Читать книгу "Отрок"

Первая школа

В первый же день, когда я с букетом цветов и с мамой подошел к школе, меня не захотели пустить на торжественную линейку. Мы направились к калитке, которая вела во двор, но там стоял строгий «контроль» в лице какой-то учительницы, который меня отбраковал. Оказывается, решили, что у меня нет белого воротничка на гимнастерке. Мама показала, что у меня подшитый воротничок, а ей сказали, что должен быть отложной. Я не слышал, что ответила мама, но, наверное, что-нибудь убедительное, потому что мне сразу сказали, что я могу пройти на построение. Впоследствии я не раз убеждался, что моя мама умеет убеждать!

Кстати, о форме. За время моего обучения в школе форму у мальчиков меняли несколько раз. В начальной школе я ходил в гимнастерке, подпоясанный школьным ремнем с желтой бляхой, которую полагалось начищать, как солдату в армии. Впрочем, нам, мальчишкам, это нравилось. Мы даже где-то доставали зеленую пасту ГОИ и фетр и с упоением доводили наши бляхи до блеска. Да и отмахиваться ремнем в школьных потасовках было удобно, он же всегда при тебе.

Когда я вернулся в Москву в Останкино, по-моему, с пятого класса для мальчиков ввели китель. К нему уже ремня не полагалось. Одежда довольно скучная, но зато как у гимназиста Володи Ульянова.

После переезда в Ростокино, в новой для меня школе уже ввели новую форму – в виде курточек. Моей маме эта форма очень не нравилась и она не стала ее мне покупать. Я ходил в школу в ярко-зеленом самовязанном свитере с огромным воротником на молнии. Но это, в свою очередь, очень не понравилось директору школы и он вызвал маму. Мама объяснила, что у нее сейчас совершенно нет денег на покупку формы, но у ее сына есть костюм. И директор разрешил мне ходить в школу в костюме. Так как портфель в школу я не любил носить еще с шестого класса и приходил на занятия с тонкой папочкой, в которой лежала одна толстая тетрадь, то меня прозвали «студентом».

Когда я пошел в 9-й класс, форму опять немного изменили, но оставили ту же курточку. На этот раз форму пришлось купить, правда, выглядела она немного лучше.

Мамин протест против формы отражал ее характер – свободолюбивый и независимый. Мне, в общем, было все равно, в чем ходить, но форму я тоже не любил.

Первый урок в первом классе до сих пор у меня в памяти, как будто был вчера.

Всем первоклашкам перед школой дарили «Подарок первокласснику». Это была красивая большая коробка, в которой лежали тетрадки в линейку и в клеточку по 12 листов, коробочка со счетными палочками, цветные карандаши в коробочке и простые карандаши. Ученическая ручка, маленькая коробочка с перьями ученическими № 5, ластик и что-то еще. Ах, да, забыл! Там была чернильница-непроливайка. Но главное, в этой коробке лежала «Азбука», замечательная книжка с картинками и буквами. Назначение этой книжки мне было не очень понятно, так как я довольно свободно читал с пяти лет, но она была очень красивая.

Наш первый класс «Б». Я четвертый справа в последнем ряду

На первом уроке учительница рассказала нам, что первую четверть мы будем учиться рисовать и писать только карандашом, а потом – ручкой и чернилами. Вот это уже было интересно, потому что чернилами я никогда не писал. Мы дружно нарисовали и раскрасили флажок и первый урок закончился.

Мы с мамой жили в Сталинабаде, и первый класс я закончил там же. Наш папа жил всю неделю в Такобе. Это поселок в горах в 60 км от Сталинабада на высоте более полутора километров, где находилось управление комбината и его основные цеха и шахты. В субботу вечером папа приезжал к нам, а в воскресенье вечером снова уезжал в Такоб. Похоже, вскоре такая жизнь маме надоела и после окончания учебного года вся наша семья переехала в Такоб. Однако каждую субботу на выходной мы приезжали в сталинабадскую квартиру. Так и жили на два дома.

В первом классе я начал заниматься музыкой с Ириной Владимировной Волковой, которая жила в соседней квартире. Когда у нас еще не было своего инструмента, я ходил к ней домой, чтобы разучивать гаммы и арпеджио. Ирина Владимировна хлопочет на кухне, а я в гостиной упражняюсь. Только перестану «нажимать на клавиши», – игрой это назвать было нельзя, – слышу ее голос:

– Сережа, играй!

Периодически она заходит в гостиную, чтобы похлопать по спине – «спинку прямо держи!» – или поднять запястье – «не провисай».

Это была каторга! Но я же послушный. И простимулированный мамой. Если за неделю получал четверку, то на выходные мама давала мне китайский фонарик и многолезвенный перочинный ножичек в кожаном футляре. А если была тройка, то у меня все отбиралось.

В Такобе я первое время занимался на пианино, которое стояло на сцене в клубе. Клуб был рядом со школой, я заходил туда по пути, отыгрывал свой урок и шел домой.

Когда же занятия в школе были во вторую смену, время моих занятий немного сокращалось, потому что в зрительном зале уже собирались люди, чтобы смотреть кино. Можно сказать, что я был тапером перед фильмом. Но не думаю, чтобы мое искусство доставляло кому-то удовольствие.

Один раз вместе со зрителями в зал вошли мама с сестрой и позже – папа. Они пришли на фильм «Добровольцы» и я остался в кино вместе с ними.

Такоб

Через неделю после приезда в Таджикистан мы поехали в Такоб, чтобы познакомиться с такобской квартирой. Я уже писал, что директору комбината полагалось две квартиры – в Сталинабаде и Такобе. Обе они были служебные и потому полностью обставленные мебелью и техникой. В то время техники в домах было совсем мало – холодильник и пылесос.

Телевидение в Таджикистане и вовсе отсутствовало, а радио можно было слушать только на коротких и средних волнах с очень плохим качеством. После Москвы нам было скучно и по просьбе мамы папа купил радиолу «Люкс», самую лучшую из отечественных в то время.

Мы часто слушали пластинки. Большого их разнообразия в магазинах не наблюдалось, в основном, это была классическая музыка и оперетты. Выпускались пластинки с народной музыкой и песнями советских композиторов, но они интереса не вызывали. Мама очень любила оперетты, особенно Имре Кальмана, – «Сильва», «Марица», «Принцесса цирка», «Фиалка Монмартра». Все эти пластинки были в нашей фонотеке.

Мне запомнилась пластинка с «Арагонской хотой» М. Глинки. Запомнилась потому, что я не понимал, что такое «хота». Еще помню пластинки с записями Елизаветы Шумской. Но радиола была только одна и в первый год она стояла в сталинабадской квартире. А в Такобе нам и без нее было не скучно.

Когда мы приехали в первый раз, меня не очень интересовала сама квартира, хотя я быстро ее облазил, осмотрев все комнаты и веранду. Больше меня заинтересовал садик, приданный к этой квартире. Начинался он от веранды и был совсем небольшой, но в нем росли невиданные мною до тех пор деревья. В частности, это был миндаль, о котором писал папа и который в Москве я знал только в виде орехов, а также шелковица, или, поместному, тутовник. Такого я не знал вовсе – ни дерева, ни ягод.

А в это время как раз на нескольких деревьях почти созрели плоды, на одном и том же дереве вперемежку росли и белые, и черные ягоды, похожие на длинную малину. Я попробовал, ягоды оказались очень вкусными и сладкими. А главное, есть их никто не запрещал – всем было не до меня. И вот тут я «оторвался».

Сколько съел, не знаю, но остановился я только тогда, когда меня начало тошнить и в конце концов вывернуло наизнанку. Весь остаток дня невыносимо болела голова. Я не мог ни гулять, ни есть, ни играть. Впечатление было так велико, что за все дальнейшее пребывание в Таджикистане я больше ни разу не взял в рот эту ягоду.

И только в 1980 году, когда мы с женой гостили в Тбилиси, я решился попробовать тутовник еще раз. Меня, конечно, не вырвало, но и желания съесть больше – не появилось.

* * *

На следующий день я уже смог познакомиться с поселком. Дом, в котором была наша квартира, со стороны улицы был двухэтажным, а со двора одноэтажным, как это часто бывает в домах, построенных на склонах.

В доме было восемь квартир: четыре на первом этаже, но маленьких, и четыре на втором, но больших. Это был дом для руководства комбината. Торцевые квартиры на втором этаже предназначались для директора и главного инженера, а под ними на первом этаже были квартиры домработниц. Нашу домработницу в Такобе звали тетя Ксеня, а в Сталинабаде – тетя Аня. Это были работницы комбината, а не персональные слуги. Насколько я помню, они лишь убирали квартиры и меняли постельное белье. Только когда у нас в квартире на какой-нибудь праздник собиралось много людей, они помогали маме готовить и накрывать на стол.

Когда мы жили в Такобе, для руководства комбината начали строительство отдельных коттеджей. Я даже успел полазить по почти завершенному коттеджу для директора, в котором вскоре должна была начаться отделка. Но пожить в нем нам было не суждено.

Думаю, что строительство этих коттеджей было запланировано еще до приезда на комбинат моего отца, в период, когда комбинат был глубоко убыточным. Один раз (всего один!), когда отец подвозил меня до школы, – а идти до нее надо было полтора километра, – проезжая мимо строящихся коттеджей он пренебрежительно произнес:

– Денег не было, а строительство запланировали!

* * *

Как я уже сказал дом, в котором мы жили, стоял на отлогом склоне горы. За домом был небольшой двор, где стояли сараи и изредка росли деревья дикого миндаля и боярышника. Плодами этих деревьев я с удовольствием лакомился, хотя миндаль был дикий и потому горький, а боярышник сухой и пресный.

Сразу за сараями склон уходил вверх и превращался в скалу. Весной в мае склоны всех гор были усыпаны алыми маками. А в марте в ущельях обильно цвел все тот же дикий миндаль: деревья были усыпаны розовыми цветами, а воздух пропитан их нежными ароматами.

У папы день рожденья 17 марта. На его празднование в Сталинабад гости из Такоба привезли два ведра веток цветущего миндаля. Квартира утопала в цветах и запахе!

Позже мы с приятелем предприняли попытку исследовать скалу за нашим домом. Прошли пологий склон, за ним по небольшой протоке поднялись до начала скалы, преодолели две или три ступени и решили, что без специального снаряжения нам на нее не взобраться. А было нам с Сережкой Селиным чуть более восьми лет.

Приятель был сыном главного инженера и всего на несколько месяцев старше меня. Но учился он уже в третьем классе и был гораздо более развит социально. К тому времени они с сестрой Наташкой, младше меня на год, жили с родителями в поселке уже четыре года, то есть были старожилами. Они все знали и в поселке и в окрестностях и умели многое из того, что мне и в голову не приходило.

Сережка и Наташка умели курить!

В силу покровительственного великодушия они решили научить этому меня и мою сестру Лену, которая была старше меня на 4 года. Лену научить не удалось, а у меня получилось. Так после первого класса я узнал вкус папирос. Разумеется, курением это было сложно назвать. Мы с Сережкой прятались в горах за каким-нибудь кустом или камнем и дымили, втягивая в рот дым и тут же выпуская его, не затягиваясь.

Такое баловство продолжалось до двенадцати лет. Потом я стал курить по-настоящему, хотя и понемногу. Пропала эта дурная привычка почти самопроизвольно только в 45 лет, 23 февраля 1996 года.

* * *

Расскажу один забавный воспитательный эпизод, связанный с курением.

Однажды мы с Сережкой решили купить папиросы «Лайнер», которые наши отцы – ни его, ни мой – не курили. А в поселке был только один магазин, а точнее палатка, в которой продавались папиросы. Без сомнения, детей главного инженера и директора все знали. Я был более наивен, чем мой друг – у него школа домашнего воспитания была более жесткой, – и потому вызвался купить папиросы, а Сережка остался на улице. Купив папиросы, мы пошли попробовать их в наше любимое место и пришли к заключению, что они лучше «Беломора», который курили наши отцы.

Погуляв, я вернулся домой, достал обед из холодильника и собрался его разогревать. Внезапно, потому что раньше он никогда не приходил в обеденное время домой, пришел отец, помог мне накрыть на стол, поинтересовался, как мои дела. Все происходило во вполне доброжелательной обстановке. После того как я поел, – отец обедать не стал, – он вдруг достал пачку «Беломора» и протянул мне.

– Я слышал, что ты куришь. Давай закурим! Правда, «Лайнера» у меня нет, только «Беломор». Но он не хуже.

От неожиданности я испугался, быстро сказал, что не курю, убежал в гостиную и спрятался за креслом, которое стояло у окна.

Отец пришел за мной, нагнулся, заглядывая за кресло, и еще раз настойчиво протянул мне папиросу со словами:

– Если уж куришь, то кури. Не прячься за камнями. Будь мужчиной!

Я продолжал скулить, что не курю.

Решив, что произвел в отношении меня необходимое воспитательное воздействие, отец пошел на работу.

Но я оказался хитрее, чем думал обо мне отец. Мы, как и большинство советских детей, были подписаны на газету «Пионерская правда», где был опубликован рассказ о том, как отец отучил своего сына от курения. В маленьком назидательном рассказе отец, узнав, что сын курит, дал ему папиросу и предложил покурить вместе с ним. Мальчик выкурил папиросу, закашлялся, у него заболела голова и его вытошнило. Ему было очень плохо и впредь он никогда больше не курил.

Я прочитывал всю газету и знал этот рассказ, поэтому сразу же понял, что отец хочет разыграть такой же спектакль. Я подыграл ему, сказав, что больше не буду, и инцидент был исчерпан. Однако мы с Сережкой втихаря продолжали покуривать.

Вечером за ужином папа рассказал, что его встретил продавец из палатки и спросил:

– Павел Васильевич, Вы что, перешли на «Лайнер»? Тогда я его буду больше заказывать.

– Нет, – ответил отец, – я курю только «Беломор». С чего Вы это взяли?

– Просто сегодня Ваш сын купил «Лайнер» и я решил, что это для Вас.

В дальнейшем я таких оплошностей не допускал.

Правда, как-то отцу подарили большой дорогой подарочный набор длинных папирос, на крышке которого была изображена картина И. Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану». Папе эти папиросы не нравились, говорил, что кислые, а мне так вполне пришлись по вкусу, и я перетаскал почти половину огромной коробки. Выходя гулять, я сгребал штук пять в кулачок, и угощал своих друзей, – в то время все они покуривали.

Через какое-то время отец открыл коробку и удивился. Куда делась половина папирос? Мама сказала, что наверно, их выкурили его гости. Я это слышал, но молчал, впрочем, не сильно испугавшись.

Не могли же они подумать на своего сына!

Грецкие орехи

Одним из самых любимых лакомств для мальчишек в поселке были грецкие орехи. В маленькой долинке на берегу горной речки была небольшая ореховая рощица. Когда орехи созревали, их собирали взрослые. Наше же счастье начиналось раньше. Мы дожидались, когда орех внутри скорлупы полностью сформируется, но остается еще белым и сочным, как кукуруза молочно-восковой спелости. Тогда начиналось наше время. Мы срывали орех, счищали с него еще плотную зеленую кожуру, разбивали камнем скорлупу, ели великолепное сочное содержимое и принимались за следующий.

Когда мальчишки мне все это показали в первый раз, я на радостях съел, наверное, штук десять. Организм все это принял легко, а вот мама не очень.

– Ты где был? – с угрозой в голосе спросила мама, когда я появился дома.

– Во дворе играл, – привычно соврал я. Кто же из мальчишек будет в подробностях рассказывать маме, что он делал на улице?

Дело в том, что рощица была на самом краю поселка, на берегу довольно бурной местами горной реки. Кроме прочих опасностей, в горах было довольно много змей, скорпионов, тарантулов и фаланг. Правда, не помню, чтобы я их видел в поселке. (Увидел я их впервые в пионерском лагере в том же ущелье.) В поселок они не заползали. Тем не менее от мамы был строгий наказ: со двора не уходить. Но кто из мальчишек не нарушает маминых наказов?

– Ты говоришь неправду! – тем же строгим голосом сказала мама.

– Правда, правда! Мы с Сережкой во дворе играли, – торопливо продолжал врать я.

Тут мама не выдержала, рассмеялась и сказала:

– Иди к зеркалу, посмотри на себя!

Я подошел к зеркалу. Оттуда на меня смотрела черномазая обезьяна. Рот, губы, щеки, нос, подбородок и даже частично лоб, – все было коричневым. Я поднес к лицу руки и только тогда увидел, что и руки были коричневыми. Запираться было бессмысленно.

– Мы орехи рвали… – протянул я.

– Это я и так поняла, – сказала мама.

Она родилась на Украине, под Харьковом. На юге Украины грецкие орехи тоже росли, и мама знала, к каким последствиям приводит чистка зеленых плодов. В кожуре и мякоти орехов очень много йода, который на воздухе окисляется и окрашивает поверхности. Конечно, я этого не знал, а мальчишки не предупредили. Впоследствии, наученный первым опытом, я, как и все мальчишки, чистил орехи в воде горной речки. Руки и рот тогда меньше пачкались, зато сильно окоченевали, так как вода в речке текла с ледника и круглый год была ледяная. Несмотря на это мы иногда в ней даже купались, а в лагере ловили под камнями бычков, которых нам жарили на кухне.

* * *

В летнем лагере в Такобе я был один только раз – после первого класса. Вся жизнь в Таджикистане вспоминается как сплошной восторг. Так же и лагерь. Помню, по утрам, прежде чем мы с ребятами шли в уличный туалет, туда входил вожатый и проверял его на наличие ядовитых насекомых – скорпионов, фаланг и тарантулов. Один раз нас предупредили, что в левом верхнем углу сидит скорпион, чтобы мы потихоньку делали свои дела и не спугнули его. Не могу сказать, что нам было очень страшно. Страшно, конечно, но не очень.

Змеи в туалет не заползали, но зато в достаточном количестве водились в траве. Наверное, детский визг на территории лагеря их распугал и там мы их не видели, но за его пределами встречать приходилось.

Однажды мы с мальчишками ушли за территорию. У каждого из нас были рогатки, которые мы сами и сделали. Помнится, что у меня получилась отменная рогатка с широкой скрученной резинкой и прочной рогатиной, которую я вырезал подаренным мамой многолезвенным перочинным ножиком.

Вышли на солнечную поляну. Посредине стояло несколько низких деревьев, даже скорее кустов, на ветках которых сидели небольшие птички. Ребята стали по ним стрелять. Я тоже старательно прицелился и с достаточно большого расстояния запустил в птичку камешком из рогатки. Неожиданно для самого себя, так как впервые стрелял по птичкам, я в нее попал. Птичка упала с ветки. Я, радостный от своего успеха, подбежал к дереву, нашел птичку в траве и взял ее в руку. Она была маленькая и еще теплая, но… неживая. Я растерялся. Я не знал, что делать. Принести в лагерь, чтобы ее вылечить? Но ведь это я ее убил! Я стоял и смотрел на птичку. Рогатка выпала из моих рук и поднимать ее я не стал, а поднял камень с земли, под которым была ямка. Я немного ее расширил, опустил в нее птичку, прибросал землей, положил сверху камень и побрел в лагерь.

Радости у меня не было, но не было и горя. Я не осознавал события смерти живого существа, была только растерянность от противоречивости ситуации. Больше я никогда не стрелял из рогаток по птичкам или другим живым существам и меня не привлекала охота или даже рыбалка.

Хотя на рыбалку мы в лагере ходили и, как я уже упоминал, ловили бычков под камнями в реке голыми руками. Поймав бычка, мы бросали его в ведерко. Когда набиралось полведерка или больше, мы шли в лагерь на кухню, где тут же для нас этих бычков и жарили. Даже сейчас, когда пишу эти строки, «слюнки текут» – до чего это было вкусно!

* * *

В Такобе у меня была почти полная свобода.

Поселок маленький. Меня и Сережку знали почти все его жители, поэтому мы без какого-либо разрешения гуляли, где хотели. К тому же моя мама не захотела сидеть дома и папа принял ее на работу чертежницей.

Как-то друзья предложили нам покататься по горам на велосипедах. Это были, конечно, не современные горные велосипеды, а обычные дорожные. (У меня был «Орленок».) Да и те горы – это не пологие холмы, как в Швеции в Эре, а довольно крутые скалы. Но среди скал было много дорожек и тропинок, по которым вполне можно было прокатиться. Одна из тропинок, по которой ехала наша ватага человек в семь, привела к «чертову мостику» через небольшую расщелину. Мостик был сделан из двух досок, сбитых вместе. Под ним на глубине метров в 7–10 тек ручеек. Поначалу было страшновато, но увидев, как ребята со своими велосипедами переходят по нему, я тоже довольно спокойно перешел.

Перейти надо было обязательно, потому что именно на той стороне у подножья скалы была площадка метров 40 вдоль ручья и 15 метров в ширину. На этой площадке местные ребята разводили костер и пекли в нем картошку, которую приносили с собой. Составив велосипеды у скалы, мы этим и занялись. Занимались, собственно, старшие ребята, а я только наблюдал, иногда поднося для костра найденные веточки. Время шло незаметно. Когда все было съедено, мы поехали домой. Было довольно поздно, но еще светло. В горах долгие сумерки. Солнца за горами уже не видно, но небо еще светлое.

Добравшись до дома, я первым делом залез в холодильник, где лежал большой пучок розовых вкуснейших сосисок. Я очень любил есть их сырыми, поэтому оторвал пару штук и тут же съел. Утолив первый приступ голода, я уже спокойно отрезал кусок белого хлеба, намазал его маслом и посыпал сахарным песком. Сотворив такое пирожное, я уже сел за стол, взял книжку, и только начал есть, как в квартиру вошла мама.

– Где ты был? Я весь поселок и соседние кишлаки объездила!

– Мы с ребятами на велосипедах катались, – не чувствуя за собой греха спокойно ответил я.

– Где вы катались? Я все дороги проехала и вас бы увидела.

– Да мы в горах за кишлаком катались и картошку пекли в ущелье.

– В ущелье?!

И мама падает навзничь и лежит на ковре в гостиной с закрытыми глазами.

Я не на шутку испугался, заплакал, закричал:

– Мама, мамочка не умирай!

Прошло немного времени. Мама тяжело вздохнула и открыла глаза. Посмотрела на меня, обняла и совсем тихим и добрым голосом сказала:

– Я так испугалась за тебя! Ты больше не будешь так делать?

Здесь уже я разревелся и обещал маме больше никогда так не делать.

Я сдержал свое обещание и в горы на велосипеде больше не уезжал, во всяком случае в Такобе. Однако еще не раз огорчал маму долгими отсутствиями без предупреждения. Когда уже студентом возвращался домой под утро, мама всегда ждала меня на балконе.

– Подожди сыночек, – говорила она. – Будут у тебя детки, «отольются кошке мышкины слезки»!

Мама была прозорлива. Так оно потом и было.