Читать книгу "Лондонский ежик в подмосковном тумане"

– Нервных просят удалиться!

Ксюхино фото с трогательными меховыми ушками и меховым же хвостиком, тем самым, с интегрированной анальной пробкой, Брин спустя часа три все-таки сделала.

Налюбившись, открыли бутылку вина, пачку печенья, стали смотреть по телевизору сериал в стиле “фэнтэзи”, с субтитрами, для Ксюхи. Просмотрев две серии, Брин, как обычно – в своем лапидарном стиле – вынесла вердикт:

– Чушь собачья.

– А можно с этого места поподробнее, дорогой кинокритик?

– К этому фильму у меня много вопросов, самый главный такой: главный герой сражается с нечисть, так? Он весь должен быть в шрамы… шрамах. Рожа – в шрамах, вот так (Брин энергично пальцами на своем лице показала, как исполован шрамами должен быть Ведьмак). Он бродяга, пахнет (Брин очаровательно скривила ротик) – фу, он недоедает – откуда такое телосложение? Актер явно занимается бодибилдинг, на тренажерах, питается спортивный..ным протеиновым шейк..шейком. Я вижу ведьмак так: это Билли Боб Торнтон, из фильма “Плохой Санта”, только трезвый, злой и с мечом за спиной. Кстати, по поводу меча: как он вынимает из-за спина..спины такой длинный меч? Посмотри (Брин нашла нужное место, включила воспроизведение): Геральт тянется за мечом, начинает его вытягивать, тут – хлоп – смена кадр…кадра, потом снова – Геральт, уже с мечом в руке? А чернокожий мальчик, которого в книге не был…не было – он появля…появился только для того, чтобы в фильме был чернокожий мальчик? Вы, блять, серьезно?

“Мой язык устал говорить по-русски”, – обьявила Брин, и вознамерилась смотреть что-нибудь советское. Ксюха включила подруге “Падал прошлогодний снег”. Брин кричала “шедевр”, хохотала, схватившись за живот и болтая в воздухе точеными ножками со свежим “френчем”.

4-е и 5-е января

Для Брин это были дни настоящего, незамутненного счастья. С утра они отправлялись на электричке в Москву, ходили, взявшись за руки, по музеям, кафе, или просто шлялись (ксюхино слово) по кривым старомосковским улицам. Возвращались, уставшие, (как собаки, по выражению Ксюхи) на квартиру Брин, готовили немудрящий ужин, любились на начавшей уже поскрипывать от постоянных вибраций и раскачиваний кровати, смотрели по телевизору советские мультфильмы (новое увлечение Брин).

Однажды Ксюха увидела слезы, стоящие в серых глазах подруги.

– Невероятный мультик. Потрясающий. Гениальный. Очень русский. Он об одиночестве, и о настоящей дружбе. Ведь это же про меня, и про тебя: Ежик, маленький, беззащитный, пробирается через туман, через лес, к своему единствен..ному другу, Медвежонок…Медвежонку. Ему очень страшно, но все равно идет вперед. Он несет баночку варенья.

Брин захлюпала носом: “Веточки. Можжевельниковые. Кто же, кроме тебя, звезды-то считать будет?” Она ткнулась носом в ксюхино плечо. Ксюха гладила подругу по крутолобой голове и шептала: “Ш-ш-ш…ну что ты, малыш, ну что ты. Мой маленький бесстрашный ежик”.

Иногда они выходили гулять в лес, расположенный в десяти минутах ходьбы от их домов (квартиры их были на окраине города), который был никакой не лес, а обычная вполне себе цивилизованная лесопарковая зона с асфальтированными дорожками и утоптанными тропинками, но для городской Брин это был самый настоящий лес, дремучий и таинственный, занесенный по колено ноздреватым серым снегом. Тихо покачивались обнаженные обледенелые ветви деревьев, блуждал меж темных стволов влажный, прохладный ветерок, было пасмурно и очень тихо, лишь изредка непоседливая белка, перелетая с ветки на ветку, сбрасывала на землю с отчетливым шумом ком снега, да поскрипывал под туристическими ботинками снег.

Ксюха брала с собой в такие походы маленькую фляжку с коньяком, и подруги изредка прикладывались к ней. Мягко и весело проваливался коньяк внутрь пищевода, падал в пустой желудок, расространялся теплом по телу, бумкал в затылок. Хотелось вот так, взявшись за руки, идти по этому утоптанному серому, с проледью, снегу, и говорить обо всем и ни о чем, шутить, смеятся, слышать смех любимой, идти, и идти, и никогда никуда не дойти. Но заканчивался во фляжке коньяк, ноги наливались свинцовой усталостью, голодные желудки требовательно урчали. Подруги, переглянувшись, возвращались домой. “Домой” для Брин теперь означало только одно – маленькая студия в хрущевской кирпичной четырехэтажке. Ее лондонская жизнь казалась далекой, иллюзорной, чужой. Будто было это все в прошлой жизни, прожитой за тебя кем-то другим.

Все имеет свое начало, и все имеет свой конец. Подходили к концу праздники, Брин понимала, что столько времени они с Ксюхой проводить уже не смогут: у нее муж, сын, за которыми нужен глаз да глаз, работа, родители, кредит за автомобиль, на горизонте – годовая отчетность. “А что будет дальше?” – спрашивала себя Брин, и себе же отвечала – “Да ничего не будет, вернешься на острова, будешь сидеть в своих комфортабельных лондонских аппартаментах, пока не состаришься и не умрешь. Соседи недели через две вызовут полицию из-за трупного смрада, и молодой констебль, прижимая к носу платок, обнаружит твою раздувшуюся синюю тушку, с выпученными мутными глазами и отвисшей морщинистой челюстью”.

“Недели две как сковырнулась”, – пробурчит вызванный коронер.

“Возьми себя в руки, тряпка, не порти все сейчас, когда ты так счастлива”, – велела себе Брин. “Живи. Здесь и сейчас. Люби, пока любится”. Бодрым голосом сказала: “Кажется, у нас кончилось вино. Давай пройдемся, купим пару бутылок? И чего-нибудь покрепче тоже прихватим, я сегодня собираюсь напиться как следует, и так тебя выебать, что ты завтра ходить не сможешь. Мы еще не доставали из блистер тот большой двусторонний дилдо? Нет? Тогда ты, белая круглая попка (похлопала ксюхину мягкую задницу), начинай молиться! Йеху!!!

6-е января, Ксения

Ксюха проснулась раньше, тихонько поцеловала худенькое плечо спящей на левом боку любовницы, долго смотрела на взьерошенный затылок и тонкую, ломкую шею, поросшую нежным светлым пушком. Спит Бринуля, сладко посапывая. Утомилась после вчерашнего, и немудрено: такое в постели вытворяла до поздней ночи. Да, раскрепостилась девочка, задышала, оттаяла, не было уже затравленности во взгляде, распрямились худенькие плечи, отпустило даже как-то треклятое заикание. Распустилась девочка, как весенний клейкий бутон, зацвела; почти постоянно теперь играли на щеках обожаемые Ксюхой ямочки, в уголках глаз появилось еще по одной веселой морщинке (теперь их стало по четыре с каждой стороны). Ксюха же, наоборот, спАла с лица, осунулась, похудела. “Истаскалась”, как говорят в народе. “Чего губы только стоят”, – думала про себя Ксюха. “Мясной фарш какой-то, а не губы”.

С Бринулей ей было хорошо и спокойно; подруги всегда находили, о чем поговорить: девочка была очень начитана, и имела по каждому поводу свое мнение. Однажды, например, Ксюха решила показать ей свой излюбленный советский сериал. Посмотрев полсерии и задав по ходу дела несколько вопросов, Брин сказала, как отрезала: “Чушь”. На возмущенные ксюхины вопли подруга спокойно ответила: “Посуди сама. Штиглиц имеет чин полковник советская армия, так? Соответственно, он родился и вырос в Россия..сии, так? Это совершенно невозможно: у него должен был быть ужасный для немецкий ухо акцент, и он никак не мог бы дослужиться до чин…чина штандартенфюрера. А отсюда – все в сериале разваливается, я ничему не верю. Только человек, родившийся в стра…не, или приехал…приехав…ший в мало лет не имеет акцент. Ты, например, можешь час учить меня, как произносить слово (Брин на секунду задумалась) “ужалить”, научишь, я, наверное, смогу произнести его правильно, но через пять минут – опять – твердые звуки я буду произносить недостаточно твердо, а мягкие – недостаточно мягко, вот так: “uzhalit”. Достаточно мне сказать при знакомстве “Здравствуйте”, – русские сразу спрашивают: “Иностранка? Откуда?”

