Читать книгу "Лондонский ежик в подмосковном тумане"

– Й-й-й-й-я не п-п-п…

– Ты не пацан.

11-е января, Брин

Нагулявшись с утра в “дремучем лесу”, Брин решила занятся сегодня прозаическими делами: сходить в магазин, заняться уборкой. Ехать никуда не хотелось – хотелось, покончив с домашней рутиной, завалиться в постель с бутылкой белого вина и коробкой излюбленного зефира, и пыриться (ксюхино слово, чье же еще) в советский фильм, какой именно – она пока не знала. Брин решила проконсультироваться у Ксюхи, что лучше подать к столу на празднование старого Нового года, послала сообщение:

– Ксюха, ты не обидишься, если на праздничном столе не будет холодец? И селедки под шуба? И салата Оливье?

– А ты здорово ненавидишь эти блюда, нет? :)

– Они чудовищны ://// должны быть запрещены гаагский конвенцией :(((

– :)))

– Я сделаю курицу в гриле, ок? Немного ветчины, сыра, зелени, торт, кофе? Бутылка виски, пара бутылок вина?

– Отлично :) Мы принесем бутылку шампанского

– Значит, 13-го, часов в 6?

– Договорились

– А ты не зайдешь ДО этого ко мне?

– Прости, малыш, очень много дел :((

– Ок, чмоки

– Чмоки

Закончив с уборкой, собралась за покупками в магазин, оделась в обычную свою походную форму: куртка, джинсы, туристические ботинки, шапка, Ксюхой почему-то называемая “пидораска” (этимология, опять-таки, невыяснена), в уши вставила беспроводные наушники, включила E.L.O.

Купив в магазине все необходимое, Брин стояла на запрещающем сигнале светофора и, услышав любимую композицию, прибавила громкость. Настроение было прекрасное: впереди еще один праздник, к ней придут дорогие ей люди, она станет смотреть в их глаза, и пить вино, и смеяться, и будет опять легко и радостно.

Зеленый человечек стал энергично перебирать своими ножками, отмахивая при этом ритмично рукой, и Брин побежала домой, предвкушая просмотр “Обыкновенного чуда”. И тут началось.

Едва миновав разделительную полосу, Брин услышала поверх музыки далекие автомобильные требовательные гудки и хриплое: “Пацан, назад! Назад!”, начала оборачиваться, чтобы посмотреть, кому это орут, и увидела в полуторе десятках метров бодро двигающийся на нее и останавливаться, кажется, не намеревающийся микро-грузовичок, из тех что развозят по торговым точкам “Фанту” и печеньки. “Сейчас он меня убьет”, – мелькнуло в голове, и ноги Брин от ужаса примерзли к земле, как у облитого жидким азотом терминатора Т-1000 из фильма; единственное, что она смогла, – выставить перед собой в бессознательном защитном жесте руку. Время остановилось. Брин снова увидела себя сзади и сверху, как с камеры дрона. Стояла звенящая, абсолютная тишина, страха не было, время перестало существовать, и она разглядывала окружающую обстановку с отстраненностью и некоторым, даже, любопытством. Вот она, Брин, – в одной руке целлофановый обьемистый пакет, другая с расставленными пальцами ладонью вперед направлена на застывшую перед ней метрах в десяти автомашину (используй Силу, Рей, используй Силу). Слева метрах в двух замерший в спринтерском рывке седоватый грузный пожилой мужик (Брин с удивлением поняла, что это он рванул к ней, чтобы помочь), поодаль еще какие-то люди, не очень много. Да и машин на дороге немного: два часа дня, час пик еще не начался. Брин стала не без интереса разглядывать грузовичок, который через секунду должен будет ее раздавить: его “глаза” с полуприкрытыми “веками” желтых выцветших поворотников выражали усталую разочарованность в жизни и в людях (Брин всегда казалось, что у каждого автомобиля есть свое выражение “лица”), лицо этого автомобиля носило печать утомленности и апатии, оно словно говорило: “Слушайте, люди, ну это же ни в какие ворота, четверть века, двести пятьдесят тысяч миль, это, на секундочку, десять раз вокруг земного шара. Ну сколько можно, а?” Грузовичок был крохотный: перекошенное белое лицо водителя было почти на уровне с головой Брин, морду грузовика украшала большущая надпись “Isuzu”. “С точки зрения дизайна очень спорное решение: буквы едва ли не больше самой машины”, – вплыла непрошенная, ни к селу ни к городу, мысль.

Кадры реальности поползли вперед, заменяя один другой, постепенно ускоряясь: микро-грузовик продвинулся на несколько метров, но и седобородый мужик был уже рядом, готовый вломиться здоровенным плечом в ребра Брин. “Кажется, успеет”, – отстраненно подумала она, и стала рассматривать потенциального спасителя: лет пятидесяти, лицо похмельное, не борода, конечно, но двухнедельная седоватая щетина, волосы, длинные и тоже седоватые, на лице застыло выражение сосредоточенного упрямства. Брин подумала, что именно с таким выражением лиц, русские, должно быть, бросались, прижав к груди связку гранат, под серые танки с белыми, пустыми внутри, крестами на борту. Поползли вперед кадры – мужик впечатался в Брин и, передав ей весь свой импульс, отправил в недлинный полет. Брин смотрела со стороны, как медленно отрываются ее ноги от земли и она, как космонавт на международной космической станции, оттолкнувшись от одной ее стенки, медленно и торжественно плывет через весь корабль к другой стенке, в одной руке у этого космонавта пакет с торчащим из него багетом (ну а что, на МКС тоже что-то кушать надо). Полет закончился, Брин сокрушительно грохнулась на бок, проехавшись по энерции по скользкому асфальту с полметра. Со стороны она, к своему ужасу, увидела, что у мужика времени уже ни на что не остается: передав Брин все количество движения, что он набрал, сам он остался на пути грузовичка и не успевал убраться с дороги. До этого момента Брин была безучастна, не было никаких эмоций, сейчас, когда она увидела, как наезжает, подминает под себя мини-грузовик это грузное тело, ей стало нестерпимо страшно. Когда она увидела обращенное в серое небо лицо этого мужика, на котором читалось легкое удивление (экая оказия произошла, представьте себе), увидела, как наезжает небольшое колесо на грудную клетку, ломая ребра и разрывая внутренности, как вырывается изо рта кровавый фонтанчик, – она завизжала.

Дикий вопль этот был всеобьемлющ, яростен и неукротим, он был на грани ультразвука, истерически вибрировал и заполнял собой всю вселенную. “Нет, – крикнула Брин, ТАК не будет, назад”. “Назад!!!”, – заорала она. Зависшие кадры неохотно начали движение вспять, снова встали. Брин представила себе пульт, – она видела такой, – на которых монтируется видео. Представила большой черный диск, прокручивая который вперед и назад, можно передвигать покадрово изображение. Попробовала прокрутить этот мысленный диск налево.

Диск не поддавался. Навалившись на него всем телом, сдвинула на пол-дюйма – кадры реальности поползли, потихоньку, назад. Держать его в таком положении было очень тяжело, и, что самое неприятное, быстро заканчивались силы. Брин, скрипя зубами, обливаясь потом и яростно матерясь по-русски, держала его до тех пор, пока мужик, начав движение вспять, не поднялся из-под колес, та Брин, лежащая на асфальте, не начала опять свой полеттолько теперь в обратную сторону, навстречу седому мужику. Они опять влепились друг в друга, мужик стал потихоньку отдаляться. Все, сил у Брин больше не осталось, она бросила воображаемый свой джойстик, выпустила злосчастный пакет из руки, и, резко повернувшись к мужику, обхватила его накрепко двумя руками. Они полетели вниз, где Брин, припечатанная сверху двумястами, не меньше, фунтами, снова шарахнулась затылком, да так, что вспышка, взорвавшаяся к нее в мозгу, была не в пример ярче той, первой, когда она упала по дороге из магазина домой. Ей даже покзалось, что она на секунду потеряла сознание.

Придя в себя, она почувствовала, что с нее сваливается тяжелое тело, услышала, как через толщу воды: “Ты как, пацан, сильно ударился?” Заикаясь, попробовала попросить прекратить называть ее пацаном. Мужик сразу все понял, перешел на “Вы”.

Образовалась пробка, вокруг стала собираться толпа, послышалось:

– Мальчишку сбили.

– Господи, насмерть, что-ли?

К ним бежал, с лицом, белым как мел, водитель грузовичка, лепеча что-то вроде “Господи, живые вроде все…на тормоз жму – нету…уходить некуда…слева ограждение, справа ограждение…ручник рвать – скользко…юзом бы пошел, вообще всех перемесил бы…думал собью пацана…посадят…чудом выскочил…ангел тебя спас…щас я скорую…полицию…господи, живые все…” Его трясла крупная дрожь, прыгающие пальцы никак не могли попасть в кнопки телефона. Седоватый, откашлявшись, сказал:

– Девушка, вы не двигайтесь, лежите так, ладно? Сейчас скорая подьедет, поможет вам. Вот ваш наушник, где второй, – не вижу. А я, с вашего позволения, сваливаю: встреча с полицией не входит в мои планы.

Брин вытащила из уха второй наушник, все еще играющий оптимистичный “Mr. Blue Sky”. Представила себе медиков, незнакомых людей в синих одеждах, щупающие ее руки, иглы, капельницы, палаты на двадцать человек (Ксюха рассказывала про чудовищную павлово-усадскую больницу), и поняла, что ни в какую больницу она не поедет, это совершенно исключено:

– П-п-помогите мне, п-п-пожалуйста, встать, я н-не пострадала, все в порядке. Я т-тоже “сваливаю”.

Мужик поставил Брин на ноги:

– Ну и чудно, пойдемте отсюда. Продукты ваши, к сожалению, разметало по всему перекрестку, но, если хотите, можно попытаться что-нибудь собрать.

– Бросьте вы их.

Мужик сунул руку в боковой карман, но тут же выругался и руку отдернул: с пальца закапала кровь. Обронил досадливо: “Коньяка безумно жаль”.

Вдруг наметанным глазом увидел лежащую на дороге в нескольких метрах от них темную глянцевую коробку в виде квадратного параллелепипеда, которая могла содержать в себе только одну вещь на свете: бутылку с благородным спиртным напитком, ну, или осколки такой бутылки. Удостоверившись, что Брин может стоять без его помощи, подошел к коробке, схватил, и по тяжести понял: целая. Опустил в другой боковой карман, подошел обратно, подхватил Брин под узкую талию, повлек прочь, на ходу обьяснив: “Спас халат, спас семгу”. Брин наградила его долгим, внимательным, изучающим взглядом: за толстыми стеклами очков, неожиданно, обнаружились умные карие глаза, хоть и сильно уменьшенные минусовыми линзами, и был он не грузный: просто куртка такая – толстая и из плотного материала. Поддерживающая за талию рука ощутимо упирала в спину плотный бицепс. Нет, не пятьдесят ему, сорок пять – максимум. По дороге познакомились, дошли до дома Брин. Открыв подьездную дверь магнитным ключом и подойдя к лестнице, Брин поняла, что наверх подняться не сможет: ее одолело такое головокружение, что она схватилась, чтобы не упасть, за перила. Тут Антон опять удивил: подхватил ее одной рукой, как взрослый берет маленького ребенка, под попу, прижал к себе и без видимых усилий стал подниматься наверх. Брин почувствовала, что если она начнет протестовать – ее просто-напросто вытошнит; она склонилась к его шее, обняла ее руками и вместо запаха мужского пота почувствовала легкий запах геля для душа. Антон спросил:

– Дома у вас есть кто-нибудь? Услышав отрицательный ответ, взял из ее руки ключи, отпер дверь, занес внутрь Брин, посадил на скамеечку.

– Позвонить есть кому, чтобы о вас позаботились? Брин снова отрицательно помотала головой: Ксюха была на работе, это во-первых, а во-вторых – Брин не хотела ее пугать.

“Значит – это буду я”, – сказал Антон и стал снимать с Брин ботинки, а затем и куртку. “Помолчите, пожалуйста”, – сказал он, стягивая с нее кофту. “Я чувствую себя виноватым в том, что с вами это случилось, и попробую немного загладить свою вину”. Он снял свою куртку, стащил сапоги-гряземесы, помог Брин добраться до постели, накрыл сверху пледом. Брин хотела сказать “спасибо вам”, но вместо этого ее неожиданно и бурно стошнило, она не совсем успела свесить голову с кровати и запачкала плед. Антон быстро метнулся в ванную, набрал в таз воды, взял тряпку, жидкое мыло, вернулся в комнату, стал быстро и сноровисто убирать беспорядок. Брин, маясь от стыда, пыталась встать, чтобы убрать за собой. “Не серди меня, девочка”, – ожег взглядом Антон. “Или ты думаешь – я блевотины в своей жизни не видел?”. Смягчившись, добавил: “У тебя сотрясение мозга, лекарство только одно – покой и сон. Сознания ты, вроде, не теряла, скорее всего – сотрясение не сильное, но я бы вызвал тебе скорую – МРТ бы тебе сделать надо, на всякий случай, мало ли: инсульт, кровоизлияние (тьфу-тьфу-тьфу). Голова – предмет темный”. “И исследованию не подлежит”, – слабым голосом произнесла Брин. Антон рассмеялся:

– Любишь наше кино?

– Обожаю.

– Ты англичанка?

– Да.

– Сразу по акценту слышно.

Брин только глаза от удивления распахнула.

– Попробуй поспать, ладно, Брин?

– Угу.

– А я, после трудов праведных, махну спасенного вискаря, ты не против?

– Конечно, нет

Антон, достав из коробки бутылку и скрутив пробку, щедро плеснул себе в стакан, выпил одним глотком:

– Люблю “Джон Дэниэлз”

– Джек.

– Что?

– Джек Дэниэлз.

– Попьешь его с мое, девочка, и для тебя он тоже станет Джоном.

Брин не выдержала, рассмеялась, застонала от пронзившей затылок боли:

– Эй, плагиатор несчастный, это не твое, это Эл Пэчино.

– Точно. Слушай, я в аптеку схожу, куплю тебе чего-нибудь обезболивающее. Денег у меня, правда нет.

Взяв, по указанию Брин, денег у нее в куртке и взяв ее же ключи, он отбыл, предварительно включив ей музыку:

– Какая у тебя группа любимая, Electric Light Orchestra?

Брин опять распахнула серые глаза:

– Как ты…

– Интуиция. Не скучай, я быстро.

Антон ушел, а Брин лежала и думала о том, что знает этого человека меньше часа, а кажется – много дней и даже месяцев.

Потом, накормив Брин болеутоляющим и напоив успокоительным, велел:

– А теперь давай баиньки, а я тут на кушетке буду, за тобой послежу. Не волнуйся – до пятницы я совершенно свободен.

– Антон, спасибо тебе.

– Да не за что меня благодарить: если бы я тебя не окликнул, ты бы успела перебежать на другую сторону.

– Ты меня спас, Антон.

“А я спасла тебя”, – подумала дремотно Брин, и погрузилась в сон.

11-e января, Брин

“Твою бога мать, девочка…что ж ты сделала…русским литературным языком, внятным, спросил…есть у тебя кто, нет…ясный же дала ответ – нету

никого”, – путаясь в собственных ногах, думал Антон, когда он, вскочив с жесткой кушетки, бросился открывать дверь в ответ на требовательный, хозяйский, звонок. “Подбородок вниз, левой закрыться, пусть бьет, главное – не отвечать на удары: уронишь – поди потом доказывай, что ты не верблюд…отступать внутрь квартиры, пытаться урезонивать: друг семьи, “тыры-пыры”.. Распахнул металлическую дверь – в проеме стояла невысокая, в теле, женщина:

– Здрасьте, вы кто?

– Я Антон, знакомый…здрасьте.

Вновьприбывшая, ничуть не смутясь, отодвинула крепкой рукой Антона в сторону, прошла, не снимая сапог и верхней одежды, вглубь квартиры:

– Маленький мой, что с тобой случилось? На сообщения не отвечаешь, на звонки не отвечаешь…

Брин, выкарабкиваясь из обрывков тревожного сна, пыталась обьяснить: “Небольшая неприятность: приложилась, в очередной раз, головой. Мобильный в кармане куртки, совсем про него забыла, прости, пожалуйста. А это Антон, он мне очень помог”.

Антон, будь он неладен, встрял: “Вообще-то, это я ее приложил”. Ксюха взвилась, и, покрыв Антона яростным трехэтажным матом, нацелилась приземлить ему в физиономию крепкий маленький кулачок. “ Ксюха…Ксюха…послушай меня…” Нет эффекта. Заорала так, что почувствовала, что нитка, на которой, как ей показалось, подвешен мозг в черепной коробке, вот-вот оборвется: “Зинийа!!!”

Ксюха, обомлев, обернулась на Брин, которая, сверкая берксеркскими глазами, яростно прошелестела: “Ты позволишь, может быть, мне обьяснить, что произошло?”

Выслушав бессвязный рассказ, Ксюха с горечью произнесла: “Я не знаю, кто там кого из-под колес выпихнул, но я знаю одно: ты притащила, как только почувствовала, что я не уделяю тебе прежнего внимания, первого попавшегося на улице бомжа”.

Брин застонала:

– Ксюха, ты говоришь жестокие и несправедливые вещи, ты, вообще, слышала меня ? Этот человек спас мне жизнь.

– Ты деньги, вообще, пересчитывала, после появления этого деятеля?

– Ты не слышишь меня. Мне стыдно из-за тебя, я прошу тебя уйти.

Дамочка наградила пылающим взором Антона, Брин, двинулась к выходу, демонстративно положила на полку ключи; увидев антоновы ботинки, обернулась: “Вы, блядь, серьезно?”. Брин отвернулась к стене. Хлопнула дверь, Брин, больше не сдерживая себя, заплакала, как плачет ребенок: судорожно всхлипывая, безутешно. Она поняла: жизнь кончена. Ее стала трясти мелкая, холодная дрожь. Брин неожиданно почувствовала: он обнял ее со спины, накрыл тяжелой теплой рукой ее руку, придвинулся горячим мужским телом вплотную, притянул к себе, – в этом жесте не было и намека на сексуальность, – прошептал успокоительно: “Ничего, девочка, ничего…Ш-ш-ш…все это суета и томленье духа”. Брин притянула его твердую руку к своему подбородку, прижалась к ней щекой, и, постепенно, почувстововала успокоение, всхлипывания прекратились, слезы высохли, Брин задремала.

Ей приснилось: она, лейтенант Рипли, должна выполнить задание: нужно залесть в этот огромный, с большими массивными ступнями-противовесами костюм для перемещения грузов, встегнуть ноги (клик, клик), пристегнуться широким, с четырехгранной пряжкой, ремнем, завести руки в огромные металлические (з-з-зум-зум) клешни – хваталки, сражаться с ксеноморфом (Беги, Ксения, беги!), схватить его, разодрать на части (з-з-з-бум, з-з-з-бум, з-з-з-бум) Она бежала, и пыхал жаром в спину перегревшийся атомный реактор погрузчика-костюма (внимание, внимание, атомный взрыв чеsрез девяносто-, восемьдесят девять, – восемьдесят восемь)… On your feet soldier!!! Она должна догнать – это приказ, солдат. Вот она, цель – подпрыгивающая на ледяных неровностях катящаяся вниз с горки “сиська”, двухлитровая пластиковая бутылка с каким-то невообразимым пойлом, ее надо уничтожить, огонь, солдат, огонь!!! Но вместо “сиськи” появлялась Ксюха, в одних только валенках, она бежала, голая, перед погрузчиком, и надрывно кричала:

Mr. Blue Sky, please tell us why,

You had to hide away

For so long , so long, where did we go wrong…

“Ядерный взрыв”, – твердил искусственый голос, “Через три, две, одну…” Брин, задыхаясь, вынырнула на поверхность реальности.

Было темно, рядом лежал, похрапывая, Антон. “Вот ты как, значит, наблюдаешь за мной: дрыхнешь, как ни в чем не бывало. А если бы – кровоизлияние, если бы я во сне, как Бон Скотт, блевотиной своей захлебнулась? Что вы на это скажете, товарищ?” Голова болела ужасно, горячей, пульсирующей злой болью.

Потихоньку высвободившись из-под тяжелой антоновой руки, прошла, шатаясь, в туалет, пописала, прокралась к шкафу, выскользнула из джинсов, сняла носки, лифчик, надела футболку, вернулась, крадучись, в постель, ввинтилась осторожненько на прежнее место, поместила на прежнее место горячую руку. А, черт! Пить же хочется невероятно; стала, потихоньку, опять выкручиваться на свободу. Антон дернулся:

– А? Чего?

– Прости, пожалуйста, пить очень хочется.

– А…щас..

Бросился, натолкнувшись на стену, на кухню, открыл холодильник, налил из бутылки в кружку минералки. Напоив Брин и скормив ей несколько таблеток: обезболивающее, успокаивающее, и еще какие-то, порекомендованные фармацевтом в аптеке, направился досыпать на кухонную кушетку. Брин спросила: “Ты оттуда сможешь понять: живая я – или меня инсульт разбил?” Он плеснул себе из темной бутылки с белыми буквами, подумал: “Типун тебе на язык, дурочка моя”, вслух сказал: “Чип и Дейл уже в пути, детка”. Лег сверху на плед, обнял, просунув одну руку под голову Брин, другую положив на худой живот. Длинные холодные ступни Брин поместила Антону на колени, и ее накрыла сладостная, дремотная безмятежность. Скоро она заснула, и ничто не могло встревожить ее сон: Брин надела на себя костюм с самым высоким уровнем защиты. Этот костюм выдержит все: безумную радиацию, кислоту, изливающуюся из двойной пасти “чужого”, вакуум, метеоритный дождь, и не страшен ему даже поржавевший, уставший от жизни “Исузу”.

This is major Tom to ground control, I'm stepping through the door

And I'm floating in a most peculiar way

And the stars look very different today

12-е января, Антон

Первым делом он, нацепив на нос очки (он очень плохо видел, и очки, снятые накануне, должны были поутру всегда находиться в радиусе движения одной руки, иначе он был как голый, беззащитный) спросил: “Как ты сегодня, милая?” Брин, внимательно прислушавшись к себе, обьявила: “Гораздо лучше. Спасибо.”

“Я, кажется, недостаточно внятно поблагодарила тебя вчера за спасение своей жизни. Спасибо тебе, Тони.”

– Ш-ш-ш… Антон, стоя на коленях перед Брин, положил тверую ладонь на ее правую щеку, движениями большого пальца поглаживал брови: левую – в левую сторону, правую – в правую сторону. Эти простые и нежные движения всколыхнули в душе Брин волну чувственности – она застонала.

– Тони, почему мне так спокойно с тобой?

– Как почему? Я надежный, большой и сильный. Не курю, не употребляю наркотики и не предаю друзей. Не пью в периоды, когда не пью. Играю на гитаре. Кажется, все.

– Да я вижу, как ты не пьешь!

– А, это? Да, это бывает. Видишь ли, я научился сосуществовать вместе со своим алкоголизмом. Раньше я пытался отрицать его, и был не прав: невозможно отрицать свою природу: это противоестественно. Нужно смириться с собой. И, когда ты увидишь свое собственное лицо, ты поймешь: с этим можно жить.

– Тони, ты ведь женат?

– Когда-то был, давно. А ты замужем?

– Когда-то была, давно.

– Дети?

– Нет. У тебя?

– Дочь, взрослая уже, меня ненавидит.

– Сколько тебе лет, Тони?

– Сорок два.

– Что???

– Так плохо выгляжу, да?

– Нет, просто я…

– А тебе сколько, Брин?

– Тридцать три.

– Что???

– Что, так плохо выгляжу, да?

– Нет, наоборот, я думал – я в отцы тебе гожусь, а выходит – я на девять всего лишь лет тебя старше?

– Выходит, товарищ Новосельцев, выходит.

Днем Антон решился, наконец, оставить Брин одну (это стоило ему большого усилия воли, в чем он никогда и никому не признался бы, конечно же): нужно было воспроизвести еще раз набор продуктов, купленный ЕЮ (да-да, Антон так и думал про нее: ОНА, заглавными буквами) в тот день. От себя он еще добавил некоторые вещи, необходимые для приготовления бульона. Он варил ей суп, кормил ее с ложки, глядел в ее большие серые глаза (зрачки все еще несколько расширены, ну а вообще как ты, милая?), читал Терри Пратчетта в переводе на русский, их излюбленный Плоский Мир; пытался читать в оригинале, но Брин попросила ее пристрелить, чтоб не мучиться.

– Скажите, пожалуйста, какая “цаца”!

– Да, “цаца”!

В общем, Брин становилось, к антонову облегчению, намного лучше.

13-е января, Брин

– Бринуль, курицу я со вчерашнего достал из морозилки, к вечеру как раз дойдет.

– Спасибо, мой хороший, мой родной. Ты придешь сегодня вечером праздновать старый новый год?

– Я, вообще-то, не любитель вечеринок.

– Будут только самые близкие друзья, если вообще кто-то будет (она вспомнила позавчерашнюю ссору и “закуксилась” (вы знаете, чье слово).

– Позвони ей, чего ты маешься.

– Нет, она оскорбила тебя, Тони.

– Я ее прощаю, позвони ей.

– Я ее не прощаю.

– Ты ведь любишь ее?

– Да.

– Тони, слушай.

– Да, свет очей моих.

– Я хочу, чтобы ты сегодня был хит.

– С этого места поподробней, пожалуйста.

– Купи себе новые очки, я не знаю – джинсы, кроссовки.

– Как скажешь, милая.

– Я знаю, у тебя нет денег, вот (она отсчитала пять бумажек), возьми, квартиру сдашь – тогда отдашь, окей? Я знаю, что воспримешь это правильно: мы с тобой повязаны жизнью и смертью – нам ли считать жалкие деньги?

Он посмотрел на нее внимательно, взял деньги, поцеловал в лоб:

– Ты вообще как себя чувствуешь? А то я останусь, помогу с готовкой.

– Нет, мой хороший, мой родной, не надо. Иди, при..барах..лись (я правильно сказала?) Я хорошо себя чувствую. К шести подходи, окей?

Антон ушел, а почти сразу после этого Ксюха прислала сообщение: “Прости меня, пожалуйста, я была чудовищно неправа”, и прикрепленный видео-файл. Брин открыла Ютьюб: “Мужчина спасает подростка из-под колес грузовика”, с бьющимся отчаянно сердцем стала смотреть видео, с видеорегистратора машины, стоящей на светофоре: вот она, Брин, переходит дорогу, первая, за ней – Тони, за ним – пара пенсионеров, за ними еще люди, мечущийся из полосы в полосу “Исузу”, Брин застывает, вскидывает руку, Тони бросается к ней, выбивает из-под колес грузовика. Нет, не успела бы она перейти, если бы Тони не начал орать, как оглашенный. Спас он ее, определенно – спас. А вот что произошло потом?

Брин решила думать об этом, как о девиации шокированного сознания. “Бред, сударь, воспаленный бред. Не было ничего, ничего не было. Не, ну кто окошко-то разбил?”

Ксюха:

– У нас в офисе все бабы от этого мужчины кипятком писают :)

– Я надеюсь, ты поделилась с ними тем, что ты этому мужчине чуть морду лица не разбила? :Р

– Ахах :))) Ты простила меня, Ежик? Я просто очень за тебя испугалась. Как твоя голова, кстати?

– Все в порядке. Ты я надеюсь собираешься извиниться перед Антоном?

– Извиниться? Да я ему готова отсосать!

– А вот это излишне! :))))

– Значит, увидимся в шесть?

– Да, чмоки..

– Чмоки..

Они сидели на кухне, втроем, небольшое пространство квартиры наполнялось дивными запахами пышащей жаром в духовке курицы, обсыпанной сверху картошкой, специями, луком, облитой майонезом. Маленький телевизор включили на ю-тюб, поставили ролик с пылающим камином, было дивно и спокойно. Ксюха пила белое вино, Костик налегал на виски. Все было славно и хорошо, за исключением одного – Антона не было. Мысль о том, что Антон мог взять пятьсот долларов и скрыться – она была кощунственна, придти в голову Брин она не могла никак, и все же – мысль эта явственно витала в воздухе, и эманировала эту мысль Ксюха. “Ну и ладно, отделались малой кровью”, – читала Брин в глазах подруги крупным, Times New Roman, шрифтом.

Брин же представлялось другое – Антон, пьяный вусмерть, лежит под колесами микроавтобуса с цифрой “1” на лобовом стекле, мертвые глаза, уменьшенные толстыми стеклами очков, удивленно смотрят в небо. Брин маялась.

Прозвенел звонок, Брин, осветясь изнутри теплым мягким светом, побежала, шлепая резиновыми тапочками по ламинату, открывать. Открыла, и обомлела: на пороге стоял, в темном пальто, импозантный мужчина лет тридцати пяти, сорока – максимум, чисто, до синевы, выбритый, с небрежной и дорогой, как у Джонни Деппа, стрижкой. Переносицу мужчины украшали прямоугольные очки без оправы. За спиной Антона (конечно, это был он) была гитара в черном плотном чехле, в руке – бутылка шампанского.

“Добрый вечер, сударыня. Драку заказывали?”. Брин взвизгнула, затянула внутрь, чмокнула в щеку. (Мой хороший, мой родной! Как же я рада!) Снявши пальто, Антон остался в серой спортивной облегающей мускулистый торс водолазке (этимология Брин была неизвестна) и голубых “Ливайзах”. На ногах были берцы-паркетники, которые он, впрочем, тут же принялся снимать.

“Божечки, боже, – яростно молилась Брин, – думая о Ксюхе и Антоне, – только не дай этим двоим “сцепиться”.

Нет, все прошло великолепно: пили шампанское (в ответ на робкую просьбу Брин налить ей тоже немного оба, не сговариваясь, рявкнули “нельзя при сотрясении”…Ну, нельзя – и нельзя, не очень-то и хотелось), пили чего покрепче, пели под гитару, по просьбе Брин: сначала “Если у вас нету тети”, потом “Я спросил у тополя”, потом, по просьбе Ксюхи, “Прости меня, моя любовь”. Ксюха рассопливилась, а вслед за ней рассопливилась совершенно трезвая Брин. Пели еще много всего, Брин не знала названий групп: какие-то мрачноватые крематории, сплины, гробы. “Ну вас к чертовой матери, “Маленькая девочка со взглядом волчицы”, это же ни в какие ворота, требую “Если у вас нету тети”! Пели еще, в очередной раз, “Тетю”, лобызались (Костик: “Я люблю вас, чуваки”), стали, утирая пьяные слезы, часам к двум собираться домой. Ксения, отведя в сторонку Антона, выговаривала ему: “Если ты ее обидишь – я вырву твое черное сердце и скормлю его собакам, ты меня понял, понял?”

Антон важно кивал и клялся: “Не обижу. Никогда”. Разошлись, наконец, все друг с другом перецеловавшись. Антон, путаясь в рукавах пальто, пытался отправиться домой.

“Раздевайся и ложись уже, горе луковое”, – повелела Брин, и стала Антона раздевать.

Он проснулся среди ночи, томимый жаждой, осмотрел себя: трусы на нем. Значит, надо полагать, ничего не было? Рядом тихо и спокойно посапывала, в халате, волшебная девочка Брин. Он вспомнил, как она накануне, матерясь вполголоса, раздевала его. Антон посмотрел на бринулин профиль, явственно различимый в темноте: высокий лоб, ясная линия лица: губы, нос, подбородок. “Красивая”, – подумал Антон, – “Какая красивая”.

Брин пробормотала что-то во сне, и, обвив тонкими руками покрепче антонову шею, засопела счастливо Антону в трахею.

14-е января, Брин,

Как хорошо и легко, господи! Сейчас, в это волшебное утро, господи, ты можешь, ты всесилен: сделай, пожалуйста, чтобы это солнечное утро никогда не кончалось, сделай, господи, чтобы я могла бесконечно долго смотреть на этот двигающийся кадык, на губы эти, господи, на брови эти, как у Арнольда в фильме “Коммандо”, только чуть темнее…сделай так, господи, чтобы он никогда не просыпался…чтобы я никогда не просыпалась, ты же можешь, господи…Я же никогда не была счастлива, только один раз, и то ты отобрал у меня счастье мое…нет, вру я: была так же счастлива, когда смотрела я в глаза ксюхины карие, блядские, когда пила я из источника этого неиссякаемого, если, ты, господи, решил, что этого хватит, так тому и быть – но, только, господи, мне этого мало. Прости меня, грешную, я не предьявляю тебе претензий (где я, господи, и где ты, господи), но, если тебе хоть немножко жаль твое нелепое тощее создание, господи, дай напиться счастья, немножко, глоток только, дай секунду, терцию одну только, дай мне почувствовать – что значить – жить…Что значит – быть…

Антон проснулся, пошевелил ватным языком: “Такая дичь приснилась…ты как себя чувствуешь, свет очей моих? Пить хочется, и еще сильнее – хочется выпить. Кажется, у нас еще осталось спиртное?”

Брин, внимательно посмотрев на Антона изрекла:

– Тони, я не буду скрывать: ты мне не безразличен, совсем небезразличен. Поэтому я скажу: если ты не можешь не пить – пей. Но знай, что мне больно смотреть на то, как ты себя убиваешь.

– Как это у нас так все быстро получается: я тебе небезразличен, ты мне небезразлична, очень даже небезразлична. Впрочем – для меня все, вероятно, было кончено тогда, там, на дороге, когда я, навалившись на тебя сверху, cмотрел в твои волшебные серые глаза, а ты лепетала что-то про то, что ты не мальчик. Я тогда уже понял, что пропал.