою голубятню на чердаке дома.

Национальный состав жителей двора был весьма разнообразен. Тетя Циля, тетя Магит, тетя Фаня, дядя Касым, дядя Равиль и многие другие имена не вызывали удивления. Жили вместе, дружили, иногда ссорились, потом мирились. Никто не задавался вопросом о национальности соседа. Потом, когда в пионерском лагере от «Гипромеза» я услышал, как дети из соседнего лагеря от завода «Борец» дразнили нас, дружно скандируя «гипро-евреи», не мог понять, в чем здесь дразнилка и что обидного в том, что человек еврей.

Со временем и в школе пришлось встретиться с антисемитизмом. Это было уже в Ростокино. Я принес домой какой-то грязный еврейский анекдот и рассказал его отцу. В первый раз в жизни я получил от него такую резкую и злую отповедь.

– Если бы у твоего отца не было друга еврея, то и тебя бы на свете не было. А ты тут эту грязь принес и еще посмеиваешься.

Я оторопел. Никогда отец так со мной не говорил.

– Пап, расскажи что было.

– Что было… Помер бы твой отец в войну!

«Институт редких металлов и золота», в который поступил отец перед войной, был эвакуирован в Алма-Ату. Еды не хватало даже тем, кто работал, а уж студентам и вовсе есть было нечего. У отца развилась дистрофия. Его положили в больницу, но толку от этого было немного, потому как и там еды не было. Врач откровенно сказал: «Если не найдешь кого-нибудь, кто тебя будет кормить, жить тебе – не больше месяца».

Отец в 1943 году

У отца был приятель-однокурсник, еврей. К сожалению, я не запомнил, как его звали. Он приходил навещать его в больнице. Отец рассказал ему о заключении врача, ни на что, конечно, не рассчитывая: его приятель был такой же студент, но только женат. И вдруг через пару дней он приносит в больницу банку с куриным бульоном. Это было именно то, что требовалось отцу.

– Откуда у тебя это? – спросил отец.

– Ешь, не спрашивай! Тебе это надо.

Так он стал приносить бульон через день.

Когда отец вышел из больницы, то стал допытывать своего друга, откуда он брал бульон. Оказалось, что тот воровал яблоки в колхозном саду, а его жена продавала их на рынке. На вырученные деньги она покупала курицу и варила бульон для моего отца, который однокурсник и приносил ему в больницу.

– А ты понимаешь, – спросил отец, – что такое во время войны быть пойманным на воровстве? Это «стенка»! Без разговоров и суда.

С этого момента еврейский вопрос для меня был закрыт навсегда.

У нас во дворе все были равны, потому что были детьми и не придавали значения каким-то имущественным отличиям. Был у меня друг Сережка, чей папа, дядя Игорь, был переводчиком-синхронистом с японского языка и работал в Спорткомитете СССР. В 1956 году дядя Игорь привез Сережке из-за границы «техасы». Джинсов тогда еще не было, а брезентовые простроченные штаны цвета «хаки» с карманами на заклепках и специальным карманчиком для ножа называли «техасами». А еще у Сережки была красивая зеленая тележка для перевозки клюшек для гольфа. Мы не знали, что такое гольф, но на этой тележке с удовольствием катались. Его дедушка выходил в собственный палисадник, садился на лавочку, втыкал в ухо маленький наушник и слушал маленький японский приемник «National». Когда я приходил к своему другу домой, то удивлялся, почему у них вся мебель – и стулья, и диван, и стол, и пианино, и кушетка – в чехлах.

– Вы когда-нибудь их снимаете? – спрашивал я.

– Да, когда гости приходят.

До десяти лет Сережка носил фамилию отца – «Михайлов», а когда наступила «оттепель», родители ему поменяли фамилию на Державин как у матери и деда.

Был во дворе еще один мальчик, Коля Генкин. В первой половине дня, часов в 11, во двор выходила их домработница.

– Коля! – звала она. – Иди сюда! Время пить шоколад.

И прямо во дворе, на глазах у всех детей, она усаживала его за стол для домино, ставила перед ним чашку с блюдцем, и наливала в нее горячий шоколад.

Ни тогда, ни много лет спустя я не мог себе представить, как это «пить шоколад». Есть шоколад – понимаю, но пить… Наверное, поэтому никто Коле не завидовал, а скорее сочувствовали.

– Скорее допивай свой шоколад и иди играть! – кричали ему мы.

Понятно, что уклады в семьях сильно различались, но никто из детей не придавал этому значения.

Бабушка и дедушка Коли были профессорами медицины, а его мама работала врачом-педиатром в нашей школе. Пару раз, когда я заболевал, она приходила по просьбе мамы ко мне домой. Так сказать, по-соседски. В поликлинику ходить было не надо.