Читать книгу "Лондонский ежик в подмосковном тумане"

Он взяв рукой ее за подбородок, осторожно поцеловал в губы. Брин ответила на поцелуй.

– Тони, а как случилось, что ты стал “пляжным бездельником”, ты не подумай, я не осуждаю твой образ жизни, просто интересно.

– Я оказался тем хомячком, которому повезло было быть выкинутым из колеса, внутри которого он должен, по идее, бежать до самой своей хомячковой смерти.

– Это как?

– Современное общество с малолетства вдалбливает в головы граждан стереотипы: нужно упорно работать, тащить лямку семейной жизни, взять кредит, потом еще один, затем еще, или ипотеку, – продать себя в рабство этак на четверть века; если у тебя две работы – ты настоящий мужик, кормилец. Вьебывай, на износ, на разрыв аорты, зарабатывай деньги, будь сознательным гражданином, живи мечтой об успешности, о богатстве, о карьере. И вот, лет эдак в пятьдесят, ты вдруг обнаруживаешь, что богатства как не было, так и не имеется, а имеется блядовитая, некрасивая и немолодая жена с любовником, умственно несостоявшиеся взрослые дети, просрочка по ипотеке, деревянный сарай на шести сотках в подмосковье и разваливающийся на запчасти автомобиль. И, как будто это всего недостаточно, – врач, к которому ты пришел на прием по поводу никак не проходящего кашля, глядит мимо тебя бегающими глазами и говорит: “У меня для вас плохие новости”. И вот другие хомячки вынимают твою окоченевшую тушку из пластикового колеса, и со словами “Да, крут был Петрович, мужик-кремень” закапывают в углу клетки в опилки, обьедки и хомячковые экскременты.

– Как же тебя из этого колеса выкинуло?

– После развода я, как водится, с энтузиазмом прыгнул в бездонную алкогольную яму.

– Ты стал ПИТЬ?

– Ну, не то чтобы ПИТЬ…Скажем так, стал пить…с утра шел в магазин за бутылкой, во второй половине дня – уже за второй, благо деньги после “распила” квартиры в Москве и покупки квартиры здесь оставались.

Глаза Брин округлились:

– Литр? За день?

– Да, литр, это подконтрольный процесс, чтобы не войти в “штопор”. Каждый день обещаешь себе, что это будет последняя, что растянешь на весь день, а завтра попустишься пивком, и завяжешь. Но наступает вечер, водка кончается, и ты представляешь подступающую ночь – чёрную, бессонную, нескончаемую, и понимаешь – без спиртного эту ночь не переживешь: слишком страшно, кошмарно все, тоскливо. Идешь в магазин еще за одной. А тут выходные кончаются, и это значит – надо с утра, вместо похода в магазин за спиртным, отправляться на вокзал, в Москву, на работу. Электрички, Бринуль – это отделения ада на земле, заявляю тебе ответственно. Ну, а появившись на работе, до полудня страдаешь от сушняка, трясушихся рук своих, сивушного дыхания и головной боли, и молишься только об одном: не попасться на глаза начальству. К вечеру потихоньку оживаешь. Следующий день отрабатываешь, чувствуя себя, более-менее, человеком. Ну а потом наступают два выходных, и это значит – что? Правильно: йеху, все по-новой! Работодатель, конечно, долго терпеть это не может, и вот итог: ты сидишь в своей двухкомнатной квартире в своем Мухосранске, без денег, выпивки и надежды на светлое будущее, да и вообще без какой бы то ни было надежды. Тебя выкинуло из колеса. Но, может, оно и к лучшему было: пришлось сдать квартиру, чтобы с голоду не помереть, и переселиться жить на дачу. И теперь у меня есть чистый воздух, масса свободного для чтения времени и даже интернет. Жизнь прекрасна и удивительна. Я доволен ей вполне, правда.

Брин подошла, ткнулась носом в шею, прошептала:

– Хороший мой, родной. Ты тоже, как и я, весь изуродован.

Брин лежала в постели с Антоном, абсолютно голая, уткнувшись лицом в его попросшую седоватыми волосами грудь, вдыхала его запах, и не могла надышаться. Левой рукой она нежно сжимала его коричневые яйца, она чувствовала биение его сердца: мощное и ровное, рождавшееся в широкой груди, разносившееся венами по большому телу, приходиашее в сильные руки, в крепкие ноги, в седоватую голову. Бум. Бум. Бум. Брин повернулась к Антону крепкой попкой, он, не просыпаясь, инстинктивно ее обнял, обволок жаром тела: “Жизнеобеспечение костюма будет запущено через три, две, одну…жизнеобеспечение функционирует, все системы работают в штатном режиме.”

Вдох. Выдох. Все системы работают в штатном режиме. Вдох. Выдох. Я люблю тебя. Я люблю-тебя-вдох. Я-люблю-тебя-выдох. Я люблю тебя. Я люблю тебя.

15-е января, Брин

Днем звякнул Вотсап:

– Не хочешь оторваться на пару часов от своего драгоценного Антона и прогуляться со мной в парке? А то у меня выходной, мои уехали к родителям.

– Конечно, прямо сейчас?

– Да, выходи, я уже вышла.

Встретились на улице, обнялись крепко, задышали друг другу в ухо: “Мой хороший, мой родной”. Поцеловались, Ксюха попыталась проникнуть языком через бринулины зубы, та отстранилась:

– Ксюха, ты серьезно? От тебя пахнет другой женщиной, не надо.

– Прости меня, Ежик. Блядь я несчастная. Да, именно – блядь, и именно – несчастная.

Дошли до заснеженного, безлюдного парка.

– Какой мудак, интересно, придумал про нас, гомосексуалистов, говорить ‘gay people’, какое тут, к хуям, веселье. Гомосеки, если хочешь знать, – самые несчастные люди на земле. Они обречены на одиночество, непонимание и жалкую старость. Посмотри повнимательнее в глаза Моисея Борисова – сама все поймёшь.

– Почему так, Ксюха?

– Потому что нет искры божией в союзе двух пидарасов, он сух и бесплоден, как пизда престарелой проститутки. В молодости этого не понимаешь, понимание это приходит с возрастом только, и те из нас, кто поумнее, – женятся или выходят замуж, чтобы создать хоть какое-то подобие семьи. Нету в мире для нас счастья, лишь только отблески его, как у нас с тобой в те новогодние дни. Кажется – это было так давно, а ведь всего-то неделя прошла. Мы с тобой были счастливы, ведь были, родная? Но мы обе знали – для нас нет будущего. Горько мне, Ежик, горько и тоскливо – хоть волком вой.

– Я люблю тебя, Ксюха.

– А как же Антон?

– Его я, кажется, тоже люблю. Как такое возможно?

– Душа человеческая – потемки, малыш. Давай-ка с тобой “вздрогнем”: Костян привез из деревни самогона, батя его гонит, – термоядерная штука.

Она извлекла из внутреннего кармана куртки большую, на пол-литра, по виду, металлическую фляжку, и, отвернув крышку, вручила Брин:

– Держи, на шоколадку еще, закусишь.

Брин, хватанув хороший глоток жидкого огня, задохнулась, согнулась пополам, в агонии пытаясь то ли вдохнуть, то ли выдохнуть, пищевод как будто забился мелким абразивным песком, из глаз потекли слезы, из носа – сопли. Наконец непослушный воздух стал поступать рваными кусками в хрипящие легкие – Брин смогла разогнуться.

– Закусывай шоколадкой, Бринуль, я ж предупреждала – штука аццкая.

– Ксюх, ты меня убить собралась?

– Как ты сказала? “Ксюх”? Твой прогресс в русском впечатляет, Бринуль. Сегодня ты в первый раз употребила звательный падеж в своей речи. Видишь ли, некоторые лингвисты утверждают, что в русском языке существует, кроме тех, что известны нам со школы, еще один падеж: звательный. Точнее, в данном случае, – поскольку собственно звательный – это анахронизм, – новозвательный.

– Ксюха, я тебя сейчас прибью. Ты же знаешь, что русские падежи – это мой кошмар? Ты сейчас серьезно хочешь сказать, что есть еще один?

– Все очень просто, малыш. Пушкина помнишь: “Что тебе надобно, старче?” Старче – это как раз звательный. Старче, сынку, господи, отче. Когда кого-то зовешь, поэтому и звательный. Ну а в современной речи – это разговоная форма имени: Ксюх, Кость, Тох.

– Тох?

– Ну да, от Антон – Антоха – Тоха.

– Тоха, конечно же, он – Тоха. Тоха. Тоха!

– А ты как его называешь?

– До этого называла Тони, теперь – Тоха. Теперь я ясно понимаю, что не Тони он никакой. Тоха. Ксюха. Ксюха. Тоха…Дай-ка мне хлебнуть еще твоего адского зелья.

– Поосторожней, детка: я тебя до дома на руках не дотащу.

– Не ссы, Ксюх, прорвемся. Йеху!!!

По мере того, как они, взявшись за руки, углублялись в “дремучий лес”, бринулин мир стал приобретать восхитительную легкость, стройность, упорядоченность и незыблемую, радостную мудрость: все было прекрасно, и хорошо, и правильно. У нее есть все, о чем только может мечтать человек; она была счастлива, больше ничего не хотелось:

– Я люблю тебя, Ксюха, и я люблю Антона. Я счастлива. Здесь и сейчас. Ведь мы никогда с тобой не расстанемся? Я уеду скоро, но потом приеду к вам опять, весной…или летом…продам к чертям собачим лондонское жильё, и поселюсь навсегда здесь. Я люблю этот сумрачный город, люблю его жителей: вы, русские, как ежики, – сначала сердито фыркаете, ощети…ниваетесь иголками, – но стоит лишь вас погладить, пальчиком, нежно, вот так (показала на ксюхиной щеке, как нужно поглаживать русских), вы подставляете мягкое розовое пузико. Как странно – голова ясная, а ноги не слушаются. Ой! (Брин оступилась и села в сугроб) Сейчас, мой хороший, мой родной, я посижу немного, и мы пойдем. Домой? Не-не-не-не-не! Не хочу домой, не пойду. Там Тоха, будет зыркать: Брин, его идеальная, почти не пьющая, Брин, – напилась, как тракторист в пятницу…давай споем?

– Маленькая девочка, со взглядом волчицы

Я тоже когда-а-то

Был самоубийцей

Я тоже лежа-ал

В окровавленной ванной

И молча вкушал

Вкус марихуа-а-ны

Антон открыл дверь, и ошалел: перед ним стояла, покачиваясь, сладкая парочка: Ксения, явно подшофе; зацепившись одной рукой за ксюхину шею, на ней, как тяжкораненный политрук, висела нежная девочка Бринуля. Увидев Антона, Ксения спросила: “Здрасьте, алкоголиков принимаете?”, а Брин закричала: “Тоха, мой хороший! Как же я соскучилась!!!” Ввалившись внутрь, они обе, споткнувшись, с грохотом свалились на пол, пьяно и счастливо захохотали:

– Тоха, ты видишь как мирно

Пасутся коровы?

И как лучезарны далекие горы

Мы вырвем столбы, мы отменим границы

О, моя маленькая девочка

Со взглядом волчицы

Антон, подняв Брин на ноги, принялся ее раздевать:

– Да ты, мать, в дюпель пьяная!

Это вызвало новый взрыв нетрезвого хохота.

Отсмеявшись, Брин метнулась в ванную, где, захлопнув с грохотом за собой дверь, немедленно начала издавать натужные и мучительные звуки, какие обычно издает здорово пьяный человек, обнимающий унитаз. Антон просунул голову в дверь:

– Детка, тебе помочь?

– Тони, уйди бога ради-уп…уп…

Последовал новый взрыв душераздирающих плюхающих звуков.

Ксюха, которая была все ж таки потрезвее, сказала:

– Извини, Антон: термоядерное пойло, в этот раз совсем какое-то крепкое.

– Проходи на кухню, садись. Сейчас кофе вам сделаю.

Они сидели молча друг напротив друга, помешивая в кружках горячий черный кофе. Было как-то неуютно и неудобно. Сказать им друг другу было нечего. Совсем. Говорить о пустяках и погоде ни один из них не хотел. Так и сидели молча, прихлебывая кофе и посматривая друг на друга. Первой нарушила молчание, посмотрев на стопки книг на подоконнике, Ксения:

– Бринуля, конечно же, забросила свой перевод?

– Да…Надо ее подтолкнуть снова взяться за работу.

– Угу, подтолкни. Это будет лучший перевод: она очень талантлива. Ты знал, что она еще и немецким владеет?

– Не удивлен.

Снова некоторое время слышалось только позвякивание ложек в кружках.

– Я, кажется, так и не извинилась за свои слова тогда, после эпизода с автоаварией.

– Нет, не извинилась.

– Извини, Тох.

– Угу.

Посидели еще, помолчали.

Появилась, пошатываясь, бледная Брин, волосы ее были мокрые. Антон подошел, взьерошил волосы, поцеловал в лоб:

– Как ты, милая, получше?

– Намного…Извините меня, пожалуйста.

– Не за что извиняться, – ответили одновременно оба.

– Я посижу с вами немного, ладно?

Она, по своей привычке забравшись с ногами на кушетку, придвинулась к Ксюхе, обняла за плечо:

– Тони, сыграй “Маленькую девочку”, а?

Антон сходил за гитарой, стал негромко играть. Сыграл “Маленькую девочку”, “Ленинград-Амстердам”, “Кукушку”. Брин потихоньку плакала (она всегда, после того как услышала, как поет эту песню та сумасшедшая русская, плакала, когда слышала “Кукушку”). Потом она сладко и счастливо уснула, так и не выпустив ксюхину руку. Антон с Ксюхой принялись за остатки ксюхиного самогона (бля…пиздец…ты охренела ЕЕ этим поить – градусов семьдесят…). Затем Ксюха долго шепотом рассказывала Антону про Брин, все что знала о ней, какая она, Брин, волшебная девочка: нежная, легкоранимая, гордая, умная, ласковая, добрая, глубоко несчастная, упрямая, стеснительная, закомплексованная. Волшебная.

Завечерело, и Ксюха, потихоньку высвободившись от бринулиных обьятий и поцеловав ее в макушку, стала собираться домой:

– Ладно, Тох, пойду я. Зла на меня не держи, хорошо?

– Не держу, ты тоже на меня не обижайся, окей?

Приобняла, чмокнула в щеку:

– Покеда.

Антон вернулся на кухню, допил свою рюмку, хватанул ртом воздуха: крепкая, зараза. Потихоньку перенес Брин в гостиную, на большую кровать, аккуратно и медленно, чтобы не разбудить, раздел полностью, укрыл одеялом. Разделся сам, лег рядом, привычно прижался к крепкой попке, обнял рукой худой бринулин живот, словно заключил в скафандр. В голове у него крутилось, почему-то:

Иногда мне кажется, что я должен встать

И отнести тебя, как дитя,

Броситься сверху с вершины холма,

Так будет лучше для тебя и меня.

Брин проснулась ночью с совершенно ясной головой, повернула голову направо: рядом, уткнувшись в бринулино плечо, размеренно дышал Антон. Он был такой большой, спокойный, надежный. Брин провела рукой по плотному антонову бедру, твердой ягодице, погладила, почувствовала прилив возбуждения. Нащупала член, сжала легонько в ладошке, сжала посильнее – Антон пробудился, и член его немедленно увеличился и затвердел.

– Выспалась, алкоголик несчастный?

– Тоха, мне нужны от тебя незамедлительно две вещи: первая – стакан воды, вторая – горячий, покрытый венами, пульсирующий большой член в моей попке.

– Сейчас сделаем, малыш. К гадалке не ходи.

Потом они, приняв вместе душ, до утра нежно друг друга целовали, говорили о всяческих, важных и не очень вещах, вдыхали восхитительные запахи друг друга, оглаживали, целовали опять, бормотали невразумительные нежности. Под утро включили любимый Антонов фильм, “Кин-дза-дзу”, Антон под него сразу же захрапел, А Брин так и не уснула – уткнувшись носом в резиновое тохино плечо, с живейшим интересом наблюдала за пыльными похождениями Би, Уэфа, Владимира Николаевича и скрипача.

16 января, Брин

С утра, чуть забрезжил рассвет, стала расталкивать возмущенно мычащего Антона.

– Детка, дай поспать, только-только ведь уснул.

– Вставай, лежебока: мы отправляемся к тебе на дачу.

– Н-да?

– Н-да. Ты говорил, что у тебя на даче есть баня. Хочу в баню.

– Прямо вот сейчас ты хочешь в баню?

– Да, вставай.

– О, боги, боги…Гитару брать?

– Всенепременно, душа моя.

Они сидели в почти пустом вагоне электрички и с интересом разглядывали противоположную платформу, на которой толпился, дымя сигаретами, рабочий люд. Тоха спросил:

– Непривычно ехать в противоположную сторону, да?

– Угу. В эту сторону почти никто не едет, потому что все едут в Москву, на работу?

– Вы поразительно догадливы, мой дорогой любитель сауны. Следует, однако, учесть, что почти все уже уехали. Можешь представить, что творилось на той платформе еще пару часов назад. Аццкий хэлл.

Брин расхохоталась, явив столь любимые Антоном ямочки на щеках.

– Поэтому я и говорю: трезвым ездить в электричке категорически противопоказано.

Состав дернулся, покатил, набирая скорость, прочь в противоположную от Москвы сторону. Антон вытащил из кармана из кармана ксюхину флягу, отвернул пробку.

– Тоха, ты с ума сошел: еще девяти часов нет!

– Ты меня разочаровываешь, душа моя: ехать трезвым в электричке – это чудовищный моветон. Просто “кю”. Я думал, ты хочешь полностью погрузиться в российские реалии? Ну, нет – так нет.

Антон с нарочитым безразличием стал накручивать крышку обратно.

– Шоколадка есть, демон-искуситель?

– Аск!

Брин опять рассмеялась и взяла из антоновых рук тяжелую теплую флягу:

– Ты знаешь, что я за две недели в России выпила больше, чем за всю свою прошлую жизнь?

– Во-первых – не преувеличивай, во-вторых – When in Rome do what?

– As romans do…Вздрогнули!

В обеих руках Антона было по белому раздувшемуся от содержимого пакету с провизией, купленной в близлежащем от вокзала супермаркете; Брин, как заправский турист, несла за спиной в черном плотном чехле гитару. Когда они дошли до антонова участка, находившегося в садовом товариществе (много одинаковых домиков в три улицы) крайним к лесу, снега было уже по щиколотку. Лес был настоящий, – не то что павлово-усадский, – мрачный, с высоченными соснами и сугробами по пояс.

Было морозно и безлюдно (зимой здесь живем только я и Петрович на другом конце улицы, обьяснил Тоха). Подойдя к тохиному участку, огороженному сетчатым металлическим забором, Брин увидела занесенный снегом маленький домик в два этажа, позади дома еще какое-то приземистое небольшое сооружение. Баня, догадалась она. Антон открыл калитку и, матерясь и проваливаясь в снегу по колено, пошел в дом за лопатой. Сноровисто разгреб от снега тропинку от крыльца до калитки, и тогда Брин смогла пройти внутрь дома и осмотреться. То, что она увидела, понравилось ей до чрезвычайности: очень уютно и обжито, небольшое пространство было заполнено разнообразными, разнокалиберными вещами. Здесь была и печь-камин с прозрачной передней дверцей из каленого стекла, и куча книг, разбросанных по всему дому, и плоский большой, вполне современный телевизор, и инструменты на полках, и ноутбук, и куча развешенный по стене одежды, и лыжи, и посуда в беспорядке на столе, полках и вообще везде, и даже висящий на стене велосипед с тоненькими колесами и рулем “бараном”, и куча, куча других вещей. Завершал картину диван, стоящий посередине, застеленный клетчатым пледом. На второй этаж вела лестница, Брин поднялась по ней. Почти все небольшое пространство второго этажа занимал огромный матрас, на полу тоже лежали тут и там книги. Брин спустилась, подошла к Антону, положила руки на шею, произнесла мечтательно:

– Какая роскошь, Тони. Только ты, я, хижина в лесу и Белое Молчание.

– В нашей традиции джеклондоновское ‘White Silence’ переводят как Белое Безмолвие.

– Белое Безмолвие. Так еще красивее. Этот камин можно зажечь?

– Затопить.

– Прости?

– Камин топят, детка.

– Н-да?

– Н-да. А еще у меня найдется настоящая молотая “робуста” и кофейник, а в одном из двух этих пакетов есть коньяк. Как тебе такая перспектива?

Брин от перезбытка чувств заверещала “йе-е-ей!”, впилась, приподнявшись на носках, в тохины губы своими.

Вечером все было готово для главного события: баня протоплена, два березовых веника замочены в горячей воде, столик в предбаннике сервирован (пятилитровый бочонок чешского пива, закуска к пиву, минералка, оливки, ветчина, зелень, бутылка Джек Дэниэлз). Оба разделись, взяли по простыне, зашли внутрь, в горячую и влажную полутьму. Антон положил Бринулю на полку, приподнял ее стройные ноги, опер ступнями о деревянную стену (так на седце меньше нагрузки, полежи так пока, попривыкай). Сам взял маленький пузыречек, покапал на каменку, (сразу же по парной распространился эвкалиптовый аромат), посмотрел на круглые циферблаты на стене, плеснул немного на камни воды. Камни дали тяжелый расползающийся по помещению густой туман. Подошел к Брин, сильными руками подвинул ее на середину полки, повернул ничком. Налив на руки виноградного масла, стал потихоньку оглаживать стройное тело: сверху вниз, снизу вверх. Постепенно нажим твердых пальцев усилился, Брин замычала от удовольствия. Пластмассовые эти пальцы сильно и уверенно брали мышцу, приподнимали ее, проходили с нажимом вдоль волокон, доставляя глухое, первобытное какое-то, наслаждение. “Волшебник”, – простонала Брин, и повернула голову, до этого отвернутую к стене, в сторону Антона. Оказалось, что организм волшебника отреагировал на эти поглаживания и бринулины глухие стоны совершенно недвусмысленным образом. Пришлось прерваться и выйти в предбанник, где Брин, стоя худыми коленками на твердом деревянном полу, орально погасила бушующий в антоновых чреслах пожар. Глядя на Антона снизу вверх, она проглотила все что из него выплеснулось, облизала губы и прошептала: “Очень вкусно. Хочешь попробовать?” Прежде чем Антон успел ответить, Брин вскочила и впилась ртом в антоновы губы. Антон отшатнулся:

– Кислая.

– Мне кажется, я откажусь сегодня от ужина: количества белка, которое ты сейчас влил мне в рот, хватило бы, чтобы накормить небольшую голодающую деревню в Африке. Не помню, у кого из русских писателей, я встретила фразу, которая мне очень понравилась: ”Здоровущий мужичина”. Прямо про тебя, мой хороший. Здоровущий ты мужичина.

– Вернемся к священнодействию, а то здесь прохладно.

Снова Антон, добавив еще воды на камни и уложив Брин, оглаживал, массировал, хрустел суставами, встряхивал, нажимал, мял стройное мальчишеское тело. Прохрустел каждым бринулиным суставчиком, промял каждый из двадцати длинных пальчиков, каждый квадратный сантиметр нежной кожи, хрустнул даже, неожиданно крутанув твердыми ладонями в сторону голову, бринулиной шеей (она даже испуганно ойкнула), крутанул, хрустнув опять, в другую сторону (ой!).

– Ты как, детка, нормально все?

– У-у…

Взял, наконец, веники, погрел над камнями, стал шаманить: зачерпнул этими вениками сверху горячего воздуха, обрушил на спину, еще зачепнул и обрушил, еще. Стал поглаживать вениками: от шеи до пяток, от пяток до шеи. Похлопывал, прижимал горячие веники к мышцам, к пояснице, к ребрам, стал похлестывать по всему розовому телу. Брин, в каком-то сладостном оцепенении, почувствовала, что изо рта у нее свисает нитка слюны, но сил, чтобы втянуть эту нитку обратно не было. Ей стало казаться, что она – курица в духовке, она совсем-совсем готова уже, она румяная и сочная, и мясо уже отваливается от ее трубчатых куриных косточек. Ее нужно вынимать из духовки. Тоха, Тоха…

“Детка, ты как там?” – донеслось до нее как будто издалека.

Она почувствовала, что на спину и попу ей льется сладостно прохладная вода, почувствовала, как заворачивают ее сильные руки в простыню, подхватывают, несут куда-то, вдохнула холодный воздух предбанника, почувствовала, что опускают ее эти сильные руки на мягкую лавку.

– Ну, ты как, живая?

– Тоха, это кайф.

– А то. Ну, это дело надо обмыть

– Наливай.

Они сидели за столиком друг против друга, Брин была завернута, как кукла, в белую хрусткую простыню с головой, только тонкая рука, держащая тяжелую пенную кружку, была экспонирована наружу; Антон просто накинул свою простыню на розовые широкие плечи. Он, отдуваясь, допил свою кружку, взял в руки гитару, и, откинувшись на спинку лавки, обьявил:

– Есть не хочу, пить тоже не хочу…Отдохнуть хочу!

– Если у вас нету тети! Ура!!!

Запел несильным, не лишенным приятности, баритоном:

– Если у вас нету тети, ее не отравит сосед…

– Эй, это неправильная тетя!

В него полетела косточка от маслины, еще одна (потом, когда уходили, чистюля и аккуратистка Брин нашла их обе, и подобрала).

Спели “Тетю”, правильно. Затем Антон стал отмерять неторопливо ритм гитарными аккордами и петь, – не петь даже, а читать, как читают рэп:

Дым табачный воздух выел.

Комната —

глава в крученыховском аде.

Вспомни —

за этим окном

впервые

руки твои, исступленный, гладил.

Сегодня сидишь вот,

сердце в железе.

День еще —

выгонишь,

можешь быть, изругав.

В мутной передней долго не влезет

сломанная дрожью рука в рукав.

Брин была ошеломлена; она только и смогла, что вымолвить:

– Божечки. Чья это песня? Это гениально.

– Стихи советского поэта Маяковского, музыка группы Сплин.

– Это те, что поют “Орбит без сахара?”

– Да, но, кроме “Орбита без сахара”, у них есть много хороших и мной любимых вещей.

– Хороший мой, родной, пой мне их все, но только умоляю: спой еще раз эту. Как она называется?

Антон спел еще раз “Маяк”

В глазах Брин стояли слезы:

–Удивительно, волшебно.

Дикий,

обезумлюсь,

отчаяньем и сейчас? Иссечась? Изрежусь отчаяньем?

Не надо этого,

дорогая,

хорошая,

давай простимся сейчас.

Долго еще Антон, до хрипоты, прерываясь только, чтобы промочить горло Джеком Дэниелсом, пел ей песни, – все, что помнил, – а Брин смотрела на него большими блестящими глазами, из которых катились крупные слезы.

– Так, все, хватит меланхолии. Вагончик тронется!

После того, как смолкли последние аккорды веселого “Вагончика”, Брин встала, освободившись от своей простыни, подошла к Антону, взяла у него гитару, отставила аккуратно в сторону: “Мне кажется, что теперь я понимаю, кто такие русские”. Антон, отбросив в сторону свою простыню, притянул Брин к себе.

17-е января, Брин

Они шли по “дремучему лесу”, Брин вцепилась в плотную антонову руку:

– А Стивен Кинг? Что Вы, товарищ, скажете, по поводу Стивена нашего Кинга?

– Он, безусловно, хорош в печатном варианте. В кинематографическом – все сложно…Взять, хотя бы, “Темную башню” – ведь это же ни в какие ворота не лезет…Я нежно люблю стрелка, какой-то гомосексуальной, быть может, любовью, и торжественно вам заявляю: то, что с ним сделал Голливуд – это грех. Кладбище домашних животных? Да я так пересрал, что курить два раза ходил, да, тогда я еще курил… Что? Новое “Кладбище домашних животных есть?” Посмотрим сегодня? Терри Пратчетт – мой любимый писатель… Особенно “Плоский мир” люблю, но не последние произведения: видно уже, что мастер сильно сдал…Мастер? Обожаю Булгакова…

Она заприметила их еще издалека: они шли им навстречу: двое дерганых, на взводе каких-то, подростков. Поравнявшись с ними на утоптанной дорожке, один хриплым ломающимся голосом спросил: “Телефона не будет, позвонить очень надо?”.

Антон, не останавливаясь, ненароком обронил что-то вроде “Нету телефона”. Брин, поеживаясь, крепче обхватила его за руку. Из-за спины донеслось угрожающее: “Ты чего там буробишь, еблан? Телефон дай, позвонить!”

Антон вздохнул, и освободив руку от судорожной хватки Брин, развернувшись к отвязной парочке, сделал вещь, совершенно невозможную для Антона, ЕЕ Антона: втянул голову в плечи, сгорбился, и, смиренно воздев руки небу, ладонями к агрессорам, забормотал: “Ла ладно, парни, не признал…телефон…щас..” Приблизившись к гопникам старческой шаркающей поступью, неуловимым движением руки, все еще примирительно находящейся на уровне лиц грабителей, сжал пальцы в кулак и коротко, без замаха, ткнул одного в подбородок. Тот, сложившись вперед вдвое, как тряпичная кукла, из которой резким движением выдернули проволочный стержень, ткнулся лицом в утоптанный снег. Второй, однако, не испугался, и, вытянув руку из кармана и подскочив к Антону, принялся быстро-быстро тыкать ему в бок торцом кулака, со стороны большого пальца. Движения эти были нестрашные и как бы игривые (ха-ха, а вот так тебе, а? А вот так?) Антон, закрываясь согнутой в локте левой, упав на одно колено, пытался притянуть нападавшего к себе, словно хотел прильнуть к нему радостно, покачать в обьятьях, как старого друга.

“У него ведь нож в кулаке, он ведь сейчас убивает Тони”, – догадалась Брин, и мир ее замерз в ужасе на лету.

Она не испытывала ненависти к этому подростку, лишь недоумение: откуда столько злости, ненасытной холодной ярости, животной плотоядности? Ведь это просто Антон, человек ее единственный (ну и Ксюха, конечно, она ведь тоже родная, тоже хорошая), как же его можно взять и просто убить? За что убить? За варево это бурое ваше, пузырящеяся в ложке? Ведь вы же побежите на ЭТО жизнь его менять? Не самсунг сраный двухлетней давности, ЖИЗНЬ его, менять на дозу, на вашу “хмурую” смерть? Опомнитесь, что вы делаете, дети! Ведь вы еще дети, по человеческим меркам. Но по ангельским и демонским меркам жизнь человеческая – терция… Но для меня это – жизнь, полновесная, наполненная, упругая, весной и надеждой пахнущая, струящаяся счастьем подростковым; и вы хотите у меня эту жизнь – его, мою – забрать? Да хуй вам на рыло! Не заберете! Назад, демоны, назад! Я, блядь, сказала: “Наза-а-а-а-а-а-а-д!!!” “На-а-а-а-а-а-а-з-а-а-а-а–д, ебаный ваш род бога душу мать, назад!!!”

Поползли, очень медленно, как в тот раз, кадры, назад, и Брин, надрываясь, направляла поток реальности вспять, налегая всем астральным своим телом на воображаемую клавишу, и медленно (слишком медленно, видела же она) обращалась вспять ткань реальности: вот они поравнялись снова (нет, не довести ей все обратно до поворота, где они с Антоном скроются из виду от зловещей пары), разминулись, отдаляются. Один метр (невозможно держать…господи…еще немного..господи…не могу больше), два метра (еще немного, еще чуть-чуть…я смогу, ведь это я жизнь его в руках держу), три метра (все, пиздец, прости Антон…погибаем оба)…отпустила, обессиленная совершенно, упала на колени, подхваченная с левой руки Антоном, взревела раненым зверем, не вставая с колен: “Пидар-р-расы, не троньте его!”. Как была на коленях, не имея сил подняться, оскалившись, намерилась с рычанием утробным вонзить зубы во что попало (перформанс художника Кулика, да и только, – она видела один такой), закричала: “Пидар-р-р-асы!”, – как кричит только русский человек, в горьком алкогольном угаре, вымещая в этом крике все своё бессилие, злобу и ненависть, всю желчь и тоску свою. Наркоманская парочка, оторопев, развернулась и поспешила прочь. Брин, рухнув в объятья Антона, прохрипела: “Валим отсюда, быстро“.

Антон снова, как тогда, после дорожного инцидента, затащил обессилевшую Брин в квартиру, помог раздеться, усадил, по велению Брин, ее на кухонную кушетку.

– Не расскажешь – какого хрена там случилось?

– Мой хороший, мой родной, заткнись, пожалуйста: у меня дико разболелась голова. И налей нам выпить, – если ты не все спиртное еще выпил в доме, – мне надо крепко обо всем подумать.

Антон не стал спорить, налил по полстакана коньяка, один стакан протянул Брин, другой выплеснул себе в глотку одним движением, сел на кушетке рядом. Брин, отхлебнув из своего стакана, поморщилась, сползла пониже, легла головой на антоновы колени. Антон привычным движением большого пальца стал легонько поглаживать бринулины тонкие брови. Брин выдохнула: – “Хорошо”, принялась думать.

“Каков шанс того, что это была случайность? Есть ли вообще вероятность того, что это была случайность? Так, первый раз Антон умер одиннадцатого, сегодня – какое сегодня, семнадцатое? – сегодня он умер второй раз, а то что он умер бы, не подлежит сомнению: если предположить, что эти нарколыги (ксюхино слово) не добили бы ее как свидетеля и смылись бы, – пока она звонила бы в скорую, пока скорая до парка доехала, пока их отыскали, – Антон бы истек кровью. Получается что? Брин должна была умереть там, на перекрестке, Антон вмешался, спас ее, но погиб сам, потом она вернула время вспять, изменила все, никто не погиб. И вот теперь Фатум пытается восстановить баланс, требуя чью-то жизнь, антонову или ее? Ничего не напоминает? Верно, блять, – дешевый голливудский фильм ужасов. И есть еще вариант: аберрация шокированного сознания: Брин все это представляет в момент сильного испуга, за доли секунды, прокручивает у себя в голове вероятный вариант развития событий. Если это злополучный Рок, или Фатум, – или как тебя там, твою мать, – нужно ждать третьего случая, который подтвердит эту гипотезу. До этого времени Антона одного не оставлять, желательно – ни на минуту. А что потом, двадцать девятого у тебя билет на самолет, ты не забыла, что тебе возвращаться на острова скоро? От этой мысли она застонала и почувствовала во рту соленый привкус. Что за… “Детка”, – всполошился Антон, – “У тебя кровь носом хлещет!” Пока перепуганный Антон хлопотал над ней с салфетками, ватными тампонами, льдом, стараясь унять – действительно сильное – кровотечение, Брин успокаивала его, поглаживая по массивному плечу и приговаривая: “Де боднуйся, бадыш: де быдо дичего, дичего де быдо”. Антон трясущимися руками гладил ее волосы и шептал: