Читать книгу "Лондонский ежик в подмосковном тумане"
Девушка на ресепшене обьявила: “Свонсон, пятый кабинет”. Брин подпрыгнула, расплескав все-таки проклятый напиток, покраснела, поискала взглядом, куда бы избавиться от чертового стаканчика, не увидела урны, и совсем, до судорог, стушевалась. Девица за стойкой, увидев терзания пациентки, вышла из-за ресепшена, мягко отняла из бринулиных холодных рук стаканчик: “Я выброшу, не волнуйтесь вы так. Пятый кабинет, доктор вас ждет. Сумочку вашу не забудьте”.
Брин подошла на негнущихся ватных ногах к двери с аккуратной табличкой, на которой, приблизившись, прочитала: “ Невролог”, и ниже: “Тихомиров В.А.”. Брин все поняла. В принципе, она могла и не заходить внутрь. Вспомнила: “Спросишь у Владимир Алексеича, хороший мужик, скоро тоже здесь будет…”. Она обреченно вздохнула, нажала латунную блестящую ручку, и вошла внутрь.
Владимир Алексеич оказался сухопарым седым стариком, буркнувшим, не отрывая взгляда от своей медицинской писанины: “Здрасьте. Присаживайтесь, Брин”. Брин шмякнулась в кресло напротив, и, почему-то, успокоилась. Ее накрыло даже ощущение умиротворенности: не надо больше дергаться и нервозиться…все кончено…надо только талантливо сыграть свою последнюю роль перед Антоном и Ксюхой, и уехать на родину умирать. Она, Брин Свонсон, сильная, она сможет…
– В-владимир Алексеич, я готова услышать все что вы мне скажете.
Владимир Алексеич поднял от бринулиной медицинской карты недоуменный взгляд, поправил очки морщинистой, испещренной старческими пигментными пятнами рукой, и произнес неожиданно басовитым голосом:
– Вячеслав Александрович, с вашего позволения.
Брин даже привстала от удивления:
– А…г-где же…Владимир Алексеич?
– Не знаю…у нас такого нет.
– Как нет…мне сказали…
– Вас ввели в заблуждение, милочка. По поводу вашего случая: вас, как я понял, беспокоят головные боли после перенесенного сотрясения мозга. Могу вас успокоить: никакой патологии на ваших снимках я не вижу.
– К-как никакой? А опухоль?
Старичок добродушно рассмеялся:
– Нет у вас никакой опухоли, деточка. Совершенно здоровый молодой мозг, признаков перенесенного сотрясения нет…Сознание при происшествии теряли? Нет? Тогда ничего серьезного. Я пропишу вам пироксикам, легкое обезболивающее, успокоительное…уж больно вы тревожны....По поводу кровотечений из носа – причин может быть много, начиная от повышенного давления, ломкости сосудов слизистой носа из-за нехватки банального витамина С, и заканчивая системными, сложными вещами…но тут уж надо обследоваться…Кровь, я полагаю, начинала из носа идти, когда с мороза в тепло возвращались? Ну, так я и думал. Витамин C принимайте, пироксикам; алкоголь, курение – под запретом, гуляйте, по возможности, чаще. Если головные боли и кровотечения не прекратятся – приходите, будем вас обследовать серьезно. Ну, а пока с вас шесть пятьсот, оплатите на ресепшене.
Брин, в прострации, выдавила из себя “спасибо большое”, вышла из кабинета, закрыла за собой дверь, добрела до ближайшей пустой кушетки, рухнула на нее и разрыдалась. К ней подбежала девушка-рецепционист, в растерянности, не зная, что делать с истеричной пациенткой…кинулась к кулеру за холодной водой. На шум вышел сам Вячеслав Алексанрович, присел рядом на кушетку, приобнял Брин за плечи, сказал медсестре, перенимая у нее стаканчик с ледяной водой: “Ничего, ничего, это у нее от облегчения…таблеточку феназепама принеси, Зинуль”. Скормив Брин таблетку и напоив водой, он собственным платком вытер заплаканное бринулино лицо и текущие из покрасневшего носа сопли.
– Приятно получить к прожитому количеству лет еще этак полста в придачу? – подмигнул старик.
– Доктор, ошибка исключена? Может, это чужой снимок?
Доктор рассмеялся:
– Ошибка абслютно исключена…да и этот высокий лобик я бы узнал из тысячи снимков. Не первый десяток лет…
Потрепал по голове:
– Иди на кассу, расплачивайся, и беги домой. Все у тебя будет хорошо.
Пунцовая от стыда, облегчения и счастья Брин чмокнула доктора в морщинистую щеку.
Брин выскочила на улицу, и в разгоряченное лицо ее дохнул свежий мягкий ветер, полный жизни, надежды, радости. Небо поднялось, и сквозь серовато-розоватые облака там, на востоке, грозилось пробиться солнце. Брин побежала домой, оскальзываясь на извечных павловоусадских ледяных наледях, покрытых нечистым комковатым снегом. Она на ходу достала мобильный, стала набирать Антону текст, не попадая в нужные буквы:
“Родной мой любимыц человечек, я здорова. У нам будет впеоеди веснв, я приеду к тебе весной, и у нас будет еше мнго-много весн, и лет. Я люблю тебя. Целую. Лечу к тебе, мой хороший, моф родной!!!!” Отослала сообщение. Тут только заметила, что все еще обута в дурацкие медицинские бахилы, остановилась и стала смеяться, долго, с удовольствием, вызывая неодобрительные взгляды прохожих. Содрала бахилы, отправила их в ближайшую урну; туда же отправилась и едва начатая пачка сигарет. Побежала дальше, сбавив, все же, темп: еще не хватало ноги на этих колдобинах переломать. Добежала до милой своей хрущевки, птицей взлетела на второй этаж, поприветствовав мимоходом соседку сверху, нажала требовательно кнопку звонка: один раз, второй, третий. Не дождавшись реакции, стала копошиться с сумочке в поисках ключей, нашла, наконец, открыла, заскочила внутрь, с грохотом захлопнула тяжелую дверь.
– Тоха! Я вернулась!
Ответа не последовало. Тут Брин увидела свет через матовую полупрозрачную дверь ванной, и услышала шум воды в душе.
“Разобрался с водогреем, все-ж таки, а говорил “рукожоп”. Хитро улыбаясь, Брин заперла на ключ изнутри входную дверь, быстро и полностью разделась, побросав вещи кое-как кучей на полу, вошла в ванную, и отодвинула дверь душевой. Антон, как куча мокрого белья, небрежно брошенного хозяйкой, сидел на полу душевой кабины на согнутых коленях, уперевшись лбом в выступ поддона. Рука его безвольно, кистью наружу, была выгнута под неестественым углом. На него сверху лилась холодная вода.
С лица Брин по-прежнему не сходила улыбка:
– Тоха, ты что. Ты что, Тоха!
Брин повернула мокрую голову Антона лицом к себе, и поняла, что Антон мертв.
Время остановилось.
Брин опустилась рядом на колени:
– Ничего, родной мой, ничего. Я это уже делала. Дважды делала. И еще раз сделаю. Я уже умею. Надо просто немножко пустить время вспять. Вот так, видишь, вода потекла наверх, всасываясь в душевую лейку? И никаких гигаватт. Все получается. Все получится.
Скоро стало тяжело, рот Брин судорожно сжался, ноздри расширились. Картина не менялась: Тоха как был, так и оставался в этой же самой позе.
Когда стало тяжело невыносимо, Брин закусила губу. Она больше не тратила сил на крики, как тогда, она просто отдавала все, без остатка, силы на борьбу за жизнь ее мужчины. Из прокушенной губы заструилась по подбородку и груди кровь. Когда кровь пошла у нее носом, а от обнаженных плеч повалил пар, Брин потеряла сознание.
20-е января, Ксения
Ксюха, отработав первую половину дня на своем заводе, уже поглядывала на часы – не пора ли пойти в столовку обедать, как раздался звонок от Брин. Ксюху это насторожило: Брин была интровертом, и, как все интроверты, предпочитала общаться посредством мессенджеров. Ксюха опасливо нажала кнопку ответа:
– Мой хороший, что там у тебя стряслось?
В трубке ответил чужой, пугающе пустой голос:
– К-к-сюха. А-антон умер.
– Что за ебаные шутки? Вы что там, обкурились, что-ли?
– К-ксюха. А-нтон умер, и я не м-могу его в-вытащить из душевой. М-можешь мне помочь?
– Держись, маленькая. Буду через десять минут.
Она опрометью кинулась в кабинет начальника, рванула дверь:
– Петрович, у меня беда, друг умер. Выходной за свой счет на сегодня-завтра, ладно? Заявление потом нарисую, ок?
Петрович, с надкушенным бутербродом в одной руке и дымящейся кружкой – в другой, только вытаращил глаза и что-то проблеял.
– Спасибки, ну, я побежала, ладно?
Не дождавшись ответа, захлопнула дверь и бросилась вниз по лестнице, на ходу вызывая такси.
Перед бринулиной дверью она была через пятнадцать минут. Дверь открыло странное создание – совершенно голое и мокрое с головы до ног, все в кровище, как вампир; синюшно-бледного цвета, с темными кругами под глазами и отсутствующим взглядом. Создание явно находилось в состоянии шока. Ксюха, быстро закрыв за собой дверь, содрала с себя куртку, кинула на кровать:
– Он в ванной?
– Д-да.
Ксюха метнулась в душевую, стала искать антонов пульс на ледяной шее.
– Давно это случилось?
– Н-несколько часов н-назад.
Ксюха достала из шкафа несколько полотенец, простыню, бринулину чистую одежду. Отмыла мокрым полотенцем кровь с подбродка, груди, живота и даже промежности, обработала перекисью водорода (нашлась в шкафчике ванной) разбитую все еще кровоточащую губу, вытерла насухо холодную как лед Брин, стала, как куклу, одевать в нормальную домашнюю одежду. Посадила на кровать, на плечи набросила плед. Прошла на кухню, громыхнув створками посудного шкафа, нашла полбутылки виски. Налила в два стакана, по половине в каждый. Вернулась к кровати, влила в Брин, выпила залпом свой. Брин немного, кажется, очнулась от своего ступора.
–Посиди пока, я уберу в ванной лужи на полу, расстелю полотенца, и мы вдвоем попробуем вытащить Тоху.
Брин тихонько покивала.
Ксюха быстро шваброй собрала всю воду, и тихо сказала:
– Давай малыш, помоги мне.
Вдвоем с большими усилиями они извлекли синюшное грузное антоново тело, аккуратно положили на полотенца, ногами к двери. Брин взяла еще полотенец, стала вытирать Антона насухо. Любовно расчесала длинные седоватые волосы, разгладила пальцами густые брови, поцеловала в холодные синие губы. Укрыла сверху всего простыней, лицо, однако, оставила отрытым. Лицо это было спокойно и безмятежно, как у монаха, обретшего, наконец, просветление.
– С-спасибо тебе, Ксюха. Я не хотела, чтобы его нашли вот так, скрюченным, голым…беззащитным.
– Не надо меня за это благодарить, Брин.
– Я посижу еще с ним, а ты иди, ладно? Я сама потом позвоню в службу спасения. Ха-ха…спасения…может быть, ОНИ его спасут: я, как видишь, не смогла.
– Никуда я не пойду, я буду на кухне. Посиди с ним, но не долго, минут десять. А потом я вызову скорую, иначе это будет выглядеть подозрительно. По мне – это уже подозрительно – у тебя губа разбитая, и здоровущий мужик помирает ни с того ни с сего в душе.
– Это Фатум. Мрачный Жнец, если угодно. Я тебе все расскажу, чуть позже. А теперь, мой хороший, мой родной, дай мне десять минут, ладно?
Ксюха вышла, прикрыв за собой дверь. Она позвонила мужу, обьяснила что произошло, и сказала, что Брин теперь, наверное, поживет до своего отьезда у них – одну ее оставлять нельзя ни в коем случае, ты понимаешь почему, да? И вообще, надо подумать, как помочь. Анрюхан, наверное, будет спать в зале с тобой, а мы с Брин в маленькой комнате. Не знаю я, что произошло…мылся в душе и упал…может – сердце…он пил как конь…может -инсульт…вскроют – поймут. Да, мне тоже пиздец как жаль…особенно мою девочку. Ладно, позвоню позже: как там чего. Вот тебе и здоровяк..да, пить меньше надо…ладно, не истери хоть ты, и так тошно…давай, пока.
Ксюха подобрала все разбросанные по полу вещи, рассовала их в чемодан, чемодан убрала в шкаф. Оглядела квартиру: все выглядит нормально, НЕПОДОЗРИТЕЛЬНО. Подошла к ванной, открыла потихоньку, протиснулась внутрь:
–Малыш, я звоню в скорую. Посмотри на меня, родная…очень скоро для тебя, да и для всех нас, начнется самое тяжелое. Ты держись только, ладно, маленький? Мы поможем.
Брин встала с колен и обняла подругу до хруста в плечах:
– Ксюха, я всегда буду любить тебя. Звони.
Приход новой эры, мучительной и постыдной, для Брин возвестила сирена – не то скорой помощи, не то милицейского “козла”, топот многочисленных ног на лестничной клетке, требовательный, длинный звонок в дверь. Маленькую квартиру заполонило сразу много людей: люди в форме с укороченными калашниковыми на боках, еще люди в форме, с носилками и медицинскими кейсами, пара соседей-старичков, понятых. Бледно-голубая Брин сидела за столом кухни, напротив деловито обложившихся бумагами, ручками, кожаными планшетами, непрерывно шуршащей динамиком рацией двух сержантов, задающих грубые, бестакные вопросы, доходящие до Брин глухо и с задержкой, как сквозь толщу воды..паспорт его где?..так…Антон Кириллович Шаповалов…прописан по адресу…являюсь ему другом…то есть любовницей?..называйте как хотите…квартиру эту вы снимаете…то есть снимаете вы, Ксения Вячеславовна…договор аренды?..Брин Свонсон…туристическая виза…истекает 30-го…билет покажите…ушла из дома около восьми…на прием в клинику…клиника находится по адресу....спал, когда я уходила…вернулась около двенадцати…нашла в душе…признаков жизни не подавал…пульса не было…попытки реанимировать предприняла…губа не разбита…потому что прокусила от отчаяния и безнадежности…он?..меня?..бил?..он скорее отрезал бы себе руку…сразу не вызвала потому что упала в обморок…пролежала так около получаса…позвонила подруге помочь достать из кабинки…ПОТОМУ ЧТО НЕ ХОТЕЛА ЧТОБЫ ВЫ ЕГО ВИДЕЛИ ТАКИМ!!! я спокойна…простите…простите, пожалуйста…спасибо…мы достали его, накрыли…вчера не пил…то есть не очень много…пару кружек пива, пару бутылок вина…для него это почти ничего…был трезв…никаких препаратов никогда не употреблял…вчера тоже…значит так, мужики, предварительно…признаков насильственной смерти нет..по всей видимости, мертв часов пять-шесть…думаю, так: полез с похмелья под душ…газовая колонка не работает, вода холодная…сердце и не выдержало…Артист Папанов точно так же помер: горячей воды не было, он и встал под холодный душ…точно тебе говорю…ну, тут вскрытие покажет…все, мужики, выносим…подписку о невыезде подпишите…до выяснения…мы с вами свяжемся в ближайшее время…понятые тоже свободны…всем спасибо…какого черта происходит в моей квартире…успокойтесь, уважаемый…только жмура мне здесь не хватало…я хозяин, бля…повторяю, гражданин, ведите себя подобающе, иначе мы вас оформим…уберите их из моей квартиры…да, вот паспорт мой…и прописка, между прочим…законное требование?..договор есть..еще и колонку сломали?..залог не верну…пусть в суд обращаются…пять минут подожди, мужик ты или нет?..я вещи соберу и такси вызову…не надо такси, мы подкинем…далеко живете?..рядом…родная, давай…ботинки помогу…где куртка твоя…шапку надень, горе луковое…так…чемодан твой…спасибо, сержант… я сумку тохину возьму…ничего не забыла?…ноут, паспорт, деньги…вспоминай…эту коробку мы “невзначай” забудем…пусть дядя себя порадует…все, валим отсюда…гори, прошлая жизнь....
Их довезли до ксюхиного дома, выгрузили с вещами, предложили даже помощь с подьемом чемоданов наверх (есть в полиции хорошие люди, есть, не клевещите). Ксюха отказалась, поблагодарила. Оставив безучастную Брин внизу, она сама закатила бринулин основательно полегчавший чемодан (он был на колесиках, если вы помните) на четвертый этаж; с тохиной сумкой было посложнее: мало того что здоровая, так еще и тяжеленная, как бегемот. Но Ксюха, истекая потом, справилась и с ней…спустилась вниз, к Брин. Та стояла в той же самой позе, ссутулясь и смотря невидящим взглядом себе под ноги. Ксюха подхватила подругу подмышки, и начала самый нелегкий подьем. Оказавшись в квартире, она с облегчением закрыла дверь и прислонилась к стене:
– Что ж ты врал, что тебе семь? Весишь-то ты на все восемь!
–Ты не бойся, родная. Не надо со мной няньчиться. Я сейчас посмотрю в интернете, может, удастся обменять билет число на 24-е…и потом, в городе есть гостиницы, я думаю.
Ксюха разозлилась, сверкнула глазами:
–Только вот мать Терезу не надо из себя корчить, окей? Я сказала, что 29-го посажу тебя в самолет, и ни днем раньше. А до тех пор будешь у нас под присмотром. Все! Я сказала!!!
Подбородок Брин задрожал, из глаз, в первый раз после тохиной смерти, покатились слезы. Она протянула руки к Ксюхе, та к ней кинулась, сжала в обьятьях. Тут Брин, наконец, прорвало. Они сели, как были, в одежде, посреди коридора, и наревелись так, что обе куртки потом пришлось повесить в ванной на полотенцесушитель.
Вечером, очнувшись от тяжелого мутного сна Брин, усевшись на кровать, принялась перебирать тохины вещи из сумки: свитера, джинсы, футболки, в общем, одно тряпье. Кроме телефона и фотографии молодой очень красивой девушки в тонкой металлической рамке – ничего ценного. Ушел Антон, как и жил – налегке.
Брин выдвинула фотографию из рамки, перевернула задней стороной и прочитала: “Принимаю тебя таким, какой ты есть. Люблю. Твоя дочь Лиза”. Хлюпая носом и смахивая набегающие слезы, нашла лизин номер в тохином телефоне, записала номер в свой смартфон. Вынула из тохиного телефона симку, разрезала ножницами, то же сделала и с картой памяти. Поковырялась в настройках, обнулила телефон до заводского состояния, выключила и бросила в сумку, туда же отправила рамку от фотографии. Саму фотку изорвала в мелкие клочки.
Лизе отправила сообщение: “Твой отец умер. Тело находится в морге больницы #3. Похороны 23-го” Удостоверилась, что сообщение дошло и прочитано, и заблокировала абонента. Вытащила сумку в коридор, заглянула в зал, нашла там Костика, мутного и нетрезвого. Костик вкочил и со словами “Ты это…Бринуль..крепись, ладно?” стал обнимать неловко. Брин крепко сжала коренастые плечи друга, поцеловала в вечно небритую щеку, сказала: “Спасибо, Костян. Можешь вынести эту сумку на помойку? Здесь только тряпье тохино, больше ничего от него не осталось. А где Андрюхан?”
“Сегодня он у прародителей ночует” – ответила выглянувшая из кухни Ксюха.
“Надо помянуть друга” – сказала Брин.
“Конечно, я схожу в магаз…заодно и сумку выброшу” – с готовностью стал натягивать куртку Костян.
– Покойный очень любил Джон Дэниелс.
– Джек.
– Что?
– Джек Дэниелс.
– Попьете его с тохино, друзья мои, и для вас он тоже станет Джоном.
Посмеялись, со слезами на глазах.
Брин напилась позже до отключки, предварительно заблевав полкухни.
21-е января
Днем Ксюха сообщила новость:
– Сейчас хозяин квартиры звонил…
Брин, киснувшая над кружкой кофе, страдальчески мотнув похмельной головой, простонала:
– Божечки, чего еще хочет этот гондон?
– Ты послушай сначала. Нормальный мужик оказался, вспылил, говорит, извинялся. Даже соболезнования принес. Оказалось, что в водонагревателе полетела какая-то копеечная релюшка, ремонт обошелся в полторы тысячи. А, поскольку в квартире порядок и чисто – он готов, за вычетом ремонта, залог вернуть. Ну а покойник – что ж, это случается. Он сам взрослел в девяностых годах в Люберцах, насмотрелся на покойников. Тем более что он сам в квартире не живет. Кроме того, он говорит – в квартире полно толстых научных книг…они-то ему нафиг не нужны, но, если нам не надо – добавят сдаваемой площади антураж. И еще коробка с интересным содержимым в шкафу, на кухне бутылка вискаря и две бутылки вина, а в холодильнике большая кастрюля шашлыка…
– Этот шашлык делал Антон собственными руками. А книги Анрюхану в будущем могут пригодиться. Надо забрать. Костян, ты много вчера выпил чтобы за руль сесть?
– Да я хотел, да не успел: ты ж в одну мордочку почти всю бутылку высосала.
Брин покраснела:
– Ребята, сгоняйте, а? Я в эту квартиру больше не вернусь. Но шашлыка безумно жаль.
– Сьездим, чего не сьездить.
Пришлось потом еще до отделения полиции Брин свозить, где ей сообщили, что смерть Антона произошла от естественных причин от остановки сердца на фоне переохлаждения. В общем, правоохранительные органы к гражданке Великобритании Брин Свонсон вопросов не имеют и возращению на родину не препятствуют. Осталось только одно дело: заняться похоронами Антона. Ксюха взяла у Брин телефонный номер Лизы, и увязала вопрос. От имени Брин она предложила полностью оплатить расходы, но дочь согласилась на половину. Ксюха с Костиком сьездили в похоронное бюро и, совместно с дочерью и бывшей женой Тохи порешали с выбором гроба, венков, и прочей траурной мишуры. От совместных поминок отказались.
Вечером Брин, роняя соленые слезы на куски мяса, насаживала их на вертел домашней духовки. Так много уже не пили. Покойного особо не вспоминали, говорили больше о том, о сем. Ксюха “пилила” за очередной “косяк” Костика; Анрюхан, которого привезли родители Ксюхи, уписывал, к слезливому умилению Брин, мясо за обе щеки, и обьелся до тошноты. Андрюхе дали эспумизану, засадили за уроки и вернулись к своим вечным бытовым пикировкам, к которым с обожанием прислушивалась, не особо вникая в суть разговора, Брин. Как же ей нравилось это их вечное “бу-бу-бу”. Она поймала себя на мысли, что улыбается.
22-е января, Брин
Брин проснулась довольно поздно, и увидела, что надувной матрас, на котором теперь спала Ксюха – пуст, она уже ушла на работу. Комната Андрюхи была совсем маленькая, и этот надувной матрас оставлял только небольшой проход между собой и узкой подростковой кроватью, которую занимала Брин. Брин оделась и побрела в ванную, где на стеклянной полочке в пластиковом матовом стаканчике теперь стояли четыре зубные щетки. “Почти член семьи” – с горечью подумала Брин, чистя зубы. Почти. Потому что настоящей семьи у нее больше не будет никогда. У нее могла быть семья. И дети могли быть. Но тут вмешалась маленькая металлическая деталька, сторублевое реле…релюшка, которая замыкает и размыкает цепь. Щелк – и нет семьи. Нет большого сильного Антона, и Брин – ее тоже почти нет. Почти. Есть какое-то подобие, оно ходит, осмысленно говорит, выполняет какие-то манипуляции…например – чистит зубы. Пустая оболочка. Брин внимательно посмотрела на свое отражение – ну чисто пес Шарик с больным, затравленным взглядом. Люди, гляньте на меня. Я умираю. У-у-у.
Да, леди и джентельмены, нет у меня больше любимого, нет и не будет. Найти себе после Антона какого-нибудь Роя – не смешите мои тапки, как сказала бы Ксюха. Это примерно как, поездив на Феррари, пересесть на крашеную “пятерку”. Уж лучше пешком.
Надеюсь ты доволен, Жнец, ты пожал свою жатву, и теперь отьебешься от меня к хуям.
Выйдя из ванной, Брин направилась в большую комнату, где, сидя в кресле, Костик смотрел какой-то очередной хоккейный матч, прихлебывая из кружки мутный и дурнопахнущий напиток.
– Бринуль! Доброе утро. Ксюха на работу ушла. А у меня второй выходной вот. Я ж два через два работаю, а она пять дней в неделю.
– Доброе утро, Костян. А что было бы, если бы вы оба работали пять дней в неделю?
– Я б вздернулся....чесслово!
Посмеялись.
– Я пойду подышу, ок?
– Ксюха велела проследить, чтоб ты шапку надела: сегодня холодно.
– Конечно, папуль.
Снова посмеялись.
Брин дошла до парка, и снова погрузилась в свои горькие мысли:
– Где ты сейчас, родной мой, любимый. Лежишь ли на цинковом столе, распотрошенный от горла до лобка…или тебя уже зашили и закатили в холодный темный пенал, прицепив на большой стройный палец ноги бирку с именем…Антон Кириллович Ша..Прости меня, родной – я забыла твою фамилию.
Может, тебя сейчас накачивают формалином? Ах, Тоха, Тоха…тебе это не понравилось бы…вот если бы тебя накачали вискарем, пусть даже не таким хорошим, как старина Джон, пусть что-нибудь попроще…Белая Лошадь, например…ты бы не стал возражать против Белой Лошади…по глазам твоим, ясным карим, вижу – не стал бы…
Мимо прошествовала престарелая пара, и по их удивленным взглядам Брин поняла – она разговаривала вслух, и разговаривала она по-английски. Брин отчаянно испугалась, что сходит с ума. Так. Брин остановилась. Возьми себя в руки, тряпка. Дома Костян. Надо с кем-то говорить, чем-то заняться, иначе точно меня запрут в комнате с мягкими стенами. Она развернулась, и быстрым шагом вернулась в ксюхину квартиру.
– Ты был прав – прохладно на улице. Костян, а кто играет?
– ЦСКА – Трактор.
– А ты за кого болеешь?
– За ЦСКА, понятное дело!
– Вот те раз! А я за Трактор!
– Чо? Враг пробрался в мой дом?
– Угу. А кто побеждает?
– Радуйся, вражина: Трактор ведет.
– Йеху!!! Пивас еще есть?
– Слышь, Брин, а ты в курсах, что по-русски пиздец как наблатыкалась?
– Yes, sir! I can speak russian like russians, sir!
Оба захохотали, и чокнулись пенными кружками.
После окончания матча – победил Трактор, так-то! – Брин происпектировала холодильник, и ужаснулась: сплошные сосиски, копченая колбаса и прочая нездоровая хрень:
– А вы чем ребенка кормите, демоны?
– Э-э…макаронами…это…сосисками.
– А овощи?
– Да он их не особо ест.
– Вы просто не умеете их готовить. Так. Я пошла в магазин за продуктами.
– Это…Бринуль…деньги возьми.
– Костян, у меня осталось без малого полторы тысячи долларов. Мне надо их за неделю потратить. Кстати, у ребенка есть планшет?
– У него был планшет, пока он на него не сел. Теперь планшет у него будет на день рожденья, летом.
– Я спрошу сейчас у Ксюхи, и спрашиваю у тебя: что, если я куплю ему планшет?
– Хэзэ…купи недорогой, коли не жалко. Давно клянчит.
– Ок, я ушла.
По дороге отравила Ксюхе текст:
– Детка, могу я у тебя кое-чего попросить?
– Все что угодно. Кроме одного: мои родные на органы не продаются: мало-ли, пригодятся самой.
– Договорились.
– Э-э-э…чего хотела-то?
– Куплю твоему сыну небольшой подарок.
– Ок. На сумму не более тысячи рублей.
– Ок. 50000
– 5000
– 40000
– 10000
– 30000, и прекратим этот бессмысленный торг
– 20000, и мне надоели эти бессмысленные препирательства
– 25000?
– 25000.
– Люблю тебя, чмоки
– Я тоже тебя люблю. Ты как вообще, малыш?
– Мне сегодня показалось, что я начинаю сходить с ума, поэтому мне просто необходима бурная деятельность, чтобы отвлечься.
– У нас ванна с туалетом давно не мыты.
– Вас понял.
– Я пошутила, дурочка.
– Я тоже :Р
– Неужели моя маленькая жизнерадостная Брин возвращается???
– Не знаю, Ксюх. Из меня вырвали слишком большой кусок.
– Малыш.. мои маленький бедный Ежик.
– Все, некогда..чмоки.
– Чмоки…
Брин зашла в магазин электроники, купила десятидюймовый корейский планшет с хорошим экраном и емкой батареей, затем в “Пятерку”, взяла замороженных овощей, моркови, луку, петрушку, вешенки, курицу; подумав, присовокупила пару бутылок вина и да, Джек Дениэлз.
Придя домой (ну, да, теперь ксюхина квартира стала домом), угостила Костика – и угостилась сама, немножко, – “стариной Джоном”, в честь выигрыша любимой команды, о существовании которой до сего утра не ведала.
Занялась готовкой: поджарила в большом казане порезанную куриную грудку с луком и овощами, засыпала рисом, залила водой, оставила тушиться на небольшом огне.
Нашла ксюхины резиновые толстые перчатки, едкую химию для туалета и ванной, и принялась драить сортир, а затем и ванную.
Закончив часа через полтора с уборкой, почувствовала страшную жажду, велела Костику откупорить бутылку вина. Костик разлил по кружкам вино, и уселся опять в кресло, благостно поглядывая на запыхавшуюся Брин: вот это жизнь! Вот это по нем!
Пришедшего со школы Андрюхана накормила, и Костика заодно, довольно неплохим ризотто – или вольной, в исполнении Брин, вариацией этого блюда. После потащила Анрюхана делать уроки, соблазнив тем, что после он получит нечто, о чем давно мечтал. Ух ты! Неужто Термобот Флейм? Костик же, тайком плеснув себе еще “старины”, плюхнулся в кресло, отпил благородного напитка, и благостно сомлел. Часа через два его разбудили вопли: “Самсунг! Восьмиядерный! С четырьмя гигами оперативы! Тетечка Бринулечка! Спасибки!” Появилась довольная Брин со словами “Это его займет до прихода мамы. Чо зыришь, Костик?”
– Э-э…сериал…как его…Сашатаня
– Вино есть еще?
– Угу.
– Допьем?
– А то!
Вечер проходил под бормотание дебиловатых персонажей, и Брин больше не думала об Антоне, о том как он там, один, в холодной тьме, голый, накрытый мятой несвежей простыней…Так. Стоп.
– Костян, а есть фильм какой повеселей?
– Ща посмотрим…о, "Назад в будущее!" Будем смотреть?
– Это же мой любимый! Йеху!
Потом пришла Ксюха, перецеловав всех, остановила свое внимание на Брин:
– Ну ты как, детка?
– Не очень, Ксюх. Все время думаю о нем, как он там лежит один, выпотрошенный, как цыпленок…не могу перестать думать об этом…там холодно, Ксюх, там темно…он один там…я схожу с ума, Ксюха.
– Так. Стоп. Я принесла тебе хороший транквилизатор, очень сильный, мне коллега по блату дала. Выпей сейчас одну таблетку. Но с алкоголем мешать его нельзя: или – или…поняла?
Держи. Запей. Вот так. Я сяду рядом, обниму тебя, и буду гладить по голове. Вот так. И сейчас все пройдет. Все снова станет хорошо и спокойно. Все будет хорошо. Славная, храбрая девочка. Все проходит. И это пройдет. Все будет хорошо. Вот так. И славно, правда?
– Угу.
– Все хорошо?
– Угу. Я устала не…много. Я подре…млю.
– Нихренаська, – прошептал Костик. – Ты чо ей дала-то?
– Обычный феназепам я ей дала, Кость. Девочка просто измучилась до крайности. Отнесешь ее попозже на андрюхину кровать, ладно? Пока поди скажи Андрюхе, что тетя Брин очень устала и спит, пусть потише там…и телевизор сделай потише, ок? Я, кстати, взяла нам на завтра еще по одному дню за свой счет: Антона надо схоронить. Завтра всем станет легче, особенно ей. Ее покупки, я так понимаю, не обошлись без Джека Дэниелса? Ну наливай, чего. Скажи только сначала этому спиногрызу, чтоб не верещал. Уроки он сделал? Это чего, “Назад в будущее?" Ух ты, сто лет не видела. Давай смотреть?
23-е января, Брин
День похорон Брин, накачанная Ксюхой с утра феназепамом, почти не помнила. Она, как в тумане, безучастно взирала на участников процесса и делала все, что велела ей делать Ксюха. Вспоминалось только поле, очерченное с одной стороны чахлым леском и с другой – шумным шоссе, и усеянное свежими, неогорожденными еще могилками. Помнила еще одну, свежевыкопанную, с двумя холмиками желтоватой, комками, земли по обеим сторонам. Антон лежал в гробу, установленном на двух табуретках. Тоху одели в дешевый синтетический костюм; на ногах – огромные блестящие ботинки. Лицо антоново с заострившимся после смерти носом и очерченными, словно резцом, скулами было очень красиво. На лбу его лежала какая-то кружавчатая дурацкая тесьма.
– Зачем вы купили ему такие большие ботинки, – прозаически спросила Брин у Ксюхи.
– Тише, девочка. Ноги у покойников вытягиваются, распухают. Нужно на пару размеров больше, иначе не налезут.
Было холодно, пронизывающий ветер задувал под темный платок, повязанный на Бринулину голову поверх шапки-пидорки Ксюхой (молчи, так надо, холодно, заболеешь).
Народу собралось человек десять, среди них Брин узнала Лизу, высокую статную молодую женщину. Глаза ее были точь в точь как у отца: красивые, карие.
Долго и нудно говорил какие-то пустые, без души и смысла, нравоучительные речи пузатый священник, одетый, поверх блескучей рясы, в дорогой тулуп. Все с облегчением вздохнули, когда он закончил. Стали подходить к гробу, целовать покойного. Брин очень хотела поцеловать Тоху в губы, но увидев, что остальные целуют в лоб, тоже поцеловала в эту дурацкую тряпку поверх. Рабочие заколотили гроб гвоздями, и опустили в мерзлую землю. Стали подходить, кидать сверху на крышку гроба по горсти земли. Брин тоже, как и все, кинула в могилу ледяной курыш. Рабочие сноровисто, стуча комьями по крышке гроба, забросали могилу мерзлой землей, поровняли образовавшийся холмик лопатами, воткнули крест, положили венки.