Вот такая была девушка Брин. Она таскала Ксюху по выставкам, экскурсиям, музеям, метро, паркам, ресторанам и кафе: “Прилететь в Россию и поселиться безвылазно в маленьк..кой квартире – глупее ничего представить нельзя, не так ли?” “Так ли, так ли”, – обреченно соглашалась Ксюха, едва таскавшая ноги, а у тощей Брин как будто батарейка была в жопе. Энерджайзер, блин.

Много времени они проводили в постели – Брин, вооружившись секс-игрушками, была неистощима на выдумки. Барьеров и тормозов для них не было никаких – они часто и с удовольствием обменивались слюной, иногда не соприкасаясь при этом губами, обеим очень нравился вкус друг друга; залезши вдвоем в душевую кабину, мочились друг другу в рот, жадно, как птенцы, открывая рты. Ксюха извлекала из Брин восхитительные звуки, как из диковинного музыкального инструмента: если щекотать языком между пальчиков ног, то звук был “Ау”, слитно, дифтонгом; если проводить языком по твердой пяточке или по всей подошве – “ Ау”, уже раздельно. Если, поставив Бринулю на колени и локти, натянуть большими пальцами нежную кожу между темным анусом и исходящим соком влагалищем и играть на этой натянувшейся кожице, как на струне, языком, погружая его поочередно в сладковатый тугой анус и нежное, кисловатое влагалище, – “А” удлинялось, звук становился такой: “А-а-у”. Погружая в Бринулю пальцы или дилдо, можно было удлинить и звук “ у”, получалось “А-а-а-у-у-у”. В конце, при оргазме, этот чарующий стон неожиданно обрывался, на какой-то вопросительной ноте: “А?”. Так русский человек, недослышав спросонья, спрашивает: “А? Чего?” Так и Брин, будто спрашивала удивленно: “А? Чего? Уже все закончилось?” После этого Бринуля ложилась на бок, принимала позу эмбриона, и ее нельзя было трогать несколько минут, иначе в ответ на прикосновения и поцелуи можно было получить недовольные и судорожные подергивания бринулиного влажного тела. Волшебная была девочка Брин.

И вот сегодня Ксюха лежала, смотрела на беззащитно обнаженное белое плечо подруги и думала про них с Брин: “Это, наверное, еще не конец, может быть, даже еще не начало конца, но это, определенно, конец начала. Что-то близится. Я это чувствую. Что-то близится, и я не понимаю – хорошее это что-то или плохое. Но твердо я знаю одно – такого, как в эти новогодние дни, больше с нами не повторится. Никогда. Какое страшное, безысходное слово – никогда. Брин тоже поняла: близок “конец прекрасной эпохи”, вчера я явственно прочитала это в ее глазах”.

Брин, словно почувствовав, что подруга ее не спит, повернулась к ней лицом:

– Мой хороший, мой родной.

– Мой маленький, славный, храбрый ежик.

– Знаешь, я хотела тебя поблагодарить.

– За, что, родная?

– За все.

– Ну что, ты, малыш. Я всего лишь хотела принести тебе немножечко любви.

– Тебе это удалось. Более чем. Тебе надо уходить?

– Да, днем приезжают мои спиногрызы. Дел пиздец сколько. Сегодня будем отмечать Рождество. Ты придешь? Давай приходи, будет весело, куча народу.

– Я не очень люблю Рождество, и еще больше не люблю, когда много народу. Думаю, что поеду сегодня в музей Булгакова, в “нехорошую” квартиру. Потом примусь, наконец, за “Мастера и Маргариту”. Я читала семь перевод…переводов этого романа. Ни один из них меня не устраивает – хочу делать свой.

– Я думаю, отпускать тебя одну или нет. Ты ведь заблудишься.

– Нет, не думаю. У меня есть гугл-мэп. Все будет хорошо.

– Я очень люблю тебя, Брин Свонсон.

– Я тоже люблю тебя, Зинийа. Очень-очень.

6-е января, Брин

Поздно вечером, уставшая (да-да, детка, как собака) Брин, с полотенцем на мокрой голове, сидела на кухне, поджав под себя ноги, пила крепкий Эрлгрей, вспоминала “нехорошую” квартиру, дивный портрет писателя (сердце сладко сжималось: “Ах, Михаил Афанасьевич”), рабочий секретер мастера, коммунальную кухню, портрет Аннушки, той самой, по прозвищу “Чума”, произведший на Брин сногсшибательное впечатление (она, точно она), подьезд, исписанный от первого до последнего этажа цитатами из Романа. Брин окончательно устраивала у себя в голове концепцию перевода: это будет вольный перевод, пересказ даже (Брин наткнулась сегодня в книжном на волшебный и чудный перевод Заходера, с оригиналом мало что имеющий общего, и у нее родилась идея ее перевода).

В чередной раз пиликнул Вотсап:

– Малыш, ну пожалуйста. Пжалста – пжалста – пжалста, приходи. Мы все тебя очень-очень ждем

– Ксюха, я с ног валюсь, прости, пожалуйста.

– Ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста :((((((

– Я очень устала, правда. Не могу.

Брин отхлебнула чаю, и стала обдумывать вот какую, грандиозную, сложность: что делать со всеми этими большевистскими чудовищными аббревиатурами, со всеми этими Массолитами, финдиректорами и пр. и пр.? Погодите-ка минуточку, Массолит – это массовая литература, так? Почему бы Массолиту не стать в ее переводе Московским литературным агентством? Почему обязательно должно фигурировать “несьедобное”, “черствое” слово ‘findirector’? Зачем оно здесь? Почему Пивер и Волхонская оставили его в своем тексте? Хотели показать корявость большевистского новояза? Но у них был перевод, а у меня-то – пересказ! Финдиректор – нормально для русского уха, может быть; англоязычному читателю оно режет слух – к чертям собачьим его. У меня будет нормальный человеческий finanсial director. Так, дальше. Бездомный – “говорящая” фамилия, так? У меня Бездомный будет Homeless: какая-то там русская переводчица переиначивает имя героини сэра Пратчетта “Аdora Bell” (adorable) в “Дора Гая” (дорогая), а я что, рыжая? Что вы на это скажете, товарищ? И вообще, почему бы не поместить все повествование в какую-нибудь параллельную вселенную, в которой не будет Москвы, а будет Город, как в другом романе мастера (знаю я, что это он про другой город, отстаньте), не будет Москвы-реки, а будет Река? Ну, допустим. А что делать с этими ужасными русскими патронимами? (Ксения Вя..сла…чесла..вовна. О боги, боги). Под нож их? А с Маргаритой, фамилии коей в романе ни разу не всплывает, ты что делать собралась? Наташа к Маргарите без отчества и фамилии обращаться не сможет? (“Yes, missus, no, missus”). Или сможет? “Madame Margaret”? Воланд обращаться будет как? “My dearest Margaret”? Ну, допустим. Надо думать, надо думать. Снова пиликнул Вотсап.

Повинуясь внезапно возникшему импульсу встала, энергично, с хрустом, потянулась, скинула халат, оделась павлово-усадским подростком, взяла из холодильника бутылку красного вина, коробку конфет, вызвала такси.

Дверь открыл Костик, обдав запахом водки и дешевых сигарет, заорал: “Брину-у-ля!”. Из глубины квартиры раздался ксюхин визг, она выскочила, налетела на Брин, чуть не сбив с ног, затянула внутрь, стащила шапку, содрала куртку, потащила в гостиную.

Брин сидела, сжатая с двух сторон потными жаркими тетками, пила водку из невообразимой, в виде маленького сапожка, рюмки, и думала: “Иди ты на хуй, Рой. И вы все, друзья его, с вашими собранными куриными гузками губами, по-педерастически “сломанными” в запястье – наманикюренными пальцами вниз – кистями рук, вы тоже идите на хуй, вместе с вашими галереями, театрами, кардиганами, глянцевыми изданиями, томными закатываниями подведенных глаз, тусовками, пабами, клубами, тренажерными залами, инстаграммами и фейсбуками, с тупыми закокаиненными пездами вашими вместе, идите на хуй. Я дома. Я – дома”.

7-e января, Брин

Было позднее утро, выглянуло, впервые за все время, солнце, направив косой желтый луч в пыльные жалюзи окна кухни, где за столом сидела на кушетке, в халате, скрестив ноги по-турецки, Брин. Перед ней стояло на столе: маленький тринадцатидюймовый Макбук, телефон, книга, дымящаяся кружка с черным кофе, круассаны (крошечные, продаваемые в большом пакете, как конфеты). Она создала новый текстовый файл и сидела сейчас, уставясь неподвижно в пустой монитор. “Лиха беда начало!” – обьявила она во всеуслышание, и положила длинные пальцы на клавиатуру. Вывела:

Epigrath

Faust: ‘Who are you then?’

Запиликал телефон. О, боги, боги.

– С рождеством не поздравляю. Как самочувствие, голова не болит?

– Привет, Ксюха. Все хорошо…

– Слушай, Ежик, есть предложение…

– Я вас внематочно слушаю…

– Одна моя подруга как узнала, что ты преподаватель английского из ЛондОна, прямо аж кипятком писает: у ее сынули-лоботряса с английским – швах, она просит и умоляет с ним позаниматься, небесплатно, конечно…не хочешь?

– Нет-нет..я только что начала перевод Романа, да и не преподаватель я никакой..

– Во-первых, не убежит от тебя никуда твой роман, во-вторых – ты мне преподавала? Преподавала. Пиздатый ты преподаватель, охуенный даже. Тебе надо с людьми общаться. Пойми, Бринуль, – нет смысла вылезать из своей раковины наполовину.

– Слушай, Ксюха, – охуенный преподаватель лучше чем пиздатый?

– Определенно лучше…

– А охуенно пиздатый?

– Еще лучше, наверное, но это искусственная конструкция, так не говорят..

– А плохой?

– Хуевый..

– А совсем плохой?

– Пиздец какой хуевый…наверное. Полагаю, нет необходимости напоминать, что выражения эти крайне непристойные?

– Потрясающе…какая выразительность…

– Ты мне зубы не заговаривай…что насчет репетиторства, согласна?

– Ты не забыла, что я в отпуске?

– А ты не забыла, что я послезавтра на работу выхожу? Заняться будет нечем, будешь скучать дома одна, без меня..

– Я уже скучаю без тебя..

– Значит, договорились, она тебе в Вотсап стукнет?

– Не знаю, надо подумать. Ксюха, вы придете ко мне 13-го вечером, Старый Новый год встречать?

– Можно: с Андрюханом бабушка посидит.

– Ура!

– Я к тебе еще завтра заскочу, правда, н надолго, Окей?

– Йес, ыт ыз!!!

8-е января, Ксения

С утра Ксюха, как и обещала, забежала к Бринуле, они занялись коротким бурным сексом, и это был их последний секс. Ксюха потом часто вспоминала это утро, солнечное и морозное, – как они, сидя друг против друга за столом, пили чай, уничтожали оставшиеся в пакете круассаны и смотрели, щурясь, в окно, на огромный вяз во дворе, как пронизывают его ветви холодные солнечные лучи, наблюдали, как перелетают с ветки на ветку здоровенные крикливые вороны, и болтали о всяких пустяках. Если бы Ксюха знала, что они больше никогда не лягут вместе в постель, не почувствует она больше вкуса, тепла, запаха стройного тела, – она бы не стала говорить о всякой ерунде, она бы обняла эту девочку, притянула бы ее умную голову к своей груди, и сидела бы так, долго, прижавшись губами к макушке и вдыхая родной запах. Может быть, сказала бы: “Брин, любовь моя. Я хотела принести тебе немножко счастья, как приносят в горстях воды умирающему от жажды, но в рот твой, по истрескавшимся засохшим губам истекает через мои пальцы белый горячий песок. Прости меня, Брин. Ты чувствуешь то же, что и я ощущаю, кожей своей, нутром, внутренностями, существом всем своим: что-то кончается, Брин. И если что-то не кончается, то как может что-то начаться? Что-то начинается, Брин”.

8-е января, Брин

А потом она ушла. Брин, оставшись одна, немножко поплакала, утешилась, смахнула остатки слез с лица и велела себе: “Не реви”! “Не реву”, – ответила сама же себе.

– А я тебе говорю – не реви!

– А я и не реву!

– Раскисать запрещается: дел – невпроворот. Во-первых – жалюзи оттереть от пыли, и вообще убраться, в квартире – бардак. Распустились тут, понимаешь ли. Во-вторых – гулять, в парк, погода чудесная, в-третьих – в магазин за продуктами, в холодильнике – шаром покати…да-да, именно – шаром, и именно – покати. Потом – приготовление еды, потом – работа над переводом. А завтра с утра в Москву, в Третьяковскую галерею. Марш-марш, труба зовет!

9-е января, Брин

Побежали, заменяясь один другим, дни. Брин ходила, не зная устали, по музеям, выставкам, истоптала все центральные старые московские улицы, изьездила все московское метро; наблюдала людей, пыталась, заикаясь, общаться (и небезуспешно). Она исколесила всю Москву с экскурсионными автобусами и прослушала с десяток туристических лекций. Брин полюбила очень русское занятие – прогулки, в ее излюбленном “дремучем лесу”, не для фитнесса, как это делают на западе, а делая это так, как делают в России: медитативно и неспешно, прогуливаясь по заснеженным тропам, мысленно перемещаясь по пластам своего сознания в горизонтальной и вертикальной плоскостях (всегда были несколько десятков таких пластов: пласт под названием “Перевод романа”, пласт под названием “Планы на завтра”, и еще очень много других; поверх всех непременно лежал один, на котором крупными, белыми, почему-то, буквами было написано “Ксюха”). Пласт под названием “Лондонская жизнь” был зыбким, дымчатым и тонким. Был еще пласт, достаточно толстый, с надписью “Еще к вопросу о предполагаемой гомосексуальности /бисексуальности Брин Свонсон”.

Ксюху она почти совсем в последние дни не видела: один раз та забежала вечером после работы, просто проверить, как тут Брин одна, не “закуксилась” ли. Расцеловав бринулины ямочки на щеках, убежала: “Некогда, совсем на работе заебали, а дома Андрюхан блюет дальше чем видит”. Они, конечно, писали друг другу в Вотсап, но не по сто сообщений в день, гораздо меньше. А самое печальное – ксюхины глаза стали “двухслойными”, как у булгаковского Тальберга, на дне их поселилась какая-то растерянность и вина. “Ах, Михаил Афанасьевич”, – маялась Брин. “Знали Вы не понаслышке, что такое взгляд “двухэтажных глаз”.

“А чем Ксюха тебе виновата? Разве она тебе что-то обещала? Разве сразу было не понятно, что вместе вы не будете? Было понятно, и ничего она тебе не обещала. Жадная маленькая Брин, сначала ты хотела фото, а теперь тебе мало восьми самых счастливых дней в твоей жизни, теперь ты, мерзкий тощий заика Голум, жаждешь лишь одного: обладать, безраздельно, своей Прелестью”.

‘If you love someone – set them free’ – сказала ты тогда. Что ж, я не против, я хочу тебя отпустить, скажи мне – как это сделать? Вырвать тебя из сердца, с кровью, с мясом? Я согласна.”

Помучившись так какое-то время, Брин заставляла себя переключиться на что-нибудь: смотрела мультики, готовила себе какую-нибудь еду, принималась за свой перевод. С переводом возникали сложности, и чем дальше – тем больше. Пришлось садиться за книги – на столе одна за другой стали появляться, распространяясь постепенно почти по всей его поверхности, увесистые “История Ближнего Востока”, “Иудея под властью Рима”, “История Древнего Рима”, “Римский легион”, “Возникновение христианства”, и т.д., и т.п.

“Манипул, манипул”, – терзалась Брин. “Что еще за манипул такой на мою голову? Да понимаю я, что какая-то тактическая единица, но нужно знать точно”.

Лезла в справочник, выписывала на листке: “Манипул – часть (одна тридцатая) римского легиона, равная трети когорты или двум центуриям. Цент. делились на контубернии числ. по 10 чел. Неск. манипул сост. когорту.

Турма – конный отр. из 30 – 32 человек”.

В общем, продиралась Брин через роман, как индеец продирается через заросли в джунглях Амазонии. Работала, гуляла, слушала свой излюбленный “Electric Light Orсhеstra”, пыталась не думать о том, что Ксюха раньше никогда не отвечала на ее сообщения в Вотсапе с такой задержкой. Так жизнь, своим чередом, текла несколько дней, до тех пор пока не наступило 11-е число.

