Читать книгу "Паутина любви"

Этюд о Новогоднем счастье

В тепле елка в последний раз глубоко вздохнула, поэтому вся комната наполнена густым горьким запахом. На потолке от рыскающих в темноте фар раскрывается яркий секундный веер с узором елочных веток.

Елка забралась на табуретку, ей стало тесно, и она царапает звездой потолок, обсыпая себя, как снегом, побелкой.

Кроме звезды на ней крутится большой малиновый шар – твой шар. В нем вижу свое кривое лицо, щеки, распухшее лицо, растянутое от уха до уха глупо улыбающимся ртом, вместо носа дрожащую раскаленную слезу от пугливого пламени свечи.

За моей спиной – упавшие стены на шкафы или шкафы – на стены, повисшую между потолком и полом голубую лужу от телевизора и стрелой летящий к тебе стол. Ты далеко-далеко, не в комнате, не в городе, где-то на остром луче далекой звезды. Но я знаю, что мне надо только обернуться… и ты очутишься рядом.

Я сегодня на редкость скуп. Стараюсь запомнить всякую мелочь вокруг, почувствовать, не пропустить каждый удар собственного сердца. Любое движение – время, а время хочет украсть у меня эту ночь, а вместе с ней похитить и тебя.

Впиваюсь в тормоза времени, но чем сильнее они визжат, тем быстрее мчится оно. Мне никогда не прожить двух одинаковых секунд – впереди только новые, новые и новые… Я одновременно богач и нищий. Где, в каком царстве мне обменять будущие часы, дни своей жизни на несколько только что прошедших секунд? Не надеюсь на это, стараюсь изо всех сил остановить время с глупым упрямством обреченного.

Как раньше я мог обходиться без отражения наивного себя в твоих откровенно распахнутых зрачках, без таинственного взмаха темных ресниц, без двух солнц твоих ладоней с такими теплыми и нежными лучами пальцев, каких нет ни у одного близкого или далекого солнца?

Но ты сама не понимаешь, как живешь без моих глупых васильковых слов. Я готов говорить их всю ночь. Пусть они, кружась и падая, легкими лепестками задевают тебя. Я хочу, чтобы ты думала только о них, чтобы чувствовала их волшебные прикосновения, чтобы не могла застонать от острых осколков не склеивающихся воспоминаний. И я спешу сказать, чтобы хватило времени ночи.

Но его так мало, а надо сказать очень много.

И мы молчим, потому что не находим нужных слов.

Сдвигаются и раздвигаются стрелки часов, словно ножницы хищно кромсают наше с тобой время.

Взмах руки – чувствую терпкий елочный запах. В легком изгибе тонких пальцев, блаженствуя, замер похожий на золотистый лимон бокал шампанского. Вверх, отрываясь от стеклянной кожицы, навстречу твоим губам спешат пузырьки серебряными жемчужинами.

За тебя! – значит, и за меня! То есть за нас с тобой!

Сразу же раздается звон отваги и радости, словно хрустальные шпаги сосулек скрестились в последней битве, медленно затихает звон, чтобы дать жизнь следующим звукам.

Я тоже пью продырявленное пузырьками газа шампанское. Оно обжигает, раздирает горло, впивается в кровь и несется по жилам, словно в нежную поверхность малинового бархата втирают сухие елочные иглы.

Снова передо мной два солнца твоих ладоней. Я тянусь к их лучам, они стремятся ко мне. Вот, наконец, они так близко, что всё бывшее таким определенным расплывается.

Опускаю голову на плавную линию твоей судьбы: на линию больших удач и больших ошибок, на линию безмерных радостей и печалей. На ней чувствую еле заметную кривизну – твоя встреча со мной.

А на моей ладони наши с тобой жизни туго перекручиваются в одну, которая уходит под кожу и в красной темноте переплетается с венами – с реками человеческой жизни. А может, это просто глубокий шрам? – шрам от рождения до смерти – впаянное в кожу постоянное напоминание о нас с тобой.

Не могу говорить: буквы перечеркнули горло. Каждый выдох моих губ – имя твое, каждый вдох – имя твое.

Мое дыхание – твое имя.

Я счастлив – оказывается, так просто.

Мне завидуют миллионы, я завидую себе сам.

Шесть часов утра. В чадящем тумане цепляется за мой мозг черным крючком фитиль догорающей свечи.

Ты ходишь: громкими шлепками наказывают пол твои ноги в моих больших тапочках.

Бой часов. Копьем отточенный наконечник маленькой-маленькой стрелки пригвождает меня к постели. Звон. Кажется, разбилось единственное украшение елки – малиновый шар. Теперь елку выброшу на улицу, и ее ржавый скелет долго будет торчать из сугроба.

Значит, вместе с шаром разбилась новогодняя ночь, мое глупое и радостное лицо, и ты в конце стола…

Как скорлупки, хрустнули под твоей ногой осколки, крепко вонзаясь в потертую вафельную подошву.

Ты уйдешь, а резиновая подошва моего тапочка долго будет плакать серебристо-малиновыми слезами. Да, даже подошва.

Свет

Через мутность невымытых окон я вижу неясный свет. Этот свет всегда рядом, но как всегда неуловим. Он не проникает в комнату, он живет во мне. Неслышно и обворожительно он проникает в меня и становится необходимостью моего существования.

Я не хочу его видеть – зачем мне проблемы, они, как дырки в кармане, появляются неизвестно откуда и неизвестно для чего, но я не могу дышать без него. В ночи я могу прожить, могу жить, но не смогу выжить. Темнота для меня – не конец, а начало ожидания. Каждый шаг в глухой темноте – это бесполезное продвижение от одного света к ожиданию другого. Но настоящий свет независим от твоего ожидания. Он появляется тогда, когда он не может не появиться.

И я вбираю в себя до судорог легких глухую удушающую темноту ночи, чтобы улыбнуться неясному свету. Чтобы не думать, а просто бездумно радоваться волшебной теплоте непонятного прозрения, чтобы стать на мгновение сумасшедшим, чтобы перестать мечтать и ждать.

Как научиться дорожить своим светом так, чтобы он светил всегда? Не чтобы я боялся, что его не увижу, а чтобы я просто боялся его потерять. Не хочу опасливых шорохов неуверенной темноты, не хочу видеть черных силуэтов растерянных цветов.

Цветы всегда тянутся к свету. И я тоже. Я вглядываюсь в грязные разводы остывшего стекла, чтобы каждый раз отложить встречу с моим светом назавтра. Но правда, как и любовь, если ты их потерял, никогда не будут бегать за тобой. Они могут только преследовать, но беспросветности одиночества мне и сейчас хватает.

Но знаю, что завтра, когда только проявится утренняя неуверенность долгой темноты, я оттолкнусь от трехногой уже заскучавшей табуретки. И порву всю паутину цыганских разводов. И пусть холодное лезвие разбитого стекла будет последним соприкосновением материального с моим телом, но я успею протянуть тебе долгожданные цветы, которые еще не завяли, я успею увидеть настоящий свет, о котором так долго мечтал. И о котором даже не мечтал…

Две бабочки

Твои шаги не дошли ровно на половину моего шага к тебе, но я не могу забыть их. Они были настолько рядом, что гримаса одиночества вдруг стала мне улыбаться.

Я никогда не думал, что буду постоянно вспоминать твой тихий и внезапный приход. Но это долгожданное появление превратилось в ту желанную неожиданность, которую я не могу забыть, и недовольный изгиб взволнованного коврика опять не хочет почему-то подчиниться моему нетерпеливому шагу. Нет, шаги не потоптались, они просто оставили такой след, без которого я не могу жить дальше.

Я складываю ладони, как крылья настороженной бабочки, которая готова улететь только от одного движения неосторожного ожидания. Но мне хочется расправить ладони и протянуть их к тебе. Не улетай. У меня больше ничего нет кроме просящих и дающих ладоней. И в суматохе безысходности я осознаю, что раньше я только хотел верить, когда не понимал. А сейчас я понимаю, но боюсь верить. Я знаю, что проходит всё, но приходит только то, без чего нельзя дальше жить.

Кто не чувствовал сладости березового сока, тот не ощущал вкуса жизни. И я знаю, что услышал невесомость твоих шагов. И знаю, что ты появилась в моей жизни. И теперь я могу вспоминать нежность первого снега, недосказанность прячущегося золотого заката и разорванную рану бесконечно текущей реки. Но всё равно не понимаю бесконечности ее постоянного непостоянства.

Но я всё равно разворачиваю свои ладони, чтобы они дотронулись до твоих. И я слышу громкий звук сцепленных крыльев двух одиноких бабочек. Почему ты не понимаешь, что мертвый узел скрученных крыльев – это не наша беда, а наша судьба? И друг без друга мы уже не можем летать.

Паутина любви

Ни запертая дверь, ни застегнутые на все запоры окна, ни даже закрытые глаза не могут спасти от проникновения в дом паука. Он приполз к ней на пластилиновых ножках и спрятался в углу: там темно и уютно. Когда она его увидела, то подумала: «Какой же он маленький и жалкий. Пусть живет».

Так он прописался у нее. И они стали жить вдвоем. Паучок рос, его лапки покрылись шерстью, он научился плести паутину. Вскоре он стал настоящим пауком, который может постоять не только за себя, но и за другого. Когда она была дома, то он не сводил с нее влюбленных глаз. Прекрасней женщины просто не могло существовать. И она знала, что два внимательных, страстных взгляда для нее гораздо важнее одиночества пустой комнаты. Когда она раздевалась, он раскачивался на паутине и не мог оторвать от красоты ее обнаженного тела своих черных немигающих глаз.

– Просто неприлично иметь столько красоты в одном теле, – говорил он ей. – Если ты считаешь, что ты можешь нравиться, то ошибаешься. В тебя можно только влюбиться. И влюбиться очень легко, но разлюбить невозможно. Сокровище дается не для того, чтобы его потерять, а чтобы им дорожить и беречь его.

Ей нравились его слова, ей никто не говорил такого. Она смущенно улыбалась, прятала глаза, но хотела, чтобы он продолжал говорить. Ее знакомые обычно говорили только о себе, или сразу хотели то, чего она еще не хотела.

– Конечно, ты можешь приходить в любое время, и когда захочешь, только выходить тебе, мне кажется, совсем не надо. Знаешь, как тяжело ждать тебя весь день, а потом всю ночь не спать, охраняя твой сон. Разве тебе не хватает моей любви?

Ей нравилась его любовь. Ей хотелось выходить на улицу, но она боялась, что он ее разлюбит, и осталась дома. Он повесил на дверь глухую сплетенную штору, а она села у окна и стала слушать птиц, радоваться облакам и солнцу, залетавшим мушкам и мотылькам.

– В любви не должно быть посторонних. Любовь принадлежит только двоим, – говорил он. – Не надо тратить силу чувства на посторонние развлечения. Я не хочу, чтобы ты отвлекалась.

– Но мне будет грустно и тяжело, – отвечала она.

– Не любить легко, любить трудно, – говорил он, потому что был настоящим специалистом и умел плести паутину. – Зачем нам нужна какая-то вшивая моль и комары-кровопийцы.

Он сплел красивые, но такие плотные занавески, что через них не могла пролететь даже пылинка. Если кто-то и собирался прорваться через них, попадал в хитрые сплетения и уже не мог выбраться. Жизнь заканчивалась. И в комнате стало темно и тихо.

– Я умру, – сказала однажды она. – Наверное, для меня слишком много такой любви. Я просто не выдержу.

– От любви не умирают, – ответил он. Говорил он всегда правильно, но от этого становилось еще тоскливее и не хотелось жить. – Верность не порок, а достоинство. Тебе есть, чем гордиться. Я для тебя сплету такой кокон, в котором ты можешь пролежать вечно. Ты хочешь жить вечно?

– Нет, – почему-то ответила она, но покорно легла и стала ждать, когда превратится в кокон вечной любви.

Очнулась она оттого, что кто-то приятно щекотал ее щеку. Она подумала, что это ей снится, и грустно вздохнула.

– Разве мумии умеют вздыхать? – раздался у нее над ухом писк.

– Я не мумия, а кокон вечной любви. А ты кто?

– Ты что, не видишь? Я самый настоящий мышонок. Я думал, что ты мумия, и хотел полакомиться тобой. Опять пролетел мимо ужина. Только зря паутины наелся. Если ты живая, то чего здесь разлеглась и обманываешь порядочных мышей?

«Раньше я боялась мышей, – подумала она, – а теперь почему-то рада им».

– Я просто люблю и храню верность. Не любить легко, любить трудно. Чтобы любить, надо пройти через страдания.

– Да, это – клинический случай, – фыркнул мышонок. – У тебя паутиной не только ноги и руки связаны, у тебя – паутина еще и в голове. Где ты видела и слышала, что любить трудно? Не любить – это вот проблема, это настоящие страдания. Дай-ка я перегрызу твои паутиновые кандалы и дам тебе кое-что послушать. А теперь прислони ухо к моей норке, оттуда слышны все звуки дома.

И она услышала, как мужчина признавался в любви к женщине, а она весело смеялась, целовала его и танцевала. Всё было легко, загадочно и волнующе непривычно.

– Почему они так много смеялись и так громко кричали? Почему они так тяжело дышали, если это настоящая и серьезная любовь? А потом замолкли, потом снова смеялись?

– Как тебе это объяснить… – поморщился мышонок. – Любовь – это полет не только души, но и тела. Лучше всего спросить у соловья – он умеет об этом петь и умеет летать.

Он не успел договорить, потому что над ними раздался грозный крик: «Попались, любовнички. Я так и знал. Долго я ждал этого момента. За всё, что я сделал тебе, теперь ты мне изменяешь. Да с кем?.. С какой-то крысой».

– Я совсем не крыса, – пискнул мышонок. – Вы плохо разбираетесь в домашних животных… – он не успел договорить, потому что на него плотной пеленой упала сетка паутины. Мышонок дернулся, но чем дольше он пытался высвободиться, тем сильнее запутывался.

Ей бессознательно вдруг стало жалко мышонка. Она схватила дергающийся клубок в руки и тут увидела перед собой черные полные ненависти глаза паука. В них не было ничего человеческого, