Читать книгу "Сердце Москвы. От Кремля до Белого города"

По переписи 1626 г., проведенной после Смуты, тут на Никольской был двор князя Михаила, потом Владимира Долгоруковых, а в 1700-х гг. князя Ивана Хованского.

В XVIII в. участок переходит к Шереметевым, которым принадлежали в этих местах на Никольской несколько больших дворов, и в том числе напротив «Большой Китайский дом» (на месте нынешнего № 10). Как это часто бывало в Москве, богатые владельцы приобретали невдалеке от своей основной резиденции участки, предназначаемые для хозяйственных нужд. Так и на месте № 19 у Шереметевых находился «Малый Конюшенный двор». Как видно из документов шереметевского архива, хранящихся в Центральном историческом архиве в Петербурге, ранее, до перехода участка к Шереметевым, тут были несколько дворов, принадлежавших стряпчим, протопопу Сретенского собора и певчим, но вследствие того, что, как было отмечено, «они остались праздными», то по «поданному от генерал-фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева 718 года марта в 24 день… челобитью был отдан ему».

Его внук граф Николай Петрович постепенно распродавал дворы в Китай-городе, и Малый Конюшенный двор перешел 19 мая 1803 г. к коммерции советнику Ивану Васильевичу Кусову, а 20 сентября 1808 г. он продал его петербургскому книгопродавцу Ивану Петровичу Глазунову, задумавшему торговать и в Москве. На Никольской уже торговали двое Глазуновых – Василий и Матвей; последнему, как говорят, весьма не понравилось открытие еще одной глазуновской лавки. Но, как Иван Петрович писал жене, это место в Москве было весьма выгодным для торговли, ибо находилось «в такой улице, где торгуют все книгопродавцы». Сюда в глазуновскую лавку из Петербурга присылались карикатуры художника Теребенева на наполеоновских солдат – в 1812 г. эти карикатуры покупались нарасхват на Никольской.

Китай-город очень пострадал в пожар сентября 1812 г., и дом Глазунова не был исключением – он сгорел дотла, так что кирпичные стены растрескались и развалились, и все надо было строить заново, но крепкая фирма выдержала эту напасть, и в скором времени дом был отстроен. И.П. Глазунов заказал проект самому Бове, который возвел по линии Никольской улицы большой трехэтажный дом дворцового типа. Центр был выделен шестиколонным портиком, объединяющим второй и третий этажи, большую часть которых занимали квартиры, сдающиеся внаем. Высокий рустованный первый этаж предназначался для лавок и конечно же книжного магазина самого Глазунова.

В марте 1818 г. газета «Московские ведомости» опубликовала объявление новооткрытого магазина: «У С.-Петербургского купца Ивана Глазунова, в новооткрытой книжной лавке, управляемой сыном его Петром Глазуновым, состоящей на Никольской улице… в собственном их доме продаются следующие книги…»

Надо думать, что Пушкин бывал у Глазунова, как, впрочем, и во многих других московских книжных магазинах, которые в Москве того времени находились в двух местах – на Кузнецком Мосту и на Никольской. В глазуновской лавке продавались и его собственные сочинения: вот, например, в апреле 1829 г. там предлагалась только что полученная из Петербурга поэма Александра Пушкина «Полтава» за 10 рублей, а с ней и «Иван Выжигин, нравственно-сатирический роман Фаддея Булгарина» за 15 рублей ассигнациями.

В 1868 г. этот участок покупают братья Сергей и Павел Третьяковы, известные благотворители и собиратели картин, и в следующем году подают московскому генерал-губернатору прошение о позволении полностью перепланировать свой участок. «Проект заключается в том, – писали они, – чтобы соединить Никольскую улицу с Театральным проездом посредством широкой улицы, для чего мы предполагаем устроить в средине нашего дома… ворота шириною в 4 сажени, и в средине вновь проектируемого дома, который будет выходить на Театральный проезд, заменяя своим фасадом часть Китайской стены, также ворота в 4 сажени шириною, самая же улица будет иметь длины от одних ворот до других 45 сажень и около 9 сажень средней ширины; по обоим сторонам проектируемого проезда предполагаем построить красивые двухэтажные магазины. Проектируемый нами проезд мы обязуемся иметь постоянно открытым во всякое время, уступая оный таким образом в общественное пользование безвозмездно». Император 29 января 1870 г. разрешил сломку части стены Китай-города, и весной этого года строительство было начато.

Автором проекта был «присяжный» архитектор московского купечества Александр Сергеевич Каминский, родственник Третьяковых, – он был женат на сестре Третьяковых Софье Михайловне. Он полностью перепланирует участок, через который прокладывается новый городской проезд с Никольской на Театральный проезд, для чего ломается часть Китайгородской стены. Новый проезд был необходим для улучшения транспортной связи с Китай-городом, обнесенным крепостной стеной с несколькими узкими воротами. По Никольской выстроили дом в стиле неоренессанса, а на Театральный проезд выходило здание, украшенное деталями русского стиля – ведь рядом стояли башня и стена Китай-города и церковь Троицы, что в Полях. Архитектор явно был озабочен проблемой соотношения старого и нового в городе. Решение застройки Третьяковского проезда – редкий пример вдумчивого подхода к часто встречающейся и непростой проблеме возведения новых строений в старом городе, проблеме соответствия или контраста разновременных построек. Корпуса в самом проезде были обработаны в несколько суховатых формах кирпичного декора, распространенного во второй половине XIX в.

Проезду власти дали имя Третьяковского, о чем свидетельствует сохранившаяся табличка с левой стороны под аркой со стороны Никольской улицы:

ПОЧЕТНЫХЪ ГРАЖДАНЪ

П.М. и С.М.

ТРЕТЬЯКОВЫХЪ.

Помнится, в советское время неухоженные строения на обеих сторонах Третьяковского проезда буквально были забиты многочисленными разнородными учреждениями. В конце 1990-х гг. проезд приведен в порядок, сделана мостовая, имитирующая старую, поставлены фонари старинной формы, здания по проезду отремонтированы, и там на первых этажах открылись дорогие магазины известных европейских фирм. Третьяковский проезд стал своеобразной выставкой эксклюзивных товаров – хрусталь Baccarat, модные товары Gucci, ювелирные изделия Tiffany и совсем неожиданно вклиниваются сюда отечественные «Пироги» и еще уютный подвальчик, где можно посмотреть и купить книги и выпить кофе.

Так же как Каминский рядом, на участке Третьяковых, архитектор Адольф Эрихсон, проектировавший и строивший во владении № 21, внимательно отнесся к той же старой, но живой и важной проблеме нового и старого. Он много строил в Москве, но эта постройка было одной из первых и удачных, впоследствии он стал ведущим мастером стиля модерн в Москве.

По линии Никольской он возвел представительное здание, в котором использованы архитектурные детали стиля ренессанс, а дворовой фасад, обращенный к Китайгородской стене, представлен в виде краснокирпичной башни, имитирующей формы крепостных сооружений, вполне естественно смотревшейся из-за средневековой стены. На парадном фасаде заслуживает внимания ажурный козырек над входом и четыре одинаковые статуи греческой богини здоровья Гигиейи, изображенной с сосудом в руке, из которого она кормит змею. Строительство производилось в 1893–1895 гг. для аптеки торгового дома «В.К. Феррейн».

Историю владения можно проследить с середины XVIII в., когда оно принадлежало московскому «публичному нотариусу» Ивану Портнову, а в конце века – коллежскому асессору Мине Богданову и его наследникам – вдове и дочерям, которые продали это владение в 1822 г. Карлу Шильдбаху, сообщившему 23 сентября в газете «Московские ведомости», что он «честь имеет известить Почтеннейшую Публику и всех Господ своих знакомых, что он… имеет ныне свою музыкальную лавку в городе, на Никольской улице».

Самый интересный период истории этого владения начинается с 1862 г., когда основатель династии фармацевтов Карл Феррейн покупает его и переводит сюда свою аптеку от Новой площади.

Эта аптека считается самой старой в Москве. Во времена московских царей аптек в современном понимании не было: при дворе держали иноземных лекарей и запас лекарств, предназначенных только для самого царя и его семьи, и только иногда, по личному распоряжению царя, лекарства мог получить кто-либо из приближенных бояр. Только император Петр изменил этот порядок и позволил открывать партикулярные (частные) аптеки, доступные всем. Первая привилегия была выдана аптекарю Даниилу Гурчину в 1701 г., и, пройдя через несколько владельцев, аптека в 1832 г. стала принадлежать Карлу Ивановичу Феррейну (1802–1887), основателю династии знаменитых московских фармацевтов. Он передал ее второму сыну Владимиру, который значительно расширил дело и основал торговый дом.

Сначала аптека находилась в доме подворья Калязинского монастыря (дом № 4 по Новой площади на углу Малого Черкасского переулка), потом из-за «отяготительной» цены за наем ее перевели в дом рядом (№ 12 по Никольской), и, наконец, с 1862 г. она помещается в доме № 23 на Никольской улице.

В начале XX в. она превратилась в самую большую аптеку не только в России, но и, как уверяют исследователи истории семьи Феррейн, в мире. Торговый дом, основанный в 1902 г. Владимиром Карловичем Феррейном, кроме аптеки на Никольской, называвшейся «Старо-Никольской», где также находилась лаборатория по изготовлению лекарств, владел также «Ново-Полянской» и «Красноворотской» аптеками, фармацевтическим заводом в Кривоколенном переулке, фабрикой в городе Молога Ярославской губернии, плантацией у станции Битца Московской губернии (нынешний ВИЛАР – институт лекарственных растений). В штате Старо-Никольской аптеки состояли 305 человек, а годовой оборот равнялся 1 миллиону рублей.

В советское время – это также самая большая аптека, имевшая номер один, и в ней, как правило, был самый богатый ассортимент лекарств, трав и различных медицинских изделий. В интерьере, конечно, много изменилось, но сохранилась отделка парадной лестницы.

Небольшой, невидный трехэтажный дом № 21 прозывается в Москве «расстрельным». Почему же он получил такое странное название?

Как раз напротив, через Лубянскую площадь, с первых лет советской власти обосновалось ГПУ – НКВД – МГБ, а здесь, на Никольской, находилось другое «милое» учреждение – Военная коллегия Верховного суда СССР, заседавшая под водительством упыря по фамилии Ульрих, штамповавшего приговоры коммунистов невинным людям. Этот Ульрих еще с 1918 г. работал в органах, руководил массовыми расстрелами в Крыму, и так удачно, что с 1926 г. в течение 22 лет занимал пост председателя Военной коллегии, получая лично от Сталина указания об убийстве подсудимых, вынося десятки тысяч смертных приговоров. По зловещей иронии судьбы этот палач похоронен на Новодевичьем кладбище, рядом с лучшими сынами России…

Сюда, как рассказывается, из внутренней тюрьмы НКВД – МГБ вел подземный ход, по которому приводили арестованных на третий этаж, на так называемый суд, который длился несколько минут, – объявляли заранее заготовленный приговор, который тут же, в подвале этого дома, и приводился в исполнение, а в это время у справочного окна стояли в долгой очереди родственники и получали стандартные ответы: «Приговор еще не вынесен, приходите в другой раз».

По странному совпадению в XIX столетии в этом доме также находился суд, но, конечно, не зловещий и не неправедный, как суд коммунистов. Здание с 1808 г. было занято Ремесленной управой, администрацией московских ремесленных цехов. В Москве, как и во многих других городах, ремесленники составляли цеха по роду работы – кузнецы, кожевники, красильщики, гончары, серебряники и прочие, и все их дела (за исключением уголовных) рассматривались в Ремесленной управе. Как разъяснялось в путеводителе по Москве 1827 г., «это есть собрание двадцати четырех цехов. Каждый цех имеет здесь свой особенный суд, а с каждого по члену составляют двадцать пятый суд, который и есть главный в сем месте». В подвале этого дома находился карцер для провинившихся ремесленников.

Впоследствии в доме, выходящем на Никольскую улицу, квартиры на втором и третьем этажах нанимались для провизоров аптеки Феррейна, а на первом были магазины.

В XVIII в. участок принадлежал единственной в Москве книжной лавке Петербургской академии наук, предку современных популярных магазинов «Академкниги», перешедшей в 1784 г. к московскому купцу книгопродавцу Никите Кольчугину, известному своим сотрудничеством со знаменитым издателем Новиковым. Как было написано в его следственном деле, Кольчугин «принимал от Новикова в продажу из его типографии… в числе которых и запрещенные книги отданы были ему в продажу». Новиков был заточен в Шлиссельбургской крепости, а Кольчугин приговорен к каторжным работам. Впоследствии (с 1 июня 1792 г.) принадлежал тем же Шереметевым, владевшим чуть ли не всеми участками вокруг, а они уже в 1808 г. продали «Колчугинский двор», как он значился в росписи шереметевских дворов, Ремесленному обществу, владевшему им до 1917 г.

Время строительства дома по Никольской неизвестно, но так как все строения на Никольской сгорели в 1812 г., то можно предположить, что Ремесленная управа отстроила этот дом в 1820-х гг. В 1895 г. фасад его был изменен архитектором В.Е. Сретенским.

Здесь недолго жил основатель философского кружка Николай Станкевич. В январе 1835 г. после окончания университета он поселился у своего друга Семена Шидловского в доме Ремесленного общества, а уже в октябре этого года переехал в Большой Афанасьевский переулок, где прожил до отъезда за границу для лечения, где в 1840 г. скончался от туберкулеза.

Литературно-философский кружок, основанный им еще в университете, посещали Константин Аксаков, Василий Боткин, Михаил Бакунин, Виссарион Белинский, Михаил Катков и другие известные деятели общественной и культурной жизни. Как писал историк литературы С.А. Венгеров, «это были люди различных темпераментов и душевных организаций, но всех их соединяло обаяние необыкновенно светлой, истинно-идеальной личности главы кружка… Не обладая крупным литературным дарованием, он был очень талантливой личностью просто как человек. Одаренный тонким эстетическим чутьем, горячей любовью к искусству, большим и ясным умом, способным разбираться в самых отвлеченных вопросах и глубоко вникать в их сущность, С. давал окружающим могущественные духовные импульсы и будил лучшие силы ума и чувства. Его живая, часто остроумная беседа была необыкновенно плодотворна. Всякому спору он умел сообщать высокое направление; все мелкое и недостойное как-то само собой отпадало в его присутствии».

Этот дом после сноса Китайгородской стены и зданий около нее в конце Никольской заканчивал улицу. Проход между ним и новым строением повторяет линию небольшого Никольского тупика, по которому можно было пройти к церкви Троицы, что в Полях. Там были пробиты и небольшие ворота в Китайгородской стене, через которые выходили в Театральный проезд, и этим обстоятельством воспользовались книготорговцы, заполонившие своими небольшими и лавочками весь проход. В Москве это место обычно называлось «пролом» – так и говорили: «Нашел я эту книгу в проломе».

Тут обосновалось множество книгопродавцев, которые не только торговали книгами, но занимались и книгоизданием. Издавали они в основном книжки и отдельные листы, пользовавшиеся большим спросом, – лубки, разносившиеся отсюда «офенями» (бродячими торговцами). Листы были «божественными», как, например, «Хождение души человеческой по мукам», «Смерть грешника», «Страшный суд», и светскими, на которых можно было увидеть «Как мыши кота хоронили» или же современные события, а то и сцены тропических стран – охоту на львов, тигров, слонов.

В проломе одним из самых известных букинистов был Афанасий Афанасьевич Астапов. Несмотря на то что внешне его лавка выглядела весьма непрезентабельно, но торговля велась очень оживленно, да и сам владелец был знающим продавцом – он даже издавал антикварные каталоги, как, впрочем, и другой букинист здесь – В.И. Чумаков. Астапов стал известен покупкой огромной библиотеки филолога О.М. Бодянского, а также нескольких других. Как писали его покупатели в адресе, поднесенном к 50-летию его книжной деятельности, «в скромном помещении вашем можно было встретить гимназиста, студента, литератора, профессора с громким именем, библиографа, богача и бедняка – все шли к вам». В числе его покупателей были Ключевский, Забелин, Буслаев, Тихонравов, Толстой, Суворин – цвет русской науки и литературы. Астапов только в преклонном возрасте решил расстаться с любимым делом: он продал все дело букинисту с Моховой И.М. Фадееву, выдвинув удивительное условие: чтобы и лавка и книги в ней перешли к новому владельцу только вместе с ним и так, чтобы ему позволялось находиться в лавке до конца его дней.

«Любопытны были эти лубочные картины, теперь уже вышедшие из употребления. Они изображали в лицах и русские песни: как мужик на своей жене-щеголихе, по просьбе которой продал лошадь и корову и купил жене наряды, везет дрова из леса на дровнях. Тут „И не белы снеги“, и „Не будите меня молоду“, где изображен хоровод девушек, и пляшущий пастух с рожком, и стадо; здесь же красовалась популярная картина „Как мыши кота хоронили“ и как купец „в трубу вылетел“, на которой виден был из трубы купец, в длинном сюртуке, в сапогах с бураками и с цилиндром-шляпой в руке. Потом генерал Бебутов верхом на коне, под ногами которого шли маршем солдаты; битвы с турками и другими народами; народные русские сцены, а также сцены из сказок. Были картины раскрашенные, но как! Например, по всем воротникам донских казаков проведена одна линия, и кажется, что у целой сотни казаков один красный воротник, а размахнувшаяся рука живописца и неба немножко прихватит, а там и трава, и облака зеленые, и коричневые деревья, и мундир начальника полка, да, кстати, и голубая лошадь вместе с рекой, в которой, вероятно, по несчастью выкупался конь. Тут же развешаны были виды разных монастырей, популярных на Руси, и особенно виды Афонской горы, также „Страшный суд“, с огромной зеленой извивающейся змеей».

Долгое время после сноса Китайгородской стены и всех строений, почти 60 лет, тут было пустое место, где среди чахлой растительности на изредка поставленных скамейках набирались сил утомленные посетители «магического треугольника» – ГУМ, ЦУМ, «Детский мир». В новой Москве такое завидное место – в самом центре города, рядом с метро – пустовало не долго, и в 1999 г. москвичам предстал торговый центр «Наутилус» (авторы А. Воронцов, Н. Бирюков из архитектурной компании «АБВ»). Выросло что-то необычное – если с очень дальних точек зрения его можно как-то терпеть, то вблизи он подавляет громоздкостью и агрессивными формами. Как отмечают критики, это здание является примером архитектурного китча (это немецкое слово означает «безвкусица, халтура»), детали его поразительно неудачны, в особенности огромные «бильярдные» шары, поставленные в неожиданных местах, чудовищные болты, грубоватая керамика, налепленные где ни попало, дурно выполненные металлические конструкции неизвестного назначения. Как писал один из архитектурных критиков, здание, рассчитанное на деревенский вкус московской власти, «настолько чудовищно-безграмотное», что даже «хуже Церетели». «В Москве последнего десятилетия трудно назвать архитектуру, которая была бы столь программно невоспитанна. Все, что в доме должно быть прямым, сделано косо, все, что ровным, – выпирает, что непрерывным – разорвано. На Лубянку он выходит округлой башней-эркером с металлическим капитанским мостиком, который трудно назвать иначе чем наглым: он сварен из металла и вовсе не из тонких хромированных прутиков, как принято в хай-теке, а из неопрятного российского проката… И так далее – каждого из своих соседей он мало что не уважает, а прямо-таки нагло над ними измывается».

Единственная надежда, высказываемая в отзывах, – когда-нибудь восстановят Китайгородскую стену, из-за которой «Наутилус» не так уж будет виден.

«Наутилус» (так назван «ЗАО Торговый дом») обошелся в 20 миллионов долларов, и, как признавали эксперты, торговый комплекс получился неуютным.

Торговый центр «Наутилус»

Это здание построено на очень ответственном месте – соединении Никольской и Театрального проезда на выходе их к Лубянской площади, там, где до разрушения Москвы большевиками существовал удивительно живописный уголок города, который не раз привлекал внимание художников: Никольская выходила к суровому объему старинной мощной Владимирской башни и стенам Китай-города, а за ними возвышалась Пантелеймоновская часовня с обработкой деталями византийской архитектуры.

В старину на этом участке находилось несколько мелких владений: сразу же за Никольским тупиком стояло трехэтажное строение, возможно, еще первой половины XVIII в. – его снесли неисследованным (на плане, снятом в 1757 г., было уже показано каменное здание). С лета 1800 г. в этом здании у владельца-француза, портного Петра Ивановича Шмита, снимал на первом этаже квартиру из четырех маленьких комнат Н.М. Карамзин; здесь «бывал с ним по нескольку дней неразлучно» его друг поэт И.И. Дмитриев.

Карамзин переехал сюда летом 1800 г., и он усиленно приглашал своего давнего друга поэта и государственного деятеля И.И. Дмитриева приехать к нему на Никольскую: «Любезнейший друг Иван Иванович! К сердечному моему сожалению, ты откладываешь свой отъезд; а я жду тебя с великим нетерпением, ей Богу! Не можешь вообразить, как мне грустно! Я не послал к тебе ни пиесы, ни куплетов, думая, что ты в начале июля выедешь. Платон Петрович сказывал мне, что для тебя наняли квартеру; однако ж я надеюсь, что ты согласишься жить со мною в одном доме на Никольской, у Шмита, где во втором этаже есть прекрасныя комнаты (шесть или семь); а я живу внизу, чисто и покойно. Как хочется, чтобы план мой состоялся! Это послужило бы к большому для моего сердца утешению: я привязался бы к тебе, как верная твоя собачка, однако жь не мешая тебе ничего делать. Стали бы читать, писать, говорить о дружбе и чувствовать ее…

 
Что ж может быть любви и щастия быстрее?
Как миг их время пролетит.
Но дружба нам еще милее,
Когда от нас любовь и щастие бежит.
 

Приезжай, приезжай, мой милый друг. Все, что тебя занимает, будет занимать и меня. Сердечно тебя обнимаю».

Живя в этом доме, он часто вспоминал свою первую жену, которую он знал 13 лет перед тем, как жениться. Отсюда молодые уехали на дачу в подмосковном Свиблове, где его Лизанька скончалась от туберкулеза.

Карамзин, как обычно бывало, находился в центре общественной и литературной жизни, встречаясь с литераторами. Так, приехавший из Казани Иван Александрович Второв вспоминал, как он посетил Карамзина: «Он стоял на квартире в каменном доме портного Шмита на Никольской улице. Я приехал к нему по утру, часов в 10, и нашел его только что возвратившегося с утренней прогулки, которую обыкновенно делает он каждый день. Он встретил меня ласково, и когда сказал я о себе, то он отвечал, что уже меня знает по словам А.И. Тургенева, и читал мои сочинения, напечатанные в двух журналах. Мы сидели с ним в диванной комнате, пили кофе, говорили о литературе, о Симбирске и о старшем его брате Василье Михайловиче, знакомом мне по Симбирску». Другой литератор, талантливый и рано умерший Григорий Каменев, сообщал другу: «В половине 12-го часа [10 октября 1801 г.], с старшим сыном г. Тургенева [Андреем] поехали мы на Никольскую улицу и взошли в нижний этаж зелененького дома, где г. Карамзин нанимает квартиру. Мы застали его с Дмитриевым, читающего 5-ю и 6-ю части его „Путешествия“, которые теперь в Петербургской ценсуре, и скоро, вместе с „Московским журналом“, будут напечатаны. Увидевши нас, Карамзин встал с вольтеровских кресел, обитых алым сафьяном, подошел ко мне, взял за руку и сказал, что Иван Владимирович давно ему обо мне говорил, что он любит знакомиться с молодыми людьми, любящими литературу, и, не давши мне ни слова вымолвить, спросил: не я ли присылал ему перевод из Казани, и печатан ли он? Я отвечал и на то и на другое как можно короче. После сего начался разговор о книгах, и оба сочинителя спрашивали меня наперерыв: какие языки мне известны? где я учился? сколько времени? что переводил? что читал? и не писал ли чего стихами? Я отвечал… Карамзин употребляет французских слов очень много: в десяти русских есть одно французское… Он росту более нежели среднего, черноглаз, нос довольно велик, румянец неровный и бакенбарт густой. Говорит скоро, с жаром и перебирает всех строго… Дмитриев росту высокого, волосов на голове мало, кос и худощав. Они живут очень дружно и обращаются просто, хотя один поручик, а другой генерал-поручик». Карамзин уехал отсюда в 1802 г.

В 1832 г. дом перешел к «нежинскому греку» – табачному фабриканту Михаилу Бостанджогло, открывшему в нем свой табачный и чайный магазин, и находился во владении его наследников до Октябрьского переворота. Бостанджогло был членом правления Московского коммерческого ссудного банка и сдавал ему помещение здесь в 1870-х гг. Банк этот «прославился» грандиозной аферой, разоривший тысячи вкладчиков, первый такой банковский кризис в России.

Банк доверился аферисту Бетелю Струсбергу и выдал ему крупные кредиты: он получил 8 миллионов рублей, предоставив в залоговое обеспечение всего 1 миллион, а остальное поддерживалось ценными бумагами железных дорог, которые, как потом выяснилось, не были еще построены.

Достоевский с тревогой писал о наступлении «чудовища материализма в виде золотого мешка». Процесс проходил в октябре 1876 г. Струсберг выманил более 7 миллионов, а введенные в заблуждение доверчивые директора пытались скрыть убытки. Привилегированные вкладчики в панике продавали свои акции. За четыре дня банк выдал вкладов на огромную по тем временам сумму в 2,5 миллиона рублей.

Как и многие другие мошенники, Струсберг заявлял на суде, что его не стоило арестовывать, еще каких-нибудь 2 миллиона, полученные им, то все было бы прекрасно и ничего не стоившие бумаги, которые он представлял в обеспечение кредитов, ценились бы очень высоко.

Обвиняемыми оказались чуть ли не все известнейшие московские предприниматели – Корзинкин, Бостанджогло, Лямин, Вишняков, Сорокоумовский, Крестовников, но многие из них постарались своими капиталами возместить убытки мелким вкладчикам, которые получили в конце концов свои деньги сполна, а крупным выдали по четверти их вкладов. Говорили, что министр финансов негласно оказал помощь пострадавшим. Приговор из-за мер, принятым по удовлетворению претензий, оказался довольно мягким – Струсберга выслали из России, двоих директоров приговорили к высылке в Сибирь.

Из-за стен Китай-города, если смотреть на них с Лубянской площади, этаким гигантом смотрелось высокое сооружение, с измельченным сложным декором, увенчанное куполом на высоком барабане, прорезанном узкими окнами. Можно было подумать, что перед зрителем большая соборная церковь, однако это была всего-навсего часовня.

До ее сооружения тут стоял невидный двухэтажный дом с книжными лавками на первом этаже, принадлежавший купцу И.И. Сушкину, брату архимандрита Макария, настоятеля Русского на Афоне Пантелеймоновского монастыря. Монастырь имел на Никольской на участке Богоявленского монастыря небольшую часовню, которая была постоянно переполнена народом, – святой Пантелеймон пользовался популярностью у больных, так как он, как верили, способствовал лечению самых разных болезней. Сушкин решил пожертвовал монастырю участок земли в конце Никольской улицы у Владимирской башни, и там в 1881 г. началось строительство грандиозного сооружения – новой часовни Святого Пантелеймона. Автор проекта, архитектор А.С. Каминский, задумал создать новую высотную доминанту, отмечавшую выход Никольской к Лубянской площади и перекликавшуюся с целой системой вертикалей Китай-города. В 1880 г. на небольшом и узком участке начал строить высокое – внутри высотой 20 м – здание часовни в византийском стиле. В этом здании также были и помещения для монахов. Любопытно отметить, что А.С. Каминский полностью перенес фасад старой Пантелеймоновской часовни на фасад своего здания, и в новое помещение переместили мощи и иконы из старой часовни. Освящение построенной часовни состоялось 2 июня 1883 г., а в 1932 г. ее отобрали у верующих. Тогда в протоколах заседаний Моссовета опубликовали его решение: «Принимая во внимание, что группа верующих так называемой Пантелеймоновской часовни от пользования ею отказалась, подав о том письменное заявление, руководствуясь циркуляром ВЦИК и СНК от 8/IV-1929 г., указанную часовню закрыть, а помещение передать Управлению милиции гор. Москвы». Это решение было подготовительным этапом к сносу часовни вместе с уничтожением Китайгородской стены, церкви Троицы в Полях и Владимирской церкви. В 1934 г. незаурядное произведение известного московского архитектора было сломано.

В начале правой стороны Никольской находится Шевалдышевское подворье (№ 4). Называлось оно так по фамилии купцов-фабрикантов Шевалдышевых, которым принадлежал весь участок с 1788 по 1846 г. Первый из Шевалдышевых, Тимофей Данилович, происходил из крепостных крестьян помещика П.В. Мурзина и был причислен к московскому купечеству в 1764 г. Он занялся торговлей свечным товаром и имел мыловаренную и свечную фабрику. Здесь же, на Никольской, они устроили подворье, то есть гостиницу со складскими помещениями. Кроме нее, другие строения на участке Шевалдышевых были заняты лавками, трактирами и пр. Вот одно из объявлений в газете «Московские ведомости» за 16 января 1801 г.: «…в доме московского купца Шевалдышева, у грека Томазаки продаются новопривезенные напитки, ведрами: Малага по 16 р., Кипрское красное и белое 2-го сорту 8 р. Бутылками: Венгерское старое Токайское 5 р., полушампанское 250 к., <…> Водки: лимонная, померанцевая, персиковая 2 р., анисовая, тминная 150 к.».

До покупки участка Шевалдышевыми в 1788 г. он был занят большой барской усадьбой, владельцами которой в XVII в. (и, вероятно, ранее) были князья Хворостинины, давшие много деятелей, известных в русской истории. Угасший теперь род Хворостининых происходил от князя Михаила Васильевича, по прозванию Хвороста (так иногда называли сплетников) из ярославской ветви Мономаховичей. На Никольской владельцем усадьбы был его сын Иван (умер в 1571 г.), славный военными заслугами при царе Иване Грозном, пожалованным «золотым угорским» (тогда не было орденов, а за заслуги жаловали монеты, в данном случае венгерский золотой). Сын его Дмитрий был выдающимся полководцем, заслужившим чины окольничего и боярина и дважды награжденный золотыми за многие отличия в руководстве войсками. Внук его Федор Юрьевич Хворостинин был близок к царю Алексею Михайловичу и часто приглашался к государеву столу и также участвовал в военных действиях. Его дочь княгиня Мария стала последней из рода Хворостининых и, выйдя замуж 4 июня 1671 г. за князя Бориса Алексеевича Голицына, передала в голицынский род усадьбу на Никольской.