11-е января, Антон

Под утро он начал проваливаться в сон, урывками, на насколько секунд. Сон был липкий, привязчивый, дурной. Виделись какие-то мрачные помещения, то льница в несколько этажей, то ли морг, с тусклыми осклизкими грязными стенами; медицинские каталки, на которых лежали, укрытые несвежими мятыми простынями, трупы. Антон бродил по этим темным нечистым этажам, поднимался по замусоренным лестницам, попадал на другие этажи, в другие освещаемые тусклым тревожным прерывистым светом помещения, и никак не мог найти выход. Просыпался рывком, смотрел вокруг себя с недоумением, снова падал в этот приставучий страшноватый сон, снова брел, натыкаясь на каталки с зелеными трупами, снова не мог найти выхода. Окончательно проснулся около пяти часов утра; сердце беспомощно и заполошно колотилось. Нужно было срочно выпить: когда пьешь несколько дней подряд, самое скверное, что только может случиться, – это когда под утро не остается выпивки, можно “кони двинуть”. “И очень запросто”, – подумал Антон. “Но у меня ведь оставалось еще в бутылке на хороший глоток, я ведь оставлял, быть такого не может, чтобы не оставлял, оставлял же”. Пошарил под кроватью, нашарил лежащую на полу бутылку, поднес к глазам: пусто. Прошел, голый, пошатываясь, на кухню, включил неяркую подсветку вытяжки, осмотрел несколько бутылок – все пустые. Дело дрянь. Вспомнил про фляжку в кармане куртки, и, хотя точно помнил, что внутри ее тоже ничего нет, все равно проверил. Вернулся на кухню, взял стакан, вытряс из фляжки последние капли спиртного, эту же операцию повторил со всеми найденными в квартире бутылками, числом около десяти. Получилось не слишком много: жидкость едва покрывала дно стакана. Разбавил водой, выпил, налил еще стакан воды, выпил залпом. Нужно было ждать восьми часов, открытия близлежащей Пятерочки, а это три часа. Самое страшное – пережить эти три долгих, очень долгих часа: сердце колотилось, гоня по венам отравленную алкоголем кровь, было тревожно и муторно, темнота становилась осязаемой, вязкой, нескончаемой. Спать было невозможно: короткий сон в несколько минут или секунд содержал мутные тоскливые видения и заканчивался судорожным подергиванием всего тела. Чтобы отвлечься от этих липких кошмаров, Антон доставал смартфон, и полуприкрыв глаза, смотрел какие-нибудь юмористические ролики на ютюбе.

Увидев, наконец, на панели телефона заветные 07:55, вознес хвалу небесам и стал одеваться: трусов почему-то не нашел, достал из шкафа свежие, а заодно и свежие носки. Облачился в джинсы, футболку, куртку, на ноги надел (чтобы не упасть, пришлось сесть на табуретку) растоптанные берцы-говнодавы, не такие, в каких ходит нынешняя молодежь – легкие изящные “паркетники” – а тяжелые, страшные и убитые, гряземесы. Довершила наряд темная кепка-бейсболка, кои в России носит рабочий люд в возрасте двадцати-сорока лет. Глянул в дверной глазок – никого, (Боже, только бы не встретить соседей) открыл дверь.

На улице было сумеречно, прохладно и свежо, народ уже вовсю торопился: кто на работу, кто спешил сначала еще детей отвести в сад или школу, а Антон направился в магазин. Пока шел, оскальзываясь на ледяных неровностях, думал про себя: “Все, хорош, надо подвязывать. Да и денег остается немного, надо возвращаться в Костенево, на дачу. Возьму сейчас 0,25, и это надо будет растянуть на весь день”. В магазине было безлюдно, лишь парочка таких же, как он, похмельных страдальцев. Взял коньяк в небольшой плоской бутылке, пошёл на кассу. Стараясь не дышать на презрительно посмотревшую на него молодую девчонку-кассиршу, расплатился, пошел к выходу. По полпути обратно он услышал, что на него сзади, быстро приближаясь, кто-то бежит, резко развернулся, выставил перед собой полусогнутые руки со сжатыми кулаками, намерился сразу, без разговоров, бить. Мимо пронесся, гонимый ветром, белый целлофановый пакет с большой красной цифрой “5” на боку. Сердце отчаянно колотилось. “Пиздец, бля. Все, надо завязывать”.

Поднявшись в квартиру и закрыв за собой дверь (никого из соседей снова, слава богу, не встретив), Антон, не снимая ботинок, сорвал с бутылки латунную крышку, присосался, сделал добрый длинный глоток. Коньяк рухнул вниз, немедленно взбунтовался, ринулся было обратно, передумал, опал снова вниз и, помедлив секунду-другую, стал пускать, как пришелец из голливудского фильма, целительные щупальца в организм Антона: ослабил где-то там, в животе, грозившую оборваться от напряжения нервную струну, запустил щупальце в мозг, унял головную боль, проникши в руки, снял мелкую дрожь. Сердце забилось реже и ровнее. Антон посмотрел на себя в зеркало и ничего особо страшного не увидел: седоватый обычный работяга, хмурый и с опухшей немного физией, таких в городе Павлово-Усад – пруд пруди. Выбивались из образа лишь интеллигентские очки с толстыми стеклами, которые удерживались от распада на две симметричные половинки скотчем на дужке переносья.

Теперь можно было, без боязни сблевать, почистить зубы и выпить кофе. И душ не мешало бы принять. А вечером на дачу, баньку затопить. Хватит с меня Павлика.

На весь день маленькой бутылки не хватило, конечно же. Часов около двух пополудни Антон пошел за еще одной, решив сразу после этого отправляться на вокзал, чтобы ехать на дачу, и по выходу из магазина случилось вот что: он стоял на перекрёстке на красном сигнале светофора, и вспоминал – все ли он выключил в квартире и все ли краны закрыл, и что надо бы вернуться, проверить, а то уедешь в Костенево, и будешь маяться – затопил ты соседей или нет. Перед ним стоял, покачивая головой в такт музыке из невидимых под шапкой наушников, невысокий худенький пацан. “Дебилы малолетние – врубят на всю помойку свою (музыка бум-бум-бум-бумерангом звенит) и не слышат ни хера”. И этот тоже – громкость сделал чуть не на полную, и до Антона донеслась отчетливо слышимая мелодия, в которой он, к своему удивлению, узнал ‘E.L.O.’. Да, точно, – ‘Mr. Blue Sky'. В руке у парня был раздувшийся от содержимого пакет с большой цифрой “5” на борту, из пакета торчал, как ложка из стакана с чаем, багет. “Интересный подросток”, – подумал Антон. Слева послышался истеричный, как ему показалось, автомобильный гудок. “Кому-то не терпится”, – мелкнула в голове неприязненная мысль. Светофор переключился на зеленый, человечек внутри стеклянного колпака пригласительно стал перебирать ножками. Подросток пружинящей походкой, не смотря по сторонам, начал переходить дорогу. Автомобильный сигнал слева сделался громче, истеричней, Антон повернул голову и увидел быстро приближающийся к перекрестку небольшой грузовик, который из правой полосы, на которой, кроме Антона, находилась пожилая пара, вильнул в левую, на которую сейчас вступал пацан. “Тормоза отказали…выбор давить трех человек или одного”, – мелькнула мысль, и Антон заорал: “Пацан! Назад, пацан!” Малолетний дебил, услышав через наушники антонов вопль, стал поворачивать голову в сторону звука, и тут, увидев несущуюся на него машину, встал как вкопанный, выбросив перед собой свободную от пакета левую руку, защищаясь от грузовичка. Антон понял, что паренек не может пошевелиться от ужаса и будет через две секунды раздавлен. Он бросился на парня, вытолкнуть его из-под колес, “бортануть” своими девяноста килограммами, и он видел, что успевает – до пацана оставалось всего ничего, и, когда антоново плечо готово было впечататься в худой бок, пацан резко развернулся в сторону антона и раскрыл обьятья, выпустив при этом пакет с провизией. Они, сцепившись вместе, упали в сторону от пролетевшего мимо грузовичка: Антон сверху, паренек снизу, и его, паренька, затылок со стуком ударился о мерзлый асфальт. Послышался визг тормозов, удар металла о металл, заполошный вой автомобильных сигналов. Ошеломленные падением, они несколько секунд лежали так и смотрели друг на друга. Потом Антон перевалился, встал на колени, наклонился над парнем, хриплым голосом спросил: “Ты как, пацан, сильно ушибся?”. Паренек смотрел на него большими серыми глазами и пытался что-то сказать: