Читать книгу "Лондонский ежик в подмосковном тумане"

– Что с тобой, родная, что с тобой?

– Бсе будет ходошо, бадыш. Что-дибуть пдидумаем. Пдосто будь со бной, дадно?

– Я люблю тебя, маленький.

– Я здаю. Я тоде тебя дюбдю.

Брин шла на свет из тьмы, забвения, тлена, небытия. Свет этот был чрезвычайно ярок, но глаз при этом не слепил. Разглядеть источник света не было никакой возможности, был только виден контур, общие очертания: кто-то ветхозаветный, сидящий на массивном троне. Свечение от этой ветхозаветной фигуры было яркое, радостное, живое. Брин шла к этому свечению довольно долго, пока, наконец, не стукнулась лбом о невидимую преграду, которая при этом издала витринно-стеклянный “бумс”. Брин испуганно ойкнула. “Не ушиблась?” – участливо произнез чей-то мягкий голос. Она повернула голову направо и увидела обладателя голоса, бородатого мужика в белом мешковатом одеянии: лицо доброе, глаза уставшие.

– Ты стала очень по-русски “ойкать”, Бринуль. И нет, пустить тебя сейчас никак не могу. Прости. Во-первых – рано, во-вторых – чего ты так к нему стремишься, ты же в него не особо-то и веришь.

– Не то чтобы я не верю, просто…

– Гневаешься на него…

– Ведь он отнял у меня…

– Родителей твоих и чадо твое. Ну да, делать ему больше нечего.

– Но ведь в библии написано: ни один волосок…

– Ох уж эти писатели. Чего только не напишут, хе-хе. Иной раз станешь читать – волосы дыбом. От фантастов-то хоть есть толк – вон силовое поле вместо ворот сотворили. Ну да бог с ним, с полем. Поверь, деточка, какие-то вещи в вашем мире происходят без его вмешательства.

– А где они?

– Родители твои и чадо твое? Здесь они, здесь.

Глаза Брин наполнились слезами:

– А можно мне…

– Увидеть их? Нет, Бринуль, я ж сказал: рано. Через три месяца приходи.

– Значит, я через три месяца умру? От чего?

– Не все ли равно – от чего?

– Прошу…э-э…Петр?

– Ну, допустим, Петр. Какая разница.

– Прошу, скажи – от чего?

– Эх, чадушко. Опухоль у тебя в мозгу, неоперабельная. Отсюда и головные боли твои (голова ведь у тебя часто стала болеть), и из носа кровотечения, и видения эти твои. “Феномен” с Джоном Траволтой смотрела? Ну, вот.

– Так это были видения…

– С “отматыванием” назад времени? Хе-хе. А то еще выдумала – Фатум, хренатум. Конечно, видения. Ты представляешь, сколько гигаватт энергии нужно для того, чтобы время вспять пустить на пятачке радиусом хотя бы в несколько десятков метров?

– Нет.

– Конечно, нет. Это был риторический вопрос, мой маленький повелитель пространства и времени. Ты хоть понимаешь, как ты в “дремучем лесу” своем испугала тех двоих любителей психотропных веществ, когда рухнула перед ними на колени и стала рычать, аки зверь разьяренный?

Брин отчаянно, до корней волос, покраснела:

– Божечки.

– Можешь считать, что оказала им большую услугу: увиденное в парке надолго отобьет у них охоту глотать всякую дрянь. Хе-хе. Как вспомню…хе-хе…

– Значит, опухоль. От того, что я головой прикладывалась? Она так быстро разрослась?

– Да, верно, что от того, что головой приложилась, и нет, неверно, что быстро разрослась. Начала она расти, когда ты с велосипеда грохнулась головой в забор. Было тебе тогда десять лет. И вот теперь эта опухоль давит в мозгу на что-то там, и возникает кислородное голодание мозга. Не знаю точно, не специалист. Спросишь Владимир Алексеича, он расскажет. Хороший мужик, скоро тоже здесь будет.

– Одиннадцать.

– Что?

– Одиннадцать лет мне тогда было, когда я с велосипеда упала.

– Ты вот это сейчас серьезно, Брин? Ты правда думаешь, что нам здесь делать больше нечего, кроме как фиксировать буквально все что вы там делаете, все ваши глупости, все ваши корчи мастурбационные? Как ты представляешь себе такой грандиозный массив информации (Петр с явным удовольствием выговаривал слова навроде “гигаватт”, “информация”)? И, главное, зачем? Да здесь размер одной только библиотеки – головная боль. Аллегорически выражаясь.

– А что же с ними станется? С Антоном, с Ксюхой?

– С Ксюхой твой драгоценной ничего не будет. Все ей как с гуся вода. Блудница с одухотворенным взором. Ничего-ничего: погрустит и забудет.

– Это же Сплин!

– Ты правда думаешь, что это Саша Васильев написал? Это ОН его рукой написал.

– А Антон?

– Антон твой слабый человек, надломленный. Твоя смерть сломит его совсем.

– Он умрет?

Из глаз Брин закапали слезы.

– Да. Он убьет себя через неделю после твоей смерти. Мне очень жаль.

Имей ввиду, Бринуль, сюда я его после этого пустить не смогу. Алкашам, до смерти упившимся “Столичной”, здесь не место.

– Что же с ним будет?

– Он будет ходить в своих алкогольных снах по своим нескончаемым грязным этажам среди липких полугнилых кадавров. Долго. Потом, постепенно, погрузится в безумие, забвение, мрак.

– Нет. Нет-нет-нет. Не может быть. Ведь он же хороший человек. Он изломанный, несчастный. Он бескорыстный, добрый человек. Он же, не задумываясь, бросился под колеса грузовика, чтобы спасти жизнь пацану, ему даже незнакомому. Понимаешь, незнакомому! Неужели нельзя его простить? Я буду ЕГО молить. Он простит. Пожалуйста, простите его. Простите нас. Простите! Простите!!!

Брин, бросившись на невидимую преграду, захлопала ладошками о ее поверхность:

– Прости его! Я умоляю! Прости его!!!

– Ты всерьез полагаешь, что это ТАК работает? Захотел – простил, не захотел – в ад отправил? Слышала, что пророк ваш сказал про верблюда и игольное ушко? Пойми, физически невозможно самоубийце проникнуть в царствие божие. Физически!

– Получается, что бог создал законы, которые сам не может изменить. Создал камень, который не может поднять?

– На то он и закон, что никто не может его изменить по прихоти своей. Иначе – какой же это закон?

– Тогда, если нет Антону прощения, то и мне здесь не место. Без него – нет.

– Отправишься вместе с ним с забвение?

– Отправлюсь. Я не дам ему одному ходить среди мертвяков. Вдвоем не так страшно.

– А как же родители? Дитя твое?

– Зачем вы меня мучаете? За что? Что это за царствие божие такое? За что мне это???

– Никто тебя не мучает, чадо неразумное. Просто не дай ему самоубиться, глупышка.

– Я, блин, умру через три месяца. Как я не дам ему самоубиться ПОСЛЕ того как умру?

– Думай, дитя мое. Думай. Нет ничего невозможно для человека с интеллектом.

Брин, дернувшись, со вскриком проснулась. Было сумрачно. Она по-прежнему лежала на кухонной кушетке, головой на антоновых коленях. Антон, наклонясь над ней сверху, поглаживал уже немного отросшые бринулины русые волосы, и шептал:

– Тише, девочка. Все хорошо. Я здесь.

– Тох, ты жалеешь, наверное, что с сумасшедшей связался?

– Нет. Ни разу.

– Кажется, мне надо записаться на прием к врачу. У вас в городе есть платная клиника?

– Найдем.

– Тоха.

– У-у.

– Сегодня ты впервые сказал мне, что любишь. Когда ты меня полюбил?

– Я ж говорил. Когда лежал на тебе посреди перекрестка и смотрел в твои серые глаза.

– Но при этом ты захотел “свалить”. Ты бы никогда меня больше не увидел.

– Видишь ли, люди ходят, как правило, в один-два близлежащих универсама, рядом с домом. Значит, ты, скорее всего, живешь рядышком. Я бы стал наведываться в эту “Пятерку”. Часто. По нескольку раз на дню.

– Логично. Но по нескольку раз не стал бы.

– Два раза в день стал бы. А когда ты меня полюбила?

– Когда ты вытирал с пола мою блевотину.

– Да. Очень романтичное занятие.

– Для меня, Тони, это самое романтичное занятие.

Я уезжаю скоро, Тони, двадцать девятого. У нас остается мало времени.

– Не пугай меня, малыш…

– Нет-нет, я вернусь потом…Весной…Или летом. В любом случае, мы еще с тобой обязательно встретимся. Я хочу, чтобы ты посмотрел мне в глаза и сказал: я верю тебе, мы с тобой обязательно встретимся.

Брин села на кушетке, взяла голову Антона руками, и, повернув к себе лицом, пристально на него посмотрела.

– Я верю тебе, Брин. Мы встретимся.

– Я люблю тебя больше своей долбаной жизни, Тоха.

– И я люблю тебя, маленький. Больше всего на свете.

Поцеловала тихонько в лоб, встала, взяла за руку:

– Пойдем в гостиную, я хочу тебе кое-что показать.

Усадив Тоху на диван, Брин принесла из шкафа картонную коробку:

– До своего отлета я хочу попробовать кое-какие эксперименты в области секса. Ты не против?

Антон сглотнул: “Аск!”

Брин, рассмеявшись, повернула к Антону коробку так, чтобы он видел ее содержимое, достала длинный двусторонний дилдо:

– Как насчет этого?

– А тут…э-э…есть какие-нибудь вещи, которые бы не были в Ксении?

– Скажите пожалуйста, какая “цаца”. Позавчера, когда мы занимались спонтанным аналом, ты не был столь брезглив. И, кстати, чтобы избежать повторения позавчерашнего…беспорядка…я расскажу тебе о некоторых особенностях занятия анальным сексом:

– Во-перых – душ. Душ и анал идут по жизни рядом, как проституция и алкоголизм. Во-вторых – планирование. Незапланированный анальный секс кончается грязью почти всегда. В-третьих – смазка. В четвертых – презервативы (мы с Ксюхой обходились без них, но мужику презервативы необходимы, завтра купим). В-пятых – все делаем очень и очень, очень медленно. Но самое главное – душ, душ, и еще раз душ. Лейка душа откручивается, через гибкий шланг пускается потихоньку чуть теплая, ни в коем случае не холодная, и уж ни в коем случае не горячая вода, и…Ну, ты сам все понял, не дурак. Вопросы?

Брин поймала себя на мысли, что лекцию эту, слово в слово, от начала и до конца, включая деловитое “вопросы?”, она повторила за Ксюхой. Ах, Ксюха, Ксюха. Блядища с одухотворенным взором. Антону Брин ни за что не призналась бы, но еще три недели назад в вопросах анального секса она, Брин, была девственно невежественна (неуклюжие и болезненные попытки Роя не всчет…господи, какой же он был кретин).

– Итак, вопросы?

– Пожалуй, есть парочка. А женщины от анала кончают?

– Еще как, малыш.

– А мужики?

– Еще как, малыш. Еще как.

Значительно позже, потом, после того как затихла буря и утихли их крики (антоновы крики удалось, кажется, несколько заглушить с помощью подушки), Брин лежала, оперев голову о согнутую в локте руку. Поглаживая волосы сопящего рядом Тохи, она мстительно думала: “Ну, что, получили? Не смотрят они, не фиксируют они! И не стыдно мне, ни капельки. Будете знать, как Тоху не пускать”. Но что с Тохой делать, она решительно не знала. Прав был бородатый, сто раз прав: ее смерть Тоху убьет. Как пить дать (этимология неизвестна: комУ пить дать, чтО пить дать, и, главное, – зачем). Но подожди, сказала Брин себе. Головные боли – мало ли отчего они. Кровь пару раз из носа? То же самое – может, давление повысилось. Да мало чего. И потом, нельзя же самой себе диагноз ставить на основании какого-то дурацкого сна. “Абсурд”, – прошептала она, пародируя грузинского кино-скрипача. Нужно идти в клинику и делать МРТ, иначе она так с ума сойдет. Брин протянула стройную руку, достала телефон, вбила в строке поиска: “Павлово-Усад платная клиника МРТ”. Полистав страницы, нашла, записалась на прием. Вздохнув, прошептала: “Послезавтра, любовь моя, послезавтра решится наша судьба”. Положив голову на грудь Антона, принялась слушать размеренные “бум”, “бум”, “бум”.

19-е января

Брин с утра хандрила (куксилась, как сказала бы Ксюха): она лежала на боку, до подбородка накрывшись одеялом, высунув наружу, из-под одеяла, как снайперский ствол, пульт управления телевизором. Телевизор что-то бормотал и показывал, Брин не вникала, что именно. Ее терзали горькие предчувствия, жалость к себе, растерянность и тревога. Внутри, в животе, поселился какой-то мерзкий коготок, который царапал легонько – не больно, но от того еще противнее – диафрагму. Царапал, и царапал, и царапал.

Предварительный план, на случай неблагоприятного исхода завтрашнего обследования, вчерне составился – никому ничего не рассказывать, вести себя как обычно (надо постараться, надо постараться!), улететь на Острова; писать и звонить – сначала часто, потом реже, потом раз в неделю, потом звонки и сообщения прекратятся. Бывает такое? Сплошь и рядом. Забыла своих московских друзей раскованная девочка Брин. Бывает. Повод это, чтобы “Столичной” до смерти накачиваться? Кажется, нет. Значит, они будут жить: Антон жить будет, Ксения. Не станет только маленькой худенькой Брин. Никто не узнает, что умерла она в одной из лондонских клиник, иссохшая, опутанная проводами и трубками, одинокая и отчаявшаяся, в середине апреля, когда только-только пробуждается весна. Как же больно, горько и тоскливо, господи. Из глаз ее заструились на подушку слезы. Возьми себя в руки, тряпка: самое главное – он будет жить. Ничего-ничего: погрустит и забудет. Все хорошо, Шато-Марго, все хорошо. Главное теперь – вести себя как обычно. Да, как обычно. Как ведет себя нормальный, НЕУМИРАЮЩИЙ человек. Подушка уже начала основательно намокать. “Да что ж такое!” – заорал появившийся из ванной Тоха. “На десять минут нельзя одну оставить!” Он упал перед Брин на колени, стал поцелуями осушать обильные соленые слезы.

Осушил, взял бринулино лицо руками, сказал твердо:

– Послушай меня, ипохондрик хренов. Завтра мы пойдем с тобой, просвЕтим твою голову. После того, как дядя доктор скажет, что ты будешь жить долго и счастливо, мы поедем с тобой на дачу, зажарим шашлык и наебенимся.

– Наебенимся?

– Нажремся.

– И разве можно жарить шашлык зимой?

– Увидишь. Сейчас мне нужно отойти: появились желающие снять мою квартиру. А потом мы пойдем в японский ресторан и будем пить зеленое пиво и жрать суши. Могу я тебя на ЧАС оставить?

– Угу, можешь. Обожаю, кстати, японскую еду.

– Ну вот и умница. Посмотри, пока меня не будет, что-нибудь веселенькое.

– “Обыкновенное чудо” посмотрю.

– Не-не-не, я уже знаю, чем это закончится. Слезами.

– Что я могу поделать, если слезы текут из меня сами собой. Врачи говорят, что такая психологическая нестабильность может быть следствием низкого артериального давления. У меня всегда было сто на шестьдесят.

– Я думал, что связался с тонко чувствующей, легкоранимой, мятущейся, остро реагирующей на несправедливость натурой. А ты всего лишь навсего вялый плаксивый гипотоник?

– Ты меня раскусил, мой милый.

Антон ушел, расцеловав и жарко прошептав в ухо “люблю”. Перед уходом включил для Брин “Игру престолов” в смешном переводе.

Брин прочитала сообщение от Ксюхи:

– Слушайте, голуби. Вы чего там творите? Хозяин звонил: соседи ваши жалуются на шум, крики. Полицию грозятся вызвать.

– Ой. Правда так громко получилось? Впредь будем потише. Я вчера Тоху трахала.

– Это понятно. Любовь-морковь и все такое. Но потише-то можно?

– Ты не поняла, еще раз: я вчера Тоху трахала. В задницу. А он в это время трахал в задницу меня.

– Ах, ты, маленькая развратная шлюшка. Тот самый, двусторонний дилдо? Ну, и как?

– Волшебно. У меня был хороший учитель.

– Блин. Я возбудилась. Это не очень хорошо, учитывая, что я на работе. Пойду в туалет мастурбировать. Можно попросить тебя об одной услуге?

– Угу.

– Ты ведь дома сейчас? Пришли фотку, а?

Брин откинула одеяло, сняла трусики, раскинула ноги, оттянула клитор средним пальцем так, что получившаяся комбинация остальных согнутых во второй фаланге пальцев и этого, распрямленного, образовывала небезызвестный жест, называемый молодежью “фак”. Сфоткала, отослала.

– Ахах. М-м-м. Я потекла.

Ладно, шалите там потише, дети мои. Чмоки.

– Чмоки.

Тоха заявился через два часа, с большой спортивной сумкой, букетом цветов и запахом коньяка. “Я к вам пришел, чтобы у вас навеки поселиться!” – громогласно обьявил он, обнял, стиснув до хруста бринулины подростковые плечи, впился хищно в рот своим ртом.

– Я соскучился.

– Ты опять с утра выпил, Тох.

– На радостях, да. Прости, Бринуль. Вот, возвращаю долг.

Он протянул несколько розовых и синих купюр.

– Не возьму. И не надо на меня зыркать, родной. Те деньги ты потратил на меня. Да-да. Я хотела, чтобы мой мужчина выглядел перед моими друзями на все сто. Ты оправдал мои ожидания, и даже превзошел их.

– Тогда давай эти деньги прокутим.

Антон навис сверху, пристально глядя в глаза сказал: “Понимаете, товарищ, мне деньги жгут ляжку”. Брин сразу поняла, вспомнила, заявила серьезно: “Здесь сто листов. Их же нужно взлохматить!” Оба захохотали, слились, резко оборвав смех, в поцелуе. Стали, тут же, в коридоре, сдирать друг с друга одежду.

Налюбившись, они лежали на кровати “валетом”, и обсуждали, куда хотят отправиться – в японский ресторан или на рынок за мясом для шашлыка. Антон мял твердыми сильными пальцами бринулины длиннопалые ступни, которые Брин поместила ему на выпуклую атлетическую грудь. Она вдруг подумала, что ни разу не считала, сколько у нее осталось от разрешенных к ввозу десяти тысяч долларов: просто брала, когда деньги подходили к концу, несколько стодолларовых бумажек, и тратила. Она с сожалением высвободила узкую ступню из волшебных тохиных пальцев, прошлепала к шкафу, достала из чемодана основательно похудевшую пачечку денег, пересчитала. Оказалось, что у нее осталось немногим меньше двух тысяч долларов. “Как же так получилось?” – думала она обескураженно. “Хотя, по здравому рассуждению, все правильно: одних только обедов с Ксюхой в дорогущих московских кафе – штук десять (заплатить или даже сделать вид, что хочет заплатить, Ксюха, конечно же, не пыталась ни разу). И потом – квартира, продукты, празднества, Джек Дэниелз (то, се, пятое, десятое, – сказала бы Ксюха)”.

Видя растерянное бринулино лицо, Антон рассмеялся, прошел голый к висящей в коридоре куртке, достал из кармана деньги, вручил Брин:

– Обьединим финансы.

– Мой хороший, мой родной. Не надо.

– Надо. Одного Джона Дэниелса я у тебя вылакал несколько литров.

Взгляд Брин упал на подоконник, на котором пылился дорогущий Фуджифилм. В Лондоне она отдала за него больше тысячи фунтов – это раз, и он свою миссию – фото Ксюхи в ушанке – выполнил, это два. Брин извлекла из фотокамеры флешку, убрала в чемодан:

– Одевайся, мой милый, мы отправляемся в тобой в ломбард. У вас в городе есть ломбард, я полагаю?

– Спрашиваешь!

– Неправильный ответ.

– Аск!

– Правильный ответ. Подожди, не одевайся. Поцелуй меня сначала. М-м-м. Да, вот так. М-м-м. Что? Опять? Ты уверен, что тебе сорок два года, мой хороший? Ау! А-а-ау!

Позже решили, все-же, в ресторан не ходить, – отправились в город, где продали в “скупке” меньше чем за полцены фотокамеру. Бродили по торговому центру, ели огнедышащие куриные крылья из картонных коробочек с изображением лукавого полковника с бородкой клинышком, заливали пожар во ртах пивом. Брин затащила упирающегося Тоху в оптику, где сноровистый офтальмолог, проверив антоново зрение, выдал ему небольшую серо-голубую коробку контактных линз, пару из которых помог сразу поместить в тохины карие глаза. Брин посмотрела на снявшего ужасные толстые очки Антона, и сердце ее сладко облилось нежностью и умилением: на нее смотрел выразительными большими глазами широкоплечий атлет, небрежно и дорого одетый (да-да, те самые голубые джинсы, модные берцы и полупальто). Даже животик тохин в последнее время сильно уменьшился. “Боги, боги, я же ведь не кормила его совсем, только трахала”. Она часто слышала раздававшееся из тохиного нутра урчание, но особого значения этим звукам не придавала. “Ведь он же есть хотел, хотел постоянно, а в холодильнике – мышь повесилась. У него же никогда нет денег, а попросить купить сьестного он стеснялся. Господи, какая же я дура. Ведь это большое тело надо кормить. Мясом, спагетти, чем там нормальные бабы своих мужиков кормят”, – думала с раскаянием и стыдом Брин. “Если ты сама ешь, как колибри, то это не значит, что нужно голодом морить любовника своего, дура ты набитая!”, – корила себя Брин. Расцеловав Тоху, потащила на рынок, за мясом.

День проходил чудесно. Вернувшись домой, они, под звуки любимого обоими Электрик Лайт Оркестра и под руководством Антона, мариновали мясо для завтрашнего шашлыка: погружали нежные розовые куски в кастрюлю, посыпая обильно крупной солью, черным перцем, толсто нарезанными кольцами лука, заливая красным терпким вином; пробовали на вкус вино (чтобы Тоха – да не попробовал?), не распробовали, открыли еще бутылку. Жарили свиные стейки с тоненькими косточками, распространяя по квартире будоражащие ароматы чеснока и розмарина. Откупорили очередную бутылку, переместились, пошатываясь и похохатывая, на кровать.

Бормотал что-то, умиротворяюще и невразумительно, телевизор; день клонился к закату, и клонилась на тохину обьемную грудь хмельная бринулина голова. В голове этой крутилось в полудреме: “Веточки. Можжевеловые. Кто ж, кроме тебя, звезды-то считать будет?” Противный маленький коготок, царапкающий изнутри бринулину диафрагму, – исчез, исчез совершенно.

20-е января, Брин

Брин проснулась без будильника, сразу, перескочив секундно из состояния спокойного, расслабленного сна в бодрствование; моментально осознала себя в пространстве (маленькая студия в Подмоскве…Подмосковье; сумеречно, теплая тохиным животным теплом постель, сам Тоха, лежащий на боку и поджавший под себя крепкие ноги – от холода: одеяло все, как обычно, перекочевало на худую вечно мерзнующую Брин). Осознала она себя и во времени – день Д, детка. День Д. Этот день пришел, и, как сказано у классиков, от этого факта нельзя отмахнуться. Мысль эта, про день Д, не всколыхнула в душе Брин никаких неприятных эмоций. Сердце билось ровно, немножко часто, наверное, но ровно. Она ощутила себя боксером на профессиональном ринге: бояться, во-первых, нельзя, во-вторых – глупо, в третьих – поздно. Брин выйдет в ринг. Она, собственно, уже в ринге, и она будет драться.

"Знаешь, Левченко, мне сегодня, наверное, достанется…но я ни о чем не жалею…", вспомнилось ей из одного любимого фильма. Брин подумала, что тоже ни о чем не жалет: она жила по-настоящему, жила только здесь, с смурном этом городишке, с этими колючими неулыбчивыми людьми, с этим несчастным переломанным человеком…недолго совсем, правда; но ведь не всем везёт, не так ли? Прошлое было тлен, труха, пыльная и пахнущая нафталином небыль.

И если вдруг соткался бы из воздуха (как Клетчатый) какой-нибудь серый Гендальф с нечесаной бородой и пристальным взглядом из-под кустистых бровей, который голосом профессионального мозгоправа пршелестел бы вкрадчиво: "Ты спишь, девочка…все это тебе приснилось: Россия эта несчастная слякотная, мокрый грязный снег, лужи, крупа ледяная с неба, люди эти нелепые, задолбанные, грубые и несчатные….Тоха этот твой, алкоголик и бездельник…все приснилось….сейчас я щелкну пальцами, и ты проснешься в своей лондонской квартире, здоровая и отдохнувшая", – то Брин сломала бы к чертям собачьим его длинные старческие пальцы. А то выдумал ещё – Тоха ей приснился!

Она нежно – очень нежно, чтобы, не дай бог, не разбудить, – коснулась губами тохиного седоватого виска – и стала медленно-медленно перелезать через горячее тело, мимоходом скользнув женским своим естеством по напрягшемуся во сне тохиному члену.

"Кобель чертов, как пионер – всегда готов", с невыразимой нежностью подумала Брин. На глаза навернулись слезы, и захотелось ей сейчас только одного: насадиться на этот горячий жезл, слиться в поцелуе с шершавыми от утреннего тохиного сушняка губами, объять руками и ногами резиновое плотное тело, и так умереть. Помедлила полсекундочки, пересилила себя, стала осторожненько перелезать, во тьму и холод. Босыми тёплыми ногами ощутив холоднющий пол, покрылась гусиной кожей и содрогнулась. Наконец перелезла, накрыла Тоху одеялом, и дрожа всем телом, побежала в ванную, под горячий душ.

Пустив на полную горячую струю воды, долго, до красноты, терла себя колючей мочалкой, металлической специальной щеткой оттерла подошвы ног до состояния кожи новорожденного, вычистила до крови зубы, выбрила новой одноразовой тохиной бритвой ноги и вообще все, до чего смогла дотянуться, только собралась подстричь ногти, – вдруг пошла холодная вода. Едва не заверещав от неожиданности и испуга, закрыла ладонью рвущийся из груди вопль – разбудишь ведь, дура чертова! Выкарабкалась из душевой, бросилась, оскальзываясь и оставляя на полу мокрые следы, на кухню, к газовому водонагревателю. Колонка шелестела, пропуская через себя воду, но звуков горящего внутри газа не издавала. Брин озадаченно покрутила кнопки нагрева и подачи воды, выключила – включила водонагреватель – тщетно: утробных и уютных звуков вырабатываемого тепла колонка более не издавала. Выругавшись потихоньку по-английски, Брин решила вызвать днём газовщика, а пока, вернувшись в ванную, закончила свой туалет, морщась от неудовольствия, с холодной водой. Высушив короткие волосы полотенцем, надела новые трусики, бюстгальтер, футболку, носки. Довершили одеяние обычные бринулины джинсы, толстовка, ботинки, куртейка подмосковного подростка и шапка-педерастка. Побросав в сумочку необходимые документы, деньги, ключи и прочую мелочь, Брин осторожно, морщась от скрипа, издаваемого толстыми подошвами ботинок, приблизилась к спящему безмятежно Антону. Она тихонько опустилась, отчаянно скрипя клятым рантом ботинок, на колени, поцеловала его в обнаженное плечо, подтянула на это плечо одеяло и зачем-то перекрестила Тоху. Ее что-то больно кольнуло там, внутри, в районе диафрагмы, районе, как она теперь знала, обитания души. "Не увижу больше", очертилась явственно и непоколебимо уверенность. Эту уверенность можно было потрогать, ткнуть в нее пальцем, она была осязаема и плотна. "Прекрати, сука истеричная!", закричала мысленно Брин…"Ведь если даже все плохо, у нас ещё будет время…немного времени…побыть вдвоем… проститься… Это просто истерика, обычная бабская истерика"…

Брин, неожиданно для себя, влепила себе звонкую пощечину, от которой у нее зазвенело в ухе, и похолодела от ужаса. Антон что-то пробормотал, не проснувшись. Брин встряхнула головой, помедлив несколько секунд, ещё раз поцеловала тохино плечо, теперь уже через одеяло, и решительно встала.

Когда она поворачивала ключ в замке двери, ее опять кольнуло изнутри: "Больше не увижу".

Такси она вызывать не стала: маршрут до клиники изучила накануне, и просто хотелось пройтись, подышать волглым подмосковным воздухом, собраться с мыслями…с духом..шаг за шагом…шаг за шагом....шаг за шагом…босиком по воде…времена… что отпущены нам солнцем в праздник, солью в беде… души резали напополам…по ошибке, конечно, нет, награждают сердцами птиц…тех, кто помнит дорогу наверх и стремится броситься вниз…нас вели поводыри-облака, за ступенью ступень, как над пропастью мост…порою нас швыряло на дно, порой поднимало до самых звёзд…

Это была одна из Его любимых песен, которую он частенько, приняв на грудь, выпевал вполголоса под бренчание не совсем "строившей" гитары. Брин никак не могла запомнить слов этой песни, она только зачарованно смотрела на руки любимого – под кожей этих рук двигались сухожилия, связки и мышцы – и подмурлыкивала.

А теперь вдруг слова песни сами собой вспомнились все до единого, построились под ритм бринулиных шагов, попали на свои места, в рифму, в такт. Она, выдыхая облачка этих слов в начинающий уже светлеть воздух, дошла уже до половины примерно пути (городок она уже изучила порядком, и знала, где находилась), внезапно остановилась у магазинчика с призывно посветящейся фиолетовым неоном надписью "Продукты 24", и вошла внутрь теплого влажного помещения.

Робея, как первоклассник, Брин прощебетала" П-п-пачку М-малборо, пожалуйста".

Продавщица, дородная тетка, вперила в бедную Брин тяжёлый взгляд развратных густо накрашенных глаз.

–Какой вам Мальборо, – неприязненно произнесла тетка. – Обычный, облегченный, с кнопкой?

–С к-кнопкой?

Тетка закатила блядские глаза:

–Обычный вам или ароматизированный?

–А-ароматизированый.

Расплатившись и схватив свою покупку, Брин выскочила из неприятного заведения, разодрала влажными дрожащими пальцами обёртку, достала одну тоненькую сигаретку, и с отчаянием поняла, что зажигалки у нее нет. Возвращаться к наглой продавщице жуть как не хотелось. Тут ее взгляд упал на проходящего мимо мужичка, работягу, судя по всему. Она, заикаясь, попросила у него прикурить. Работяга охотно поделился огоньком, выцыганив попутно пару сигарет. Раздавив капсулу, спрятанную в фильтре сигареты, он с удовольствием затянулся ароматным дымом. "Капсула внутри там, пацан, ее раздавить надо…вот здесь, где кнопка нарисована. Понял? А вообще, не начинай ты это дело: такая гадость. Ну, давай, удачи".

Брин вздыхала пьянящий вкусный дым и соображала, когда же она в последний раз курила. Лет десять назад? Тогда ещё на сигаретах не было никаких клятых кнопок, старческие посетовала на жизнь Брин, и рассмеялась. Да и дьявол их раздери, эти кнопки и эти сигареты: семь бед, один ответ. Брин обнаружила, что дошла до места: одноэтажного серого особняка, огороженного невысоким металлическим забором. Стало совсем светло. Она стояла у железной калитки, и не находила в себе мужества потянуть за ручку. Брин поняла, что если помедлит ещё минутку, то позорно и без оглядки сбежит. Она докурила вкусную сигаретку, заправским щелчком среднего пальца отправила окурок в длинный полет в кусты (хулиганский поступок, немыслимый для Брин), выдохнула – как Тоха, когда опускал на даче топор на разрубаемое полено – и вошла внутрь.

Брин сидела на жесткой обитой темно-болотного цвета дермантином кушетке, нервно притоптывала облаченными в синие бахилы ботинками в ковролиновый пол, размешивала белой тоненькой ложечкой дрянной кофе в пластиковом стаканчике. Руки дрожали неуемно, и она боялась расплескать содержимое стаканчика. Кроме того, ладони сделались липкими и холодными, и клятый кофе вообще грозился выпасть из ослабевших рук. Посетителей вокруг нее было немного: несколько человек среднего возраста сидели по разным лавкам.

Ее уже осмотрела терапевт, приятная нестарая тетенька, записала в тоненькую папочку: черепно-мозговая травма, головная боль, тревожное состояние духа, носовые кровотечения; померяла бринулино давление, записала. Про видения и поворачивания время вспять Брин благоразумно умолчала: упекут ведь, к чертям собачьм, в дом с мягкими стенами. Тетенька отправила Брин на МРТ, где ее, Брин, засосала внутрь огромная торроидальная машина, и где ей стало немедленно и нестерпимо страшно. Но с Брин говорила через интеком молоденькая лаборантка, успокоительно, и даже оптимистично, и благодаря этому молодому девичьему голосу Брин смогла потерпеть пару минут, пока монструозный аппарат деловито гудел, изучая ее многострадальную голову.

И вот теперь Брин ерзала на дермантиновой кушетке, прихлебывая невкусный, из торгового аппарата, кофе и ожидая вызова в следующий кабинет, где в течение нескольких ближайщих минут ей расскажут, будет ли она жить еще несколько десятков лет, или она будет жить еще несколько месяцев (три месяца, предрек бородатый во сне).