Читать книгу "Мистерия Сириуса в свете легенд о царях птиц"

 
…Проводив Шульгена в путь,
Урал всех людей собрал
И, радости не тая,
Так, говорят, сказал:
 
 
"Смерть, доступную нашему взору,
Мы в жестоких боях победили,
Уничтоженные нами дивы
Превратились в угрюмые скалы.
 
 
Сейчас у нас забота другая,
Из родника, где вода живая,
Черпать все вместе воду будем
И отдадим ее людям.
Тогда от Смерти, невидимой глазу —
От болей, от болезней разных,
От немощи, недугов,
Телесных страданий —
Мы всех людей избавим,
Принесем им счастье и радость,
И бессмертными люди станут".
 
 
Тут из толпы старик дряхлый
Подошел, горестно вздыхая,
С мольбою Смерть к себе призывая, —
Все тело его иссохло,
Кости в суставах расшатались,
Подошел и сказал слова такие:
 

Старик

 
Пережил я многие поколенья —
Ни отца, ни матери не помню,
Забыл и деда, забыл и внуков…
Во многих краях был,
Знал горе и муки.
Я жил тогда еще, когда люди Страха не знали,
Чувств не имели —
Отец сына не признавал,
Сын отца не признавал…
Видел потом я,
Как люди стали
Собираться вместе —
В один род, в одно племя.
Сильные племена грабили слабых.
От змей, дивов и падишахов
Житья не было человеку.
 
 
Теперь я новый мир увидел;
Радостные лица людей увидел
И в том, что человек всех сильнее,
Сам воочию убедился.
Глаза у людей, гляжу, просветлели,
Вижу – вы дивов злых одолели,
И я принес вам слова привета.
 
 
Урал, ты батыром оказался,
Ты, как один зрачок у глаза,
На земле единственным оказался
Батыром, достойным восхваленья
Из поколения в поколенье.
Для того отец подарил тебе жизнь,
Для того мать тебя молоком вскормила,
Чтоб ты стране принес счастье.
Они тебе сердце такое дали —
К врагу оно камнем становилось,
А к другу делалось всегда добрым.
Они вырастили тебя батыром
И первыми на льва посадили.
 
 
И вот сейчас я к тебе явился.
Взгляни на меня: я стар и сгорблен,
Крови во мне – не больше капли,
Силы мои давно иссякли,
Скрипят мои иссохшие кости,
Давно развеялись ум и память,
Дышу я пока – и тем существую.
 
 
Молил я:
Пусть Смерть подберет мое тело,
Но принять мою душу
Она не хотела,
Сказала:
"Воды ты живой напился,
И я умертвить тебя не в силах.
Пусть иссохнет твое тело,
Пусть его источат черви,
Но и тогда ты не умрешь,
Из этого мира не уйдешь
И будешь ждать меня напрасно".
 
 
К тебе я пришел, егет, не случайно,
Явился поведать тебе тайну,
Ты меня, старика, послушай:
Если мы жизни закон нарушим,
Будем к бессмертию стремиться,
Не желая Смерти подчиниться,
Этим мы счастья не достигнем.
Потому говорю:
Живую воду из родника живого не пейте,
Не обрекайте себя на муки,
Которые меня сейчас терзают.
 
 
Мир вокруг нас —
Это сад цветущий,
И в этом саду людские души —
Только цветы, что всегда отцветают,
Живут в предназначенные сроки,
А потом без мук умирают…
Одни потомство оставляют,
Другие вянут пустоцветом.
Весною, осенью или летом —
Каждый в свой срок – цветы умирают.
Сад с каждым сроком себя обновляет
И становится еще краше…
В этом и есть бессмертие наше,
Всей земли бессмертие – в этом!
 
 
И я говорю: не ищите бессмертья,
Из родника живого не пейте.
То на нашей земле бессмертно,
Что жизни цветущий сад украшает,
Красоту мира собой дополняет.
Имя бессмертью тому – добро.
Добро – в небо взлетит,
Добро – в огне не сгорит,
Добро – в воде не утонет,
Добро – молва возвеличит,
Всех дел оно выше.
И тебе самому,
И всем людям
Пищей будет добро вечно.
 
 
…Урал слова старца услышал
И всю тайну понял.
И людей позвал идти за собою,
Идти к роднику с живою водою.
Припал к воде, но ни капли не выпил,
Набрал в рот и, распрямившись,
Начал обрызгивать горы, долины,
Луга и холмы, леса и поляны —
Брызгал направо,
Брызгал налево,
Во все стороны брызгал водою,
Живою родникового водою.
 
 
И так говорил: "Леса и горы,
В зеленый наряд оденьтесь, цветите
И всему живому приют дайте.
Пусть мир возликует в своем цветенье,
Пусть птицы радость земли воспевают,
А люди в песнях ее прославляют".
 
 
Там, куда больше воды попало,
Сосны и ели вырастали,
Украшая горы, долины,
Возрождая мертвую землю.
В холод цвет не меняющие,
В жару не увядающие,
Развернулись листья вечнозеленые,
Распустились цветы нежные.
 

Байрамгулова Алия (Aliya)/автолитография/ Нижний мир

 
Весть об этом дошла до Шульгена,
И, радуясь, он так подумал:
"Значит, Смерть остается в мире,
Ей опять пришло раздолье,
Опять помощницей она мне станет.
По одному людей хватая,
Понемногу уничтожая,
Я заставлю их покориться".
 
 
Тайком он собрал уцелевших дивов,
На дне озерном укрывая,
И змеи к нему приползли по зову…
И вот беда началась снова —
Люди, построившие жилища,
Песни поющие в час досуга,
В гости ходившие друг к другу,
Стали недобрые вести слышать.
Девушек, что за водой ходили,
Мужчин, что в дорогу отправлялись,
Дивы начали караулить,
Хватать и, сердца вырвав,
Высасывать кровь из тела.
А змеи, те, что в камнях скрывались,
Людей начали жалить.
 
 
И опять люди пришли к Уралу,
Обо всем ему рассказали,
Снова прося у батыра защиты.
Урал собрал свое войско,
Во главе отрядов сыновей поставил —
Иделя, Яика и Нугуша
И Хакмара – сына Шульгена.
Снова взял свой меч булатный,
Снова вскочил на Акбузата,
Направился к озеру Шульгена,
Бури на земле поднимая,
Волны на воде поднимая.
 
 
"Озеро это выпью до капли,
До дна его высушу,
Чтобы от дивов,
От вероломного Шульгена
Защитить нашу землю…"
Сказав так,
Припал он к воде губами
И начал пить…
Вода забурлила,
Волной заходила, закипела —
Это спрятавшиеся дивы
В страхе по топкому дну метались.
 
 
Все пил и пил Урал воду
И дивов вобрал в себя вместе с нею.
Озеро, с каждым глотком мелея,
До самого дна упало,
А дивы, вошедшие в Урала,
Начали грызь его сердце и печень.
Урал распрямился
И выплюнул воду,
Но было уже поздно…
Батыр повалился, теряя силы,
Не смог подняться на ноги,
Не мог повести за собой войско
И упал…
Вокруг собрались люди,
Плакали горько, говорили:
«Был он для всех людей счастьем…»
 

Урал

 
Все вы видели – вместе с водою
В тело мое дивы проникли,
Сердце мое они истерзали,
Лишили рук богатырской силы.
 
 
Народ мой, к тебе последнее слово,
Дети мои, к вам обращаюсь:
Знайте – в озерах, в лужах
Всегда дивы будут водиться,
И стоит только воды напиться,
Как дивы к вам в нутро проникнут
И, зло творя, обрекут вас на муки…
Поэтому, люди, себя жалейте —
Никогда из озер воду не пейте!
 
 
Против дивов я шел войною,
Моря от них очистил,
Помогал жилье на земле построить,
Был конь у меня, как птица, крылатый,
Был солнцем каленный меч булатный,
И много друзей у меня было,
Много помощников отважных,
Но я, возгордясь своей силой,
Понадеялся только на свой разум,
Ни с кем не держал совета
И поплатился за это…
 
 
Народ мой, к тебе последнее слово,
Дети мои, к вам обращаюсь:
Слушайте все – я с вами прощаюсь
И говорю:
Пусть ты самый сильный,
Пусть ты самый смелый и ловкий,
И рука крепка, и грудь могуча,
Но пока ты в скитаниях не закалился,
Пока всю страну не прошел с боями,
Сердце свое не считай отважным,
Зло в спутники не бери,
Без совета дела не твори.
 
 
Сыновья мои, к вам обращаю слово:
На земле, которую я очистил,
Создайте людям такое счастье,
Чтоб каждый радовался жизни.
За мудрость – старшего почитайте,
Его советов не отвергайте,
Молодых голоса не лишайте,
Молодость тоже уважайте…
 
 
Чтобы глаза не могли ослепнуть,
Их охраняют густые ресницы,
Соринки, летящие по ветру,
Всегда собою задержат ресницы…
 
 
Хочу я, чтоб вы такими же были, —
Будьте ресницами для народа, —
Собою любую беду заслоняйте.
Акбузат крылатый и меч булатный
Пусть в награду останутся людям,
Кто смел и ловок, владеть ими будет.
 
 
А матерям привет передайте,
Пусть простят меня и скажут:
«Прощай, Урал…» – и меня не забудут.
А вы по-сыновьи их берегите.
 
 
А всем я скажу слова такие:
"Гордясь званием человека,
Добро для себя конем оседлайте,
От хорошего в сторону не уходите,
Плохому дорогу не уступайте!"
 
 
Так сказал Урал свое слово
И, закрыв глаза, умер…
 
 
Все люди, скорбя,
Над ним склонились.
По небу звездочка прокатилась,
От нее Хумай весть узнала
О смерти батыра Урала,
Снова Хумай перья надела
И попрощаться к нему полетела.
 

Хумай

 
Ах, Урал мой, Урал,
Лежишь ты мертвый,
Тебя живым я не застала
И слов последних не услыхала.
…Я небесная, а не земная
И без тебя буду жить в небе,
Не снимая птичьего наряда,
Не привлекая чужого взгляда.
 
 
А тебя схороню у дороги,
По которой скакал ты на Акбузате,
Схороню в горе, по которой ходил ты,
И гора, омываемая морем,
Скроет тебя в своих объятьях.
Все люди тебе родные братья
И будут помнить тебя вечно…
 
 
Так Хумай на прощанье сказала…
И гора, в которой его схоронили,
С тех пор называется Уралом.
 
 
…Прошло много лет.
И Хумай, тоскуя,
К Уральским горам прилетела,
На скалу у могилы села
И задумалась об Урале.
Потом она лебедушкой стала,
Вывела птенцов и вскоре
Дружные лебединые стаи
По всему Уралу расселились,
И люди на белых птиц дивились,
Детьми красавицы Хумай считая,
На них охотиться не стали.
 
 
И были Уральские горы
Пристанищем птиц перелетных,
И бык Катилы привел свое стадо,
Чтоб на отрогах пастись привольно.
И Акбузат пригнал табун свой
И подружил коней с человеком,
И стали кони послушны людям.
 
 
Каждый день и каждый месяц
На Урал приходили новые звери,
И, отмечая дни их прихода,
Люди названья месяцам дали.
 
 
Еще годы прошли…
И тело захороненное истлело.
И земля вокруг засветилась.
Люди диву такому дивились,
Принесли к могиле земли по горсти…
Позже на том месте, говорят, золото появилось.
 
 
Годы все шли.
На просторах Урала
Все живущее процветало,
Птицы и звери размножались…
Воды для питья не стало,
А из озер пить воду боялись…
И тогда пришли люди
К четырем батырам —
К Иделю, Яику, Нугушу и Хакмару,
«Что нам делать?» – спросили.
Идель взял в правую руку меч булатный,
Вскочил на крылатого Акбузата
И призвал пойти войной на Шульгена,
Чтобы отнять у него воду.
 
 
Но тут Хумай к нему подлетела
И такие слова, говорят, сказала:
 

Хумай

 
Егет, я вижу, ты растерялся,
А к лицу ли растерянность батыру?
Разве забыл ты – Урал, умирая,
Призывал жить в мире,
Злобы не зная. Не сказал ли он:
"Люди, себя жалейте,
Из озер воду не пейте,
Себя опасностям не подвергайте…"
Пусть ты пойдешь войной на Шульгена,
Пусть разгромишь его,
Но пользы от его воды не будет —
Не утолит она жажду людям,
Не станет им молоком материнским…
 
 
Идель задумался, сошел с Акбузата,
Выхватил меч отцовский, булатный,
Взошел на гору, встал половчее
И поднял меч над головою.
Идель
Эта булатная сталь сверкала
В руке отца моего Урала.
Без воды тоскует земля родная,
Люди задыхаются от жажды.
Вправе ли я
Называться мужчиной,
Если бессилен найти воду?!
Так Идель воскликнул
И, ударив мечом булатным, рассек гору,
И серебристый ручей с журчаньем
Побежал вдоль горы проворно,
Но на пути преградой черной
Встала гора Яман-тау,
Возникшая из тела Азраки.
 
 
Яростно Идель размахнулся —
Пополам перерубил гору,
И ручей побежал дальше
И, наполняясь белой водою,
Стал настоящей, большой рекою.
 
 
Гора, на которой стоял Идель,
Иремель-горою стала зваться,
А место, по которому меч ударил,
Стало Кыркты именоваться,
А реку назвали в честь егета —
И теперь ее Иделью называют.
 
 
К берегам реки подбежали люди,
С наслаждением пили воду,
Радостно говорили друг другу:
"Белую реку открыл Идель,
Она с журчаньем бежит по долине
И грустные думы уносит…
Отныне сладкие воды реки Идель
Смоют с лица нашего слезы…"
 
 
Братья – Яик, Хакмар и Нугуш
Пошли искать новые реки
И так, как Идель, они прорубили
В горах высоких ручьям дорогу.
И, по-братски разделив землю,
Вдоль этих рек построили жилища.
 
 
…Спят Уральские горы спокойно,
Их сон баюкают четыре речки
С именами четырех батыров.
Не замутняются белые воды,
И все живущие здесь народы
Из поколения в поколенье
Помнят и чтут славных батыров.
 

Послесловие

Мы видим, что птица Хумай (Гамаюн) играет одну из центральных ролей в башкирском эпосе. Что роднит её с Жар-птицами? Она дочь Самрая от Солнца, её сестра дочь Луны, перья Хумай являются волшебными, она летает как птица, но может превращаться в царевну, живая вода, женитьба на главном герое, которому она дарит волшебного коня, похожего на звезду, несколько потопов, которые сопровождают действие легенды, катастрофические изменения в окружающей среде – всё это является обычным сопровождением такого рода легенд.

Ногай-птица

Происхождение.

Имя Рухх арабского происхождения, но есть у неё и другие имена: Нуг и Нагай на Руси, Симург в иранской мифологии.

Происхождение этих птиц описывается только в иранских мифах, где говорится, что Птица Симург произошла от существа по имени Сэнмурв – в иранской мифологии это крылатый морской пес, тело которого покрыто рыбьей чешуей.

На Руси о птице Нагай говорится в Голубиной книге, где кроме Стратима-птицы есть ещё одна, которая всем птицам мати, которая живёт на берегу окияна-море

 
А нагай-птица – всем птицам мати,
А живет она на океане-море,
А вьет гнездо на белом камени;
Набежали гости корабельщики
А на то гнездо нагай птицы
И на его детушак на маленьких,
Нагай-птица вострепенется,
Океан-море восколыблется,
Кабы быстры реки разливалися,
Топят много бусы-корабли,
Топят много червленые корабли,
А все ведь души напрасные.
Ерусалим-град – всем градам отец.
Почему Ерусалим всем градам отец?
Потому Ерусалим всем градам отец,
Что распят был в нем Исус Христос,
Исус Христос, сам Небесной Царь,
Опричь царства Московского».
 

Из словаря Владимира Даля

ОПРИЧЬ нареч. и предлог, опричь, кроме, окроме, окроме; особо, отдельно; сверх, не считая чего

Из Голубиной книги трудно понять, что из себя представляет птица Ногай и чем она отличается от птицы-Стратим, разве что живёт и выводит птенцов на берегу. Понять что это были за птицы помогает русская народная сказка о молодильных яблоках и живой воде. Из содержания этой сказки становится понятно, что птица Ногай, это всё та же древняя птица Анзунд шумеров, Симург персов, ирано-ариев, а также Самрук казахов и ещё многих и многих народов

Сказка о молодильных яблоках и живой воде

В некотором царстве, в некотором государстве жил да был царь, и было у него три сына: старшего звали Федором, второго Василием, а младшего Иваном.

Царь очень устарел и глазами обнищал, а слыхал он, что за тридевять земель, в тридесятом царстве есть сад с молодильными яблоками и колодец с живой водой, Если съесть старику это яблоко – помолодеет, а водой этой умыть глаза слепцу – будет видеть.

Царь собирает пир на весь мир, зовет на пир князей и бояр и говорит им:

– Кто бы, ребятушки, выбрался из избранников, выбрался из охотников, съездил за тридевять земель, в тридесятое царство, привез бы молодильных яблок и живой воды кувшинец о двенадцати рылец? Я бы этому седоку полцарства отписал.

Тут больший стал хорониться за середнего, а середний за меньшого, а от меньшого ответу нет.

Выходит царевич Федор и говорит:

– Неохота нам в люди царство отдавать. Я поеду в эту дорожку, привезу тебе, царю-батюшке, молодильных яблок и живой воды кувшинец о двенадцати рылец.

Пошел Федор-царевич на конюший двор, выбирает себе коня неезженого, уздает узду неузданую, берет плетку нехлестаную, кладет двенадцать подпруг с подпругою – не ради красы, а ради крепости… Отправился Федор-царевич в дорожку. Видели, что садился, а не видели, в кою сторону укатился…

Ехал он близко ли, далеко ли, низко ли, высоко ли, ехал день до вечеру – красна солнышка до закату. И доезжает до росстаней, до трех дорог. Лежит на росстанях плита-камень, на ней надпись написана:

"Направо поедешь-себя спасать, коня потерять. Налево поедешь – коня спасать, себя потерять. Прямо поедешь – женату быть".

Поразмыслил Федор-царевич: – "Давай поеду – где женату быть".

И повернул на ту дорожку, где женатому быть. Ехал, ехал и доезжает до терема под золотой крышей. Тут выбегает прекрасная девица и говорит ему:

– Царский сын, я тебя из седла выну, иди со мной хлеба-соли откушать и спать-почивать.

– Нет, девица, хлеба-соли я не хочу, а сном мне дороги не скоротать. Мне надо вперед двигаться.

– Царский сын, не торопись ехать, а торопись делать, что тебе любо-дорого.

Тут прекрасная девица его из седла вынула и в терем повела. Накормила его, напоила и спать на кровать положила.

Только лег Федор-царевич к стенке, эта девица живо кровать повернула, он и полетел в подполье, в яму глубокую…

Долго ли, коротко ли, – царь опять собирает пир, зовет князей и бояр и говорит им:

– Вот, ребятушки, кто бы выбрался из охотников – привезти мне молодильных яблок и живой воды кувшинец о двенадцати рылец? Я бы этому седоку полцарства отписал.

Тут опять больший хоронится за середнего, а середний за меньшого, а от меньшого ответу нет.

Выходит второй сын, Василий-царевич:

– Батюшка, неохота мне царство в чужие руки отдавать. Я поеду в дорожку, привезу эти вещи, сдам тебе в руки.

Идет Василий-царевич на конюший двор, выбирает коня неезженого, уздает узду неузданую, берет плетку нехлестаную, кладет двенадцать подпруг с подпругою.

Поехал Василий-царевич. Видели, как садился, а не видели, в кою сторону укатился… Вот он доезжает до росстаней, где лежит плита-камень, и видит:

"Направо поедешь-себя спасать, коня потерять.

Налево поедешь – коня спасать, себя потерять. Прямо поедешь – женату быть".

Думал, думал Василий-царевич и "поехал дорогой, где женатому быть. Доехал до терема с золотой крышей. Выбегает к нему прекрасная девица и просит его откушать хлеба-соли и лечь почивать.

– Царский сын, не торопись ехать, а торопись делать, что тебе любо-дорого…

Тут она его из седла вынула, в терем повела, накормила, напоила и спать положила.

Только Василий-царевич лег к стенке, она опять повернула кровать, и он полетел в подполье.

А там спрашивают:

– Кто летит?

– Василий-царевич. А кто сидит?

– Федор-царевич.

– Вот, братан, попали!

Долго ли, коротко ли, – в третий раз царь собирает пир, зовет князей и бояр:

– Кто бы выбрался из охотников привезти молодильных яблок и живой воды кувшинец о двенадцати рылец? Я бы этому седоку полцарства отписал.

Тут опять больший хоронится за середнего, середний за меньшого, а от меньшого ответу нет.

Выходит Иван-царевич и говорит:

– Дай мне, батюшка, благословеньице, с буйной головы до резвых ног, ехать в тридесятое царство – поискать тебе молодильных яблок и живой воды, да поискать еще моих братьецев.

Дал ему царь благословеньице. Пошел Иван-царевич в конюший двор – выбрать себе коня по разуму. На которого коня ни взглянет, тот дрожит, на которого руку положит – тот с ног валится…

Не мог выбрать Иван-царевич коня по разуму. Идет повесил буйну голову. Навстречу ему бабушка-задворенка.

– Здравствуй, дитятко, Иван-царевич! Что ходишь кручинен-печален?

– Как же мне, бабушка, не печалиться – не могу найти коня по разуму.

– Давно бы ты меня спросил. Добрый конь стоит закованный в погребу, на цепи железной.

Сможешь его взять – будет тебе конь по разуму.

Приходит Иван-царевич к погребу, пнул плиту железную, свернулась плита с погреба.

Вскочил ко добру коню, стал ему конь своими передними ногами на плечи. Стоит Иван-царевич – не шелохнется. Сорвал конь железную цепь, выскочил из погреба и Ивана-царевича вытащил. И тут Иван-царевич его обуздал уздою неузданой, оседлал седельцем неезженым, наложил двенадцать подпруг с подпругою – не ради красы, ради славушки молодецкой.

Отправился Иван-царевич в путь-дорогу. Видели, что садится, а не видели, в кою сторону укатился… Доехал он до росстаней и поразмыслил:

"Направо ехать – коня потерять, – куда мне без коня-то? Прямо ехать – женату быть, – не за тем я в путь-дорогу выехал. Налево ехать – коня спасти, – эта дорога самая лучшая для меня".

И поворотил он по той дороге, где коня спасти – себя потерять. Ехал он долго ли, коротко ли, низко ли, высоко ли, по зеленым лугам, по каменным горам, ехал день до вечеру – красна солнышка до закату – и наезжает на избушку.

Стоит избушка на курьей ножке, об одном окошке.

– Избушка, избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом! Как мне в тебя зайти, так и выйти.

Избушка повернулась к лесу задом, к Ивану-царевичу передом. Зашел он в нее, а там сидит баба-яга, старых лет. Шелковый кудель мечет, а нитки через грядки броеает.

– Фу, фу, – говорит, – русского духу слыхом не слыхано, видом не видано, а нынче русский дух сам пришел.

А Иван-царевич ей:

– Ах ты, баба-яга, костяная нога, не поймавши птицу – теребишь, не узнавши молодца – хулишь. Ты бы сейчас вскочила да меня, добра молодца, дорожного человека, накормила, напоила и для ночи постелю собрала. Я бы улегся, ты бы села к изголовью, стала бы спрашивать, а я бы стал сказывать – чей да откуда.

Вот баба-яга это дело все справила – Ивана-царевича накормила, напоила и на постелю уложила. Села к изголовью и стала спрашивать:

– Чей ты, дорожный человек, добрый молодец, да откуда? Какой ты земли? Какого отца, матери сын?

– Я, бабушка, из такого-то царства, из такого-то государства, царский сын Иван-царевич.

Еду за тридевять земель, за тридевять озер, в тридесятое царство за живой водой и молодильными яблоками.

– Ну, дитя мое милое, далеко же тебе ехать: живая вода и молодильные яблоки – у сильной богатырки девицы Синеглазки, она мне родная племянница. Не знаю, получишь ли ты добро…

– А ты, бабушка, дай свою голову моим могутным плечам, направь меня на ум-разум.

– Много молодцев проезживало, да не много вежливо говаривало. Возьми, дитятко, моего коня. Мой конь будет бойчее, довезет он тебя до моей середней сестры, она тебя научит.

Иван-царевич поутру встает ранехонько, умывается белешенько. Благодарит бабу-ягу за ночлег и поехал на ее коне.

Вдруг он и говорит коню:

– Стой! Перчатку обронил.

А конь отвечает:

– В кою пору ты говорил, я уже двести верст проскакал…

Едет Иван-царевич близко ли, далеко ли. День до ночи коротается. И завидел он впереди избушку на курьей ножке, об одном окошке.

– Избушка, избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом! Как мне в тебя зайти, так и выйти.

Избушка повернулась к лесу задом, к нему передом. Вдруг слышно – конь заржал, и конь под Иваном-царевичем откликнулся.

Кони-то были одностадные. Услышала это баба-яга – еще старее той – и говорит:

– Приехала ко мне, видно, сестрица в гости.

И выходит на крыльцо:

– Фу-фу, русского духу слыхом не слыхано, видом не видано, а нынче русский дух сам пришел.

А Иван-царевич ей:

– Ах ты, баба-яга, костяная нога, встречай гостя по платью, провожай по уму. Ты бы моего коня убрала, меня бы, добра молодца, дорожного человека, накормила, напоила и спать уложила…

Баба-яга это дело все справила – коня убрала, а Ивана-царевича накормила, напоила, на постелю уложила и стала спрашивать, кто он да откуда и куда путь держит.

– Я, бабушка, из такого-то царства, из такого-то государства, царский сын Иван-царевич.

Еду за живой водой и молодильными яблоками к сильной богатырке, девице Синеглазке…

– Ну, дитя милое, не знаю, получишь ли ты добро.

Мудро тебе, мудро добраться до девицы Синеглазки!

– А ты, бабушка, дай свою голову моим могутным плечам, направь меня на ум-разум.

– Много молодцев проезживало, да не много вежливо говаривало. Возьми, дитятко, моего коня, поезжай к моей старшей сестре. Она лучше меня научит, что делать.

Вот Иван-царевич заночевал у этой старухи, поутру встает ранехонько, умывается белешенько. Благодарит бабу-ягу за ночлег и поехал на ее коне. А этот конь еще бойчей того.

Вдруг Иван-царевич говорит:

– Стой! Перчатку обронил.

А конь отвечает:

– В кою пору ты говорил, я уж триста верст проскакал…

Не скоро дело делается, скоро сказка сказывается. Едет Иван-царевич день до вечера – красна солнышка до закату. Наезжает на избушку на курьей ножке, об одном окошке.

– Избушка, избушка, обернись к лесу задом, ко мне передом! Мне не век вековать, а одну ночь ночевать.

Вдруг заржал конь, и под Иваном-царевичем конь откликнулся. Выходит на крыльцо баба-яга, старых лет, еще старее той. Поглядела – конь ее сестры, а седок чужестранный, молодец прекрасный…

Тут Иван-царевич вежливо ей поклонился и ночевать попросился. Делать нечего! Ночлега с собой не возят – ночлег каждому: и пешему и конному, и бедному и богатому.

Баба-яга все дело справила – коня убрала, а Ивана-царевича накормила, напоила и стала спрашивать, кто он да откуда и куда путь держит.

– Я, бабушка, такого-то царства, такого-то государства, царский сын Иван-царевич. Был у твоей младшей сестры, она послала к середней, а середняя к тебе послала. Дай свою голову моим могутным плечам, направь меня на ум-разум, как мне добыть у девицы Синеглазки живой воды и молодильных яблок.

– Так и быть, помогу я тебе, Иван-царевич. Девица

Синеглазка, моя племянница, – сильная и могучая богатырка. Вокруг ее царства – стена три сажени вышины, сажень толщины, у ворот стража – тридцать богатырей. Тебя и в ворота не пропустят. Надо тебе ехать в середину ночи, ехать на моем добром коне.

Доедешь до стены – бей коня по бокам плетью нехлестаной. Конь через стену перескочит. Ты коня привяжи и иди в сад. Увидишь яблоню с молодильными яблоками, а под яблоней колодец. Три яблока сорви, а больше не бери. И зачерпни из колодца живой воды кувшинец о двенадцати рылец. Девица Синеглазка будет спать, ты в терем к ней не заходи, а садись на коня и бей его по крутым бокам. Он тебя через стену перенесет.

Иван-царевич не стал ночевать у этой старухи, а сел на ее доброго коня и поехал в ночное время. Этот конь поскакивает, мхи-болота перескакивает, реки, озера хвостом заметает.

Долго ли, коротко ли, низко ли, высоко ли, доезжает Иван-царевич в середине ночи до высокой стены. У ворот стража спит – тридцать могучих богатырей Прижимает он своего доброго коня, бьет его плетью нехлестаной. Конь осерчал и перемахнул через стену. Слез Иван-царевич с коня, входит в сад и видит – стоит яблоня с серебряными листьями, золотыми яблоками, а под яблоней колодец. Иван-царевич сорвал три яблока, а больше не стал брать да зачерпнул из колодца живой воды кувшинец о двенадцати рылец. И захотелось ему самою увидать, сильную, могучую, богатырку, девицу Синеглазку.

Входит Иван-царевич в терем, а там спят – по одну сторону шесть полениц – девиц-богатырок и по другую сторону шесть, а посредине разметалась девица Синеглазка, спит, как сильный речной порог шумит.

Не стерпел Иван-царевич, приложился, поцеловал ее и вышел… Сел на доброго коня, а конь говорит ему человеческим голосом:

– Не послушался, ты, Иван-царевич, вошел в терем к девице Синеглазке. Теперь мне стены не перескочить.

Иван-царевич бьет коня плетью нехлестаной.

– Ах ты, конь, волчья сыть, травяной мешок, нам здесь не ночь ночевать, а голову потерять!

Осерчал конь пуще прежнего и перемахнул через стену, да задел об нее одной подковой – на стене струны запели и колокола зазвонили.

Девица Синеглазка проснулась да увидала покражу:

– Вставайте, у нас покража большая!

Велела она оседлать своего богатырского коня и кинулась с двенадцатью поленицами в погоню за Иваном-царевичем.

Гонит Иван-царевич во всю прыть лошадиную, а девица Синеглазка гонит за ним.

Доезжает он до старшей бабы-яги, а у нее уже конь выведенный, готовый. Он – со своего коня да на этого и опять вперед погнал… Иван то царевич за дверь, а девица Синеглазка – в дверь и спрашивает у бабы-яги:

– Бабушка, здесь зверь не прорыскивал ли?

– Нет, дитятко.

– Бабушка, здесь молодец не проезживал ли?

– Нет, дитятко. А ты с пути-дороги поешь молочка.

– Поела бы я, бабушка, да долго корову доить.

– Что ты, дитятко, живо справлюсь…

Пошла баба-яга доить корову – доит, не торопится. Поела девица Синеглазка молочка и опять погнала за Иваном-царевичем.

Доезжает Иван-царевич до середней бабы-яги, коня сменил и опять погнал. Он – за дверь, а девица Синеглазка – в дверь:

– Бабушка, не проскакивал ли зверь, не проезжал ли добрый молодец?

– Нет, дитятко. А ты бы с пути-дороги поела блинков.

– Да ты долго печь будешь.

– Что ты, дитятко, живо справлю…

Напекла баба-яга блинков – печет, не торопится. Девица Синеглазка поела и опять погнала за Иваном-царевичем.

Он доезжает до младшей бабы-яги, слез с коня, сел на своего коня богатырского и опять погнал. Он – за дверь, девица Синеглазка – в дверь и спрашивает у бабы-яги, не проезжал ли добрый молодец.

– Нет, дитятко. А ты бы с пути-дороги в баньке попарилась.

– Да ты долго топить будешь.

– Что ты, дитятко, живо справлю…

Истопила баба-яга баньку, все изготовила. Девица Синеглазка попарилась, обкатилась и опять погнала в сугон. Конь ее с горки на горку поскакивает, реки, озера хвостом заметает. Стала она Ивана-царевича настигать.

Он видит за собой погоню: двенадцать богатырок с тринадцатой – девицей Синеглазкой – ладят на него наехать, с плеч голову снять. Стал он коня приостанавливать, девица

Синеглазка наскакивает и кричит ему:

– Что ж ты, вор, без спросу из моего колодца пил да колодец не прикрыл!

А он ей:

– Что ж, давай разъедемся на три прыжка лошадиных, давай силу пробовать.

Тут Иван-царевич и девица Синеглазка заскакали на три прыжка лошадиных, брали палицы боевые, копья долгомерные, сабельки острые. И съезжались три раза, палицы поломали, копья-сабли исщербили – не могли друг друга с коня сбить. Незачем стало им на добрых конях разъезжаться, соскочили они с коней и схватились в охапочку.

Боролись с утра до вечера – красна солнышка до закату. У Ивана-царевича резва ножка подвернулась, упал он на сыру землю. Девица Синеглазка стала коленкой на его белу грудь и вытаскивает кинжалище булатный – пороть ему белу грудь. Иван-царевич и говорит ей:

– Не губи ты меня, девица Синеглазка, лучше возьми за белые руки, подними со сырой земли, поцелуй в уста сахарные.

Тут девица Синеглазка подняла Ивана-царевича со сырой земли и поцеловала в уста сахарные. И раскинули они шатер в чистом поле, на широком раздолье, на зеленых лугах.

Тут они гуляли три дня и три ночи. Здесь они и обручились и перстнями обменялись.

Девица Синеглазка ему говорит:

– Я поеду домой – и ты поезжай домой, да смотри никуда не сворачивай… Через три года жди меня в своем царстве.

Сели они на коней и разъехались… Долго ли, коротко ли, не скоро дело делается, скоро сказка сказывается, – доезжает Иван-царевич до росстаней, до трех дорог, где плита-камень, и думает:

"Вот нехорошо! Домой еду, а братья мои пропадают без вести".

И не послушался он девицы Синеглазки, своротил на ту дорогу, где женатому быть… И наезжает на терем под золотой крышей. Тут под Иваном-царевичем конь заржал, и братьевы кони откликнулись. Кони-то были одностадные…

Иван-царевич взошел на крыльцо, стукнул кольцом – маковки на тереме зашатались, оконницы покривились. Выбегает прекрасная девица.

– Ах, Иван-царевич, давно я тебя поджидаю! Иди со мной хлеба-соли откушать и спать-почивать.

Повела его в терем и стала потчевать. Иван-царевич, не столько ест, сколько под стол кидает, не столько пьет, сколько под стол льет. Повела его прекрасная девица в спальню:

– Ложись, Иван-царевич, спать-почивать.

А Иван-царевич столкнул ее на кровать, живо кровать повернул, девица и полетела в подполье, в яму глубокую.

Иван-царевич наклонился над ямой и кричит:

– Кто там живой?

А из ямы отвечают:

– Федор-царевич да Василий-царевич.

Он их из ямы вынул – они лицом черны, землей уж стали порастать. Иван-царевич умыл братьев живой водой – стали они опять прежними.