Читать книгу "Лондонский ежик в подмосковном тумане"

– Вот и все кончилось, родная.

Костян разлил “старины Джона” в пластиковые стаканчики: себе совсем на донышке, Брин чуть побольше, Ксюхе полстаканчика. Выпили не чокаясь: пусть земля тебе будет пухом. Заели шоколадкой.

Сели в костиков "Рено", поехали домой.

Дома, раздевшись и умывшись, Брин оглушила себя чудодейственной ксюхиной таблеткой и, рухнув на узкую подростковую кровать, провалилась в сон без сновидений.

24-е января, Брин

Разбудили ее руки, мягкие, теплые, ласкающие нежно бринулино лицо…мамины руки…мама…мамочка…мне что-то ужасное снилось…что-то прекрасное....

Брин разлепила никак не хотевшие разлепляться веки, и увидела Ксюху, ее хмурое круглое лицо, андрюхину, освещенную солнцем комнату.

– Ну ты спать горазда, девочка моя…больше суток…я уж испереживалась вся…вместо обеда с работы домой побежала, тебя проведать…

О том, что “проведывала” она подругу весь вчерашний день и вечер в час по разу, а всю ночь просидела возле нее на надувном матрасе, окропляя периодически слезами бринулину подушку, а заодно и осунувшееся, бледное с мешками под глазами бринулино лицо, она стыдливо умолчала.

Брин села на постели, и с удивлением обнаружила – огромная дыра, прогрызенная в ней неведомым монстром, – затянулась и не кровоточит более. Она ощутила пустоту внутри себя, но пустота эта была теперь не болезненна и нетревожна. Это была пустота скорее буддистская – умиротворенная и медитативная; внутри этой пустоты легко можно было сделать хлопок одной ладонью.

Брин приблизилась к сидящей на корточках перед ней подругой, увидела ее исхудавшее лицо, опухшие красные глаза. Она взяла ладонями это лицо, нежно, едва коснувшись губами, поцеловала в лоб:

– Ты очень мудрая женщина, Зинийа. Ты была права: теперь я знаю, что смогу жить дальше.

– Ну и славно. Давай чего-нибудь пожуем; не знаю как ты, а я помираю с голоду.

– Я тоже, детка. Я тоже.

– Скоро Андрюхан придет – приготовишь ему чего-нибудь?

– Йес, эт ыз!

25-е – 27-е января, Брин

Так, в хлопотах по дому: готовке, стирке, уборке; беготне по магазинам, возней с Андрюханом и вечерними телепросмотрами прошло несколько спокойных дней. Брин, оглушавшаяся на ночь транквилизатором, спала как убитая. Жизнь, в общем и целом, возвращалась в нормальное человеческое русло. На месте Тохи только сияла огромная, невосполнимая дыра; но Брин училась жить с этой дырой: привыкает же человек обходиться без ампутированной руки…или даже ноги…научается жить вполне себе обычной жизнью…чему-то радуется..чем-то увлекается.

Брин с решительностью засела за свой перевод, и в свободное от домашних дел быстро и легко его доканчивала.

В один из дней Брин озаботилась менструальной задержкой, но, списав это на нервотрепку и шок последних дней, не придала этому особого значения. Она почувствовала что-то неладное внизу живота, какую-то давящую боль в женском своем естестве. Когда месячные начались, Брин обратила внимание на странный, розоватый цвет выделений, и списала это опять-таки на нервы. “Все болезни от нервов, один только сифилис от удовольствия”. Она попросила у подруги обезболиваещего и, решив на всякий случай не мешать лекарства, не стала на ночь принимать феназепам.

Ночью ей приснился чудный сон. Опять снилось сияние, тянущее к себе, как магнитом. Брин пошла к этому сиянию, но, наученная уже опытом, вытянула перед собой руку ладонью вперед. Пройдя несколько метров, она уперлась ладонью с теплое гладкое, совершенно прозрачное стекло. Она постучала в невидимую преграду костяшками согнутых пальцев, издав стеклянный “тум-дум-дум”.

– Здравствуй, Бринуль, – раздалось за ее спиной.

Брин обернулась и увидела давешнего бородача в белой хламиде.

– Здравствуй, коли не шутишь, старый обманщик.

Старик весело рассмеялся:

– Помилуй, мы же с тобой оба знаем, что я тебе снюсь. Как же я могу тебя обманывать, если являюсь частью твоего сознания. Выходит, ты сама себя обманываешь?

– Выходит, старый хрыч, выходит.

Помолчали, разглядывая друг друга: Брин с неприязнью, Петр с любопытством.

– Ну, что же ты не спрашиваешь про Тоху своего?

– А какой смысл мне у тебя спрашивать?

– Может быть – нету смысла, может – есть.

– Ну?

– Что “ну”?

– Где он? – Заорала Брин.

– Тише, тише…здесь он…очень по тебе скучает…и по столичной тоже…

Из глаз Брин брызнули слезы:

– Я тоже по нему скучаю…очень-очень.

– Еще он очень печалится, что ты думаешь, что он тебе ничего не оставил.

– Он ничего не оставил.

– Так-таки и ничего?

– Ничего.

– Пару недель назад, мое милое дитя, он оставил в тебе свое семя, и одно из этих крохотных семян прикрепилось внутри тебя, и стало теперь маленьким зародышем, который чудом, не смотря на лошадиные дозы алкоголя, транквилизаторов и стресса, которыми снабжает его мамаша, не отторгся и выжил. Антон говорит, что это будет девочка с чудными, как у мамы, серыми глазами.

– Что ты несешь? У меня месячные вчера начались!!!

– Это были не месячные.

– Как не месячные?

– Вот так…эмбрион, развиваясь, вызывает иногда такие выделения....впрочем, я не специалист…сходи в клинику, там тебе обьяснят.

– Ты меня один раз уже послал в клинику, бля!

– Не матерись, иначе я щелкну пальцами, вот так, и…

28-е января

Брин проснулась. Долго лежала в полутьме, бессмысленно пырясь (ксюхино слово, если вы не забыли) в стену перед собой.

Когда завибрировал ксюхин мобильный, призывая вставать на работу, встала вместе с ней.

– Не спится, малыш? Как ты себя чувствуешь?

– Все в порядке, Ксюх. Мне надо еще в клинику сходить.

– Опять голова болит?

– Нет, просто перед отьездом Вячеслав Александрович еще раз велел зайти. Рецепт выписать.

– Ладно, пошли пить кофе…

Завтракая, Ксюха, нахмурившись, больше наблюдала за Брин, которая положила себе в кофе три ложки сахара вместо обычной одной, чем за Андрюханом, который обляпал кашей новые джинсы и избежал, благодаря Брин, головомойки от матери.

– Тетечка Бринулечка, а тебе обязательно завтра уезжать?

– Да милый. К сожалению. Но если захочешь, то я когда-нибудь снова приеду, если мама с папой, конечно, пригласят.

– Конечно, они пригласят! Они знаешь, как тебя любят!

– Я вас всех тоже очень-очень люблю.

– А сегодня будет мега-вечерина?

– Конечно.

– И торт?

– Какая же мега-вечерина без торта? Только с начала мы с тобой сделаем уроки..

– М.кай

Ксюха захохотала: ты научила?

На улице трое перецеловались, разбежались в разные стороны.

Вечером, на посиделке по случаю завтрашнего отбытия домой, Брин была все так же рассеянна, отвечала невпопад и свой бокал вина так и не пригубила.

– Боже, боже…да что с ней творится. Как я ее отпущу такую? Господи, – маялась Ксюха. Она ведь снотворного наглотается…Что же мне с ней делать…Господи, научи, вразуми....не прощу ведь себе никогда.

Позже вечером, основательно нагрузившись, она отвела Брин в пустую андрюхину комнату, и стала выпытывать, что с той происходит и как она, Ксюха, может отпустить ее в таком состоянии домой и не удумала ли Брин сделать с собой чего там, дома…

Брин смотрела на подругу удивленными серыми глазами и не понимала, чего та от нее хочет. Поняла, наконец, рассмеялась:

– Ты решила, что я самоубиться хочу? Божечки, нет! Рассеянная такая, потому что завтра уезжать, а я так этого не хочу, и мне грустно…не пью почему – Вячеслав Александрович запретил, новые таблетки выписал, их нельзя с алкоголем. Ксюха, родная моя..все хорошо…не буду я самоубиваться…вот те крест…

– Не крестись, не веришь ты ни хрена в бога.

– Как знать, как знать.

– Что???

– Пошли торт есть, горе ты мое луковое.

29-е января

С прослезившимся Костиком она уже простилась, наступил черед Ксюхи, которая уже ревела в три ручья. Обнялись, стали покачиваться, как два китайских болванчика, жарко шептали друг другу в уши:

– Не смей забывать меня…

– Звони…каждый день, слышишь – каждый…

– Я всегда буду любить тебя…

– Я приеду…не в этом году, в следующем…может, не одна…

– С кем?

– Надеюсь, это будет дочка.

– Что?????

– Я вчера была в клинике. Я беременна.

Расцеловав остолбеневшую Ксюху в обе щеки, Брин подхватила свой довольно теперь легкий чемоданчик, покатила его к зоне досмотра, на полдороге повернулась, и ничего почти не увидя сквозь пелену слез, еще раз помахала тем двоим.