Текст книги "Дойти и рассказать"
![](/books_files/covers/thumbs_240/doyti-i-rasskazat-177234.jpg)
Автор книги: Сергей Анисимов
Жанр: Боевики: Прочее, Боевики
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Угу. Я его тоже видел. Седой такой, в папахе.
– И в пиджаке.
– Ладно, чёрт с ним. Анзор, значит… Что ты думаешь про него?
– Ничего хорошего. Он не выпустит.
Шалва всё ещё надеялся на свою идею с кем-нибудь договориться, хотя его уже дважды били, но Николай имел на эти его попытки свои виды, и мешать парню не собирался.
Итак. Основных охранников было трое – или, можно считать, четверо. Турпал, старший и отделённый от остальных невидимым барьером. Злой, непрерывно скалящий клыки, двигающийся, как лесной кот, налитый перетянутыми жилами мускулами. Без колебаний пускает в ход кинжал, и пользуется им как собственной ладонью. Сашка из команды «старых стоматологов» получил от него отметину, которая, наверное, останется на его щеке на всю оставшуюся жизнь. Как-то не так он посмотрел, или запнулся с ответом на какой-то властно заданный вопрос «хозяина». Короткий хлёсткий удар кистью левой руки – и тут же у щеки отшатнувшегося взблёскивает описавшее короткую дугу лезвие и течёт кровь. Турпал явно был обоеруким в драке, злым и умелым бойцом. Свои шансы выстоять против него в рукопашной Николай оценивал реалистично – ноль целых, ноль десятых процента. Этот наплюёт на и так уже исчезающий наивный вид, и на подошедшее бы для пацана-девятиклассника выражение лица, которое он умел себе придавать. Как только ситуация перейдёт какую-то грань, понятную для опытного бойца, Турпал будет бить насмерть с первого же раза.
Хамид, Анзор и Умалт: судя по всему, рядовые боевики, примерно одинакового возраста – лет по тридцать каждому. Очень похожие друг на друга, с чёрными бородами, закрывающими половину лица, с одинаковыми потёртыми автоматами. У Хамида лоб закрывала оформленная под хайратник плотная повязка из зелёного шёлка со сложной каллиграфией какого-то арабского изречения, Умалт носил почти такую же, но менее яркую и свернутую из чего-то, похожего на чуть подкрашенную, бывшую изначально цвета хаки хэбэ-косынку из комплекта военной аптечки. Третий, Анзор, был лишь чуть пониже ростом, чем сам Николай, значит сантиметров 180. Недостаток веса всегда делал Николая слегка ниже, чем он был на самом деле, но этот конвоир и сам был худощав, так что всё верно – не больше ста восьмидесяти. В отличие от остальных, он носил на поясе не только финку или кинжал, но ещё и нормальный армейский штык-нож, причём пользовался им по назначению, то есть не размахивая зажатым в кулаке клинком перед носом согнувшегося от напряжения человека, а примыкая его к «Калашникову» при конвоировании и держась при этом метрах в трёх от ближайшего подконтрольного ему потенциально опасного пленника. У Николая вообще создалось впечатление, что Анзор был единственным, кто служил в настоящей, регулярной армии. Это, впрочем, не имело никакого значения – Анзор относился к ним так же, как и все остальные, то есть как к безответному быдлу, портящему своим видом и вообще фактом существования гармонию окружающего мира, такого простого и понятного…
Ещё был Андарбек – тот самый сопляк с автоматическим оружием, который стерёг дом, в подвале которого они спали вповалку. Как звали его собаку, осталось неизвестным, Николай ни разу не слышал, чтобы её кто-то как-то окликнул. Вполне могло быть, что у зверюги вообще не было имени, только профессия. Хотя даже если имя у неё и есть, то на заискивающее «песик» или командное «Лежать, Шарик» эта тварь обратит внимание не больше, чем на ползающих по покрывающей землю пыли майских жуков, в необычно большом количестве падающих сверху в последние дни. Молча выслушает, подойдёт или прыгнет, и порвёт горло.
– Есть такие люди, которых собаки боятся… – негромко сказал Игорь. – Тогда можно было бы свернуть шею этому герою. Я бы взялся…
За это каждый бы взялся. Носивший горделивое имя сопляк пользовался каждым случаем, чтобы сказать или сделать гадость. С русским языком у него, за исключением нескольких ругательных слов, было совсем слабо, но это являлось не особо значительным подспорьем. То, что он насиловал Иру вместе с остальными, Андарбек постарался, как мог, им объяснить. В присутствии других, поощрительно кивавших и улыбавшихся. Было ясно, что он не врал.
– Есть и другие люди. Которых собаки любят… У меня сестра такая. Двоюродная. Подходит к любой собаке – и та начинает хвостом вилять. Ни черта не боится никаких собак. И вообще ничего не боится…
– Хорошо, что её здесь нет…
– Слава богу…
Николай добавил про себя, что за любую из своих сестёр, он бы убил, но даже про себя это прозвучало нехорошо, оставляя дрянной, чёрный след. За Иру он не заступался, каждый раз ощущая направленный в свою сторону ствол. Было понятно, что для бандитов, каждый день насилующих несчастную, ни в чём не виноватую девчонку, никакие благородные порывы ничего не значат – его убьют в ту же секунду, как только он дёрнется с места в попытке кого-то достать.
Как многие начинающие рукопашники, Николай в своё время прошёл несколько стадий осознания собственных способностей. Сначала – буквально через пару месяцев интенсивных занятий, когда наработаны первые, самые примитивные техники, позволяющие освободиться от захвата или наоборот, свалить на колени протянувшего к тебе руку человека, – приходит эйфория. Кажется, что теперь ты можешь многое, что справишься, если понадобится, и с двумя, и с тремя противниками. И только потом приходит депрессия. На этой стадии боишься драки, даже учебной, зная, как тебя может унизить лишь чуть-чуть более опытный человек, и как это легко сделать вообще кому угодно – просто потому, что ты запутаешься в ногах или застынешь на половине сложного, многоходового приёма, мучительно соображая, как надо двигаться дальше. Потом приходит осознание себя и реалистическое восприятие окружающего. Повидавший кое-что боец никогда не будет относиться с неуважением к незнакомому человеку. Похожий на живущего от зарплаты до зарплаты инженера или тощего от водки слесаря мужичок вполне может оказаться профессионалом с даном от третьего до пятого, причём предсказать это невозможно никоим образом. Мастер рукопашного боя никогда не будет калечить салагу, но он никогда не простит отсутствия уважения к потенциальному противнику – и накажет так, что потом будешь долго извиняться, пробираясь сквозь толпу в метро…
За последние годы, когда человеческая кровь и жизнь, кажется, обесценились вконец, расплодившиеся издательства напечатали немалое количество литературы на тему выживания в современном обществе. Кое-что Николаю даже приходилось проглядывать на книжной толкучке у метро «Елизаровская» в поисках более интересного чтива. Сейчас он жалел, что не решился потратить пару червонцев и не купил одну из таких книжек – пока было можно. Впрочем, вряд ли это научило бы его чему-то настолько важному, чтобы это имело сейчас хоть какое-то значение. Насколько Николай запомнил, взятые в заложники имеют лишь два шанса выбраться из ситуации самостоятельно. Во-первых – совершить побег в тот момент, когда их только захватывают, пока ситуация ещё не утряслась и пока террористы или вымогатели заняты множеством иных дел, не оставляющих им возможности плотно опекать каждого захваченного. Увы, для этого нужно осознавать ситуацию с первой же секунды – скажем, врываются грабители в сберкассу, и начинают следовать десятки раз описанному в кино стандарту, то есть кладут всех на пол, размахивают пистолетами и требуют денег. Тогда вроде бы можно попытаться выскользнуть из поля их зрения и скрыться. Второй вариант – это долго усыплять бдительность примерным поведением, ловить момент, просчитывать возможности и шансы, а как только выпадет случай – бежать, зная, что эта возможность единственная, другой не будет. Наверное, им попались какие-то неправильные похитители – а может, он просто не прочитал нужную главу…
Теперь, с высоты своего недельного рабства, Николай осознавал, что первого варианта у них не было совсем. Даже его сумасшедшая попытка завладеть оружием просто не могла закончиться ничем хорошим – его должны были убить немедленно, и даже странно, что этого не произошло. Кто бы, впрочем, возражал… Сиренево-жёлтые синяки, делавшие его похожим на плохо отбеленного леопарда, и так только-только начали сходить, частично сменяясь свежими, получаемыми почти каждый день. Глупо было надеяться, что даже получив на минуту в руки автомат, он сумел бы справиться с профессиональными вояками, имеющими, в отличие от него, несомненный опыт в стрельбе и полное отсутствие комплексов. Как он сейчас понимал, с его стороны это была даже не попытка побега, а проявление мужского эго, помноженного на переоценку своих возможностей. Наверное, тот парень, который в обложенной со всех сторон больнице посеревшего от ужаса Будённовска вырвал из рук бандита автомат и застрелил двоих, тоже думал, что справится с ситуацией. А может быть, просто посчитал, что терять ему нечего… Сложно представить, о чём думает сильный и храбрый человек за секунду до того, как его убьют… Мир его праху. Какие вы сволочи, люди, что дозволяете такому случаться. Пять с лишним лет страна не знает, что делать с мятежной провинцией, теряет людей, теряет силы, тратит невероятные средства и ресурсы – лишь бы не соглашаться окончательно с навязываемым ей «мировым сообществом» требованием без боя, без права на настоящий бой признать своё поражение в необъявленной никем войне. И самое гадкое, что она при этом мечется между логичной необходимостью установить свою власть, и желанием показать всем, что ничего страшного на самом деле не происходит. Поэтому и чувствуют свою безнаказанность люди, подобные Усаму и Турпалу. Никакая нефть не стоит подобного.
Ребята давно уже спали, натянув на себя по уши те остатки одежды, которые сохранились на дне их распотрошенных в первый же день рюкзаков. Аптечка, финка, та одежда, что получше – всё это куда-то делось. Вместе с ними исчезли разные мелочи, способные чуть-чуть облегчить жизнь, или хотя бы как-то отвлечь от реальности – вроде карманных шахмат с надколотой крышкой и полуотвалившимися буквами, из которых ещё можно было сложить слова «Матч-реванш, Ленинград, 1986». Понятно, что никто сейчас не стал бы играть с ним в шахматы, да и сам он не стал бы – не было ни желания, ни сил, ни освещения для этого, но хотя бы посмотреть на них было бы приятно…
– Я как подумаю, что никогда в жизни на трамвае не проехаться больше… – как-то сказал он своим. Сказал бездумно, ничего такого не имея в виду, просто на мгновение представив красно-белый ленинградский трамвай, набитый мрачными тётками и лукавыми девчонками-медичками, в тот момент, когда он со скрежетом входит в крутой поворот от Петропавловской на Льва Толстого, в месте, с обоих сторон обсаженном клёнами… Ощущение было настолько ярким, что Николай даже зажмурился, втягивая носом тусклый металлический запах и улыбаясь, как будто этот трамвай весь был вокруг него.
– Пошёл ты…
И после этого – длинная матерная фраза. От своего. Для Алекса это было настолько нехарактерно, что Николай, обернувшись по сторонам, – нет ли рядом кого из охраны, положил шпатель, и нагнулся к нему почти вплотную. Игорь продолжал методично выкладывать кирпичи на козлы, стуком и шуршанием создавая привычный для намётанного уха конвоира звуковой фон.
– Не понимаешь сам?
Николай понимал многое, но лучше было бы, чтобы молодой выговорился. На повышенный голос Анзор заглядывал не каждый раз, и в любом случае пара минут у них была.
– У меня родители дома остались. Мама и отец. Уже август вот-вот, потом сентябрь будет, и что? Что они будут думать? И что делать? Я маму никогда не увижу, если мы здесь останемся, а ты – трамвай.
Алекс снова выругался, с яростью и болью в голосе.
– Мне плевать на трамваи. Мне плевать на машины и самолёты. Я хочу видеть своих родителей – и знать, что у них всё в порядке…
– Когда мы отсюда выберемся, я напрошусь к вам домой обедать.
Если бы Николай сказал это задушевным тоном или хотя бы попытался – тут бы его Алексей, наверное, и убил бы на месте. Благо шпатель в его добела сжатой руке сидел твёрдо, как рукоятка кортика. К счастью, такого Николаю в голову не пришло – излишней задушевностью он никогда не отличался и фраза позвучала спокойно и безэмоционально.
– Когда мы отсюда выберемся… Если мы отсюда выберемся…
Алекс посмотрел вбок, но Николай опять не возразил, спокойно глядя на свои заскорузлые пальцы.
– …тогда я проведу две недели с родителями, не расставаясь ни на секунду. Спать буду под дверью их спальни. Потом я соберу всех своих знакомых… Расскажу им всё. Назанимаю денег, под любые слова, под какие угодно… Куплю на «девятке» «калаш» и вернусь сюда… Сам. Уйду потом домой снова или нет – это уже не так важно будет. Но потом. Ты меня… понимаешь?
Бывший бригадир помолчал – наверное, с полминуты, всё так же разглядывая свои руки посеревшие от въевшейся уже почти до костей цементной пыли. Потом спросил, по-прежнему не поворачиваясь:
– Алекс, ты помнишь самую важную фразу ковбоя Мартина из фильма «Человек с Бульвара Капуцинов»?
Алексей помолчал с секунду, оторопев. Потом он начал ржать, так же молча. Справа, перестав стучать кирпичами, глухо всхлипнул Игорь. Несколько мгновений они оба давились бесшумным смехом, ненормальным среди окружающей действительности. Николай был единственным исключением, а уже через секунды успокоились и ребята – в окружающей обстановке человек либо становился истериком и невротиком, либо начинал владеть своими лицом и эмоциями как влюблённый в покер самурай. Оба повернулись к нему, становясь серьёзными на глазах.
– Я буду участвовать, – сказал Николай прежде, чем кто-либо ответил за него.
Пять
Алексея убили через два дня. Убили совсем просто – ударом ноги. Николай никогда даже не думал, что такое возможно – один из конвоиров, Умалт, как обычно пинками и матом выгонявший их в темнеющий двор с работы, как будто они стремились остаться, вдруг вспыхнул на бесшумное, брошенное почти про себя, слово Алексея, короткое, как огрызок, и ударил его прикладом в шею. Парень с криком упал, подломившись в коленях, и прежде чем они успели хотя бы крикнуть, Умалт яростным движением впечатал тяжёлый ботинок ему в подвздошье. Николаю показалось, что внутри его головы кто-то сдавленно крикнул. Может это был и он сам, потому что к тому моменту, когда Умалт вытянул ногу из под скрючившегося Алексея, автомат второго конвоира уже смотрел точно на него.
– У-у-у-у… – тихо просипел Алекс, и Николай с Игорем, не отрывая взглядов от автоматного зрачка и через секунду присоединившегося к нему второго, боком подтянулись к упавшему и присели рядом с ним.
– Рёбра, яйца, или брюхо?.. – тихо спросил Игорь.
Они попытались разогнуть скорчившегося, и тот разогнулся совершенно молча, по-прежнему лёжа на земле, закусив губу и не открывая глаз. Алексей как будто прислушивался к чему-то внутри себя, и бывший бригадир поймал себя на том, что тоже прислушивается, как будто может что-то ещё уловить. Вокруг было тихо, и самым страшным было то, что и Алексей тоже молчал, даже не стонал и не плакал – что было бы вполне понятным и не стыдным ни в малейшей мере. Что такое боль знали все, но такой, с оттягом, удар полной ногой… У Николая мелькнула мысль, что сам бы он таких ударов не пережил, если бы они пришлись на тот, первый день. Сейчас – сложно сказать, а тогда – точно нет.
Тишину нарушили Умалт с Анзором, яростно начавшие выкрикивать оскорбления и приказы тащить этого хилого ублюдка к остальным, и двигать туда же свои вонючие, грязные тела, от которых деревья вянут, как впрочем, и от самого вида вообще всех русских ублюдков… Засунув в штаны за спины шпатели, они с Игорем приняли Алекса на сцепленные в «замок» руки. Тот обвис, почти не шевелясь, руки вокруг их шей висели, как плети. Николай с ужасом увидел, как на лбу парня одна за другой вырастают крупные капли пота и, на глазах увеличиваясь, скатываются на осунувшееся за минуту лицо. Когда они вышли из ворот, на более-менее открытое пространство, где было ещё достаточно светло, Игорь, охнув, сделал движение бровями и губами. Цвет лица Алексея был почти штукатурным – светло-светло-серым, с мокрыми дорожками пота, размывающими обычную цементную грязь.
Первым побуждением Николая, когда он это лицо увидел, было немедленно положить Алекса на землю. Он даже остановился на секунду, озираясь вокруг, и зашедший уже сзади Анзор сократил расстояние и пнул ему ногой по щиколотке. Не сильно, но очень чувствительно. Прекратив озираться, Николай поплёлся дальше, стараясь, чтобы по крайней мере с его стороны товарища не раскачивало слишком сильно. Игорь был чуть пониже ростом, и чтобы держать руки ровно, ему приходилось всё время сгибаться, от чего очень быстро начала болеть поясница. Носилки бы сделать, хотя бы самые простые… Пара крепких веток от ближайшего дерева, да две робы, через рукава которых их продеть. Или ещё проще – связать их одним ремнём у конца, и волочь по земле. Но как то, так и другое было в данных обстоятельствах чистой теорией из задрипанного учебника по подготовке санинструкторов. Попытка сломать на виду у конвоиров ветку у буйного раскидистого дерева в лучшем случае привела бы к быстрому удару по почкам. Как и просто попытка остановиться и дать Алексу хотя бы несколько раз вздохнуть в полусогнутом положении. Ладно, главное – дотащить, а там посмотрим.
Как всё же, интересно, полярники друг друга через тундру и торосы на спинах таскали? Или солдаты на войне? Через сотню сбивчивых, семенящих шагов спина болела уже так, что даже о разгибании не мечталось, хотелось просто остановиться на секунду и согнуться до земли. Ещё через сотню шагов бессвязный мат охранников начал даже доставлять удовольствие – как что-то привычное, связывающее с уже более-менее устоявшейся окружающей реальностью. В двадцати сантиметрах от лица Николая бессильно раскачивалась голова недоучившегося студента, почти вплотную к ней, налитый кровью, пучил глаза ещё один. Давай штангист, это тебе не на помосте выпендриваться… Чёрт, долго ли ещё?
Пытаясь посмотреть, далеко ли им осталось, Николай приподнял затёкшую шею и, поморгав раз двадцать, чтобы выдавить из век едкий пот, уставился на заворачивающую дорогу перед собой. Далеко. Шаг сбился, и он шарахнулся в сторону, едва не опрокинувшись вместе со всеми и чуть не разорвав зацеп кистей. Игорь справа чертыхнулся, и он забормотал: «Ничего, ничего…» – надеясь, что Алексей его услышит. Тот, казалось, не обратил на рывок никакого внимания. Николай даже не был уверен, в сознании ли парень, или просто прикрыл веками глаза от боли.
Идущий метрах в десяти впереди Умалт, прервав свой монотонный монолог о вонючести русских в целом и их компании в частности, что-то коротко сказал совсем другим тоном, и голову пришлось поднять ещё раз. У обочины, как оказалось, стоял чуть сутуловатый, но достаточно ещё крепкий старикан в серой папахе и гражданском пиджаке, с массивной суковатой палкой в руке. Умалт вежливо поздоровался, затем, обогнав сцепленную троицу, к ним присоединился и Анзор, тоже остановившийся у дороги и обменявшийся с аксакалом парой вежливых приветствий. Несколько общих слов Николай даже узнал. Они как раз проплелись мимо. Старик, ноги которого, с поставленной между ступнями палкой, раскачиваясь, проплыли рядом, задал какой-то вопрос – и оба конвоира со смехом начали что-то рассказывать. Не надо было быть знатоком языка, чтобы понять, о чём идёт речь. Примерно так можно смотреть телевизор с выключенным звуком, произнося про себя приблизительные монологи персонажей, в наиболее сложные моменты заменяемые фразой: «ля-ля, тополя». Что-то старика заинтересовало – и слава богу, потому что терпение у торопящихся по своим делам бандюков могло кончиться весьма быстро, и кто знает, что им тогда могло придти в голову. Так что трепись пока, старый пердун, подольше трепись, можешь посмеяться вместе с ними…
Старикан, что-то бормотавший и похмыкивающий позади, выгадал им минуты две, за которые они прошли ещё немного. Темнело быстро, но до калитки с чёртовым серым кобелем вместо запора оставалось уже не слишком долго, даже таким черепашьим шагом. Умалт со вторым охранником нагнали их уже почти у ворот, когда Николай каждые секунд десять начал разгибать шею, чтобы не пройти невзначай мимо нужного места – куда, если что, придётся потом возвращаться с ношей. Интересно, следили за ними сзади на всякий случай, или решили уже, что и так никуда не денутся?
В доме их встретили ахами и вскакиванием. Валяющиеся на полу с кусками кислого местного хлеба в руках пленники, впечатываемые в землю болью в измотанных надрывным трудом мышцах, бросились к ним, приняв Алексея сразу на пять, наверное, пар рук. Только тогда раненый застонал – в первый раз с тех пор, как его ударили. Николай и Игорь рухнули на свободное место, и по-крабьему отползли в стороны на руках.
– Что его?
Шалва, на коленях сдиравший с лежащего куртку, обернулся, и остальные чуть расступились, давая ему спросить.
– Умалт, сапогом.
– Сука…
– Тихо ты.
– Всё равно.
– Угу…
Превозмогая ввинчивающуюся в крестец и шею боль, Николай, привстав, подтащил себя к лежащему, и тут же снова сел, пробегая пальцами по боку Алексея, быстро наливающемуся чернотой. Ребра были целы, таз, наверное, тоже – но вот всё пространство между ними с левой стороны, куда пришёлся удар, было залито чёрно-бурым цветом, просвечивающим сквозь ставшую почти прозрачной сине-белую кожу.
– Пульс! – скомандовал он, и кто-то из ребят, закатав расстёгнутый уже рукав на Алексовой рубашке, вместо того, чтобы взяться за пульс самому, передал вялую кисть ему.
Пульс был слабый, почти как шерстяная нитка с цепочкой завязанных тут и там узелков. Натянешь в стороны чуть сильнее, и порвётся. Часов не осталось, насколько он знал, ни у кого, но и так всё было более-менее ясно. С давлением у парня было совсем плохо. Подумав секунду, Николай потряс в воздухе руками и, выложив на бок раненого пальцы, начал обстукивать подвздошье. По мере стука лицо его мрачнело и мрачнело. Не надо было доучиться до пятого курса, чтобы понять происходящее во всей его неприглядности.
– Поверните чуть на бок. Угу. Ещё чуть. Стоп…
Николай, чуть придерживая норовящее перекатиться на него туловище, постучал ещё несколько секунд. Повернулся, поискав глазами среди окружающих самого старшего после себя.
– Шур…
– Да.
– Кто у тебя пропедевтику вёл?
– Виноградова…
– Сам стучать будешь?
– Незачем. Я слышал.
– Тогда всё. Отпускайте, осторожно только.
На этот раз аккуратно уложенный на расстеленные тряпки парень не издал ни звука. Он был ещё в сознании, но зрачки бессильно плавали из стороны в сторону, почти не фокусируясь на окружающем.
– Ну что?
До кого-то из молодых смысл происходящего ещё не дошёл, и дурацкий вопрос повис в воздухе, как одинокий мыльный пузырик, выдутый ребёнком. И ни для кого, вроде бы, и плывёт сам по себе, и всё равно все его провожают взглядами.
– Что, что…
Николай сам не знал, как можно ответить вслух на такой вопрос. Понимает ли сам Алекс, что сейчас происходит у него внутри? И если понимает, то так спокоен потому, что ему настолько уже плохо, или чтобы всё-таки защитить их…
– Лёд бы, – сказали сбоку.
– Да.
Лёд бы не помешал. Равно как и развёрнутая операционная с изготовленной бригадой полостных хирургов. Хорошо поставленный удар мускулистого ублюдка что-то оборвал в животе случайно оказавшегося в этом проклятом месте студента, и быстро загустевающая кровь сочилась сейчас между складками брюшины, высасывая его жизнь. Это могло быть почти что угодно – отрыв брыжейки петли кишечника, разрыв печени, разрыв селезёнки. Скорее всего, последнее. Впрочем, большой разницы это не имеет – прекратить внутреннее кровотечение в полевых условиях почти невозможно. Страшно и… Да и снова страшно, больше ничего. Когда давление в кровеносных сосудах упадёт ниже какой-то черты, то отключится сознание, потом, за другой чертой – дыхательный центр. Тогда всё. При несовместимых с жизнью ранениях реанимировать не положено…
– Что можно сделать?
Голос был глухой, как через вату. Николай даже обернулся вбок, не узнав сказавшего. Угу. Второй Шура. Четвёртый курс, почти человек.
– Пойди наверх и попроси набор для полостных операций. Если будет выбор – бери абдоминальный.
Шутка была чёрная и грубая, но лучших не нашлось. Да и был бы такой набор, ничего бы это тоже не изменило. Шить печень или селезёнку тоже надо уметь… Ожидая потом неизбежного перитонита.
Минут через сорок окончательно стемнело, и ребята расползлись по углам, перешёптываясь и шурша свитерами. Николай лёг рядом с тихим, бесшумно дышащим Алексеем, ощущая, как он иногда вздрагивает. Вокруг было тихо, но чувствовалось, что никто рядом не спит. Николай считал про себя минуты, чтобы хоть как-то успокоить колотящееся сердце. Сколько оставалось Алексею, он не представлял, и оттого было ещё хуже.
– Коль… – вдруг почти бесшумно сказали рядом.
Он наклонился, даже не успев ещё понять, что услышал.
– Коль… – тихо повторил Алекс. – Я тебе давно хотел сказать…
Даже склонившись ухом почти к самому лицу лежащего, Николай почти ничего не слышал. Лежащие вокруг чуть ли не прекратили дышать, но слова выдавливались из пересохших губ настолько тихо, что почти не шевелили воздух. Это был самый настоящий штамп: мужественный боец, теряющий последние силы, шепчет слова прощального напутствия другу. А тот, почему-то, вместо того, чтобы уговаривать его молчать, потому что говорить ему, якобы, вредно, спокойно… ну, по крайней мере, молча, слушает.
– В тот первый день… Когда мы сюда попали…
Алексей замолчал – минуты, наверное, на две, собираясь то ли с силами, то ли с мыслями.
– После того, как убили Руслана, и ты стал драться с тем, первым, у автобуса…
– Ну.
– Я тебе не помог. Ты мне сказал, а я не помог тебе ничем… А Хамид тогда прямо через меня к тебе бросился, когда ты автомат ухватил. Я… мог его оттолкнуть, подножку поставить хотя бы. И не смог. Испугался.
– Ладно. Не волнуйся. Это ничего не поменяло бы.
– Я знаю. Но я всё равно хотел тебе сказать.
На этот раз он замолчал надолго, и Николай попытался разглядеть в темноте выражение лица Алексея. Безнадёжно. Слишком темно. Да и во всех других отношениях тоже безнадёжно.
К моменту, когда время подходило, уже, наверное, к часу ночи, дыхание Алекса стало неровным, с всхлипываниями и свистом. То мелкое, то глубокое, оно волнами расходилось по тесному, давящему подвалу, заставляя бывших студентов сжиматься под наваленными на себя тряпками, закрывая уши руками. Несколько человек, включая Шуру, Шалву и Игоря, переползая на четвереньках через лежащих, подтянулись к ним. Всё так и происходило молча. Можно было бы сказать, что вся их компания переглядывалась, если бы не было так темно. Они ждали.
– Всё, ребята, – тихо сказал Алексей, когда они приподняли его за плечи, чтобы парню было хотя бы чуть-чуть легче дышать.
И ещё раз, через пару минут: «Всё». Потом стало совсем тихо.
Несколько секунд не дышали и они, прислушиваясь, а затем медленно и аккуратно опустили сразу потяжелевшее тело Алексея на пол подвала. Шура дотронулся до его шеи, и через секунду отпустил. Вдвоём с Николаем они тихо накрыли лицо умершего свитером, в который до этого были закутаны его ноги. Так и не обменявшись ни единым словом, ребята легли вокруг тела, молча глядя в потолок и ни о чём не думая. В дальнем углу кто-то два или три раза сдавленно всхлипнул, и тоже замолчал. Уснуть к утру удалось далеко не всем.
* * *
Утром охранники были явно насторожены, и орали и матерились меньше обычного. У Николая создалось впечатление, что они каким-то образом узнали о произошедшем. То ли похвастался Умалт, то ли сами догадались, видя, в каком виде они притащили Алексея вечером. Втроём, Николай с Игорем и Шурой подтянув тело из люка за подмышки, выложили на бетон безвольную куклу, бывшую ещё вчера серьёзным и надёжным парнем. За ними вылезли остальные. Четверо охранников стояли у противоположной стены, выставив перед собой автоматы и напряжённо переводя взгляды с одного пленника на другого.
– Алексея надо похоронить, – сказал Николай. Он чувствовал, что крикни он сейчас: «Бей их!», и на четвёрку кинутся, наверное, все, и эти слова, во всей их сладости, едва-едва цеплялись за корень его языка. Но и что бойня в замкнутом помещении, которым являлась комната, продлится всего лишь секунду или две, он тоже вполне понимал. Четыре автомата. Невозможно. Шансов нет совсем.
Хамид коротко кивнул, и негромко сказал остальным короткую фразу. Николай успел уловить лишь одно слово в самом начале – «уш», «они». Мотнув головой, Хамид вышел в дверь, за ним последовал Анзор, вытирающий о штанины ладонь. Жестами двое оставшихся объяснили, что тело Алексея нужно нести за ними, и бывшие студенты подняли его всё так же втроём – двое за подмышки и руки, один за ноги. Остальные остались внутри.
Во дворе охранников было уже пятеро – не считая скалящегося как обычно Андарбека с его собакой. Алексея пришлось положить на землю и чего-то ждать, пока минут через двадцать не пришёл Турпал, сразу начавший вполголоса обсуждать с остальными произошедшее, время от времени поглядывая то на умершего, то на них.
– Мне даже интересно, что эта сука придумает… – негромко произнёс Шура. – Может и не дать похоронить по человечески.
– Посмотрим. Помолчи пока.
Николай изо всех сил напрягал слух, пытаясь вычленить из бессвязного бубнения голосов хотя бы отдельные слова, позволившие бы ему понять, к чему клонится ход разговора. Удавалось это плохо, хотя беседа вёлась спокойно, а не в обычном темпе местных жителей, сделавший бы честь и Невзорову в его лучшие годы. «Таатвол» и «аарк» были двумя словами, которые он узнал. «Река» и «холм». С них станется просто скинуть труп в реку, чтобы он сплавился вниз по течению. К своим мёртвым чеченцы относятся с вызывающим уважение почтением, но тут не свой.
– Дик ду, дик ду… – дважды повторил Хамид, до этого почти всё время молча слушавший, и собравшиеся по одному и по двое начали расходиться в разные стороны. Когда Хамид с Анзором оставили Турпала и пошли к ним, ребята настороженно встали.
– Берите его, и пойдём.
Голос Хамида был на удивление ровным.
– Нести далеко, поэтому пойдёте втроём. Попробуете какую-нибудь глупость сделать, ваши друзья будут рыть могилы и для вас. Всё понятно?
– Понятно.
Ответил один Шура, остальные промолчали. Чеченец сделал повелительный жест, и они подняли тело с земли, двинувшись за конвоиром. Анзор шел чуть сзади, страхуя. Теперь путь лежал не обычную сторону, а прямо вниз – по холму, полого спускавшемуся к реке. Идти было неудобно, тело Алексея оказалось ещё тяжелее, чем оно было вчера, но держать его на «замке» было бы ещё хуже. Мертвый холод кожи, привычный студентам-медикам, ощущался здесь совсем по-другому. В отличие от проформалиненных «иван ивановичей», лежавших на столах кафедры нормальной анатомии, в их руках был свой, почти родной в этом чужом мире человек. Это было совсем иначе, и вырастающее из этих ощущений желание броситься на часто оборачивающегося Хамида доставляло острое, неясное удовольствие, заставляющее криво улыбаться.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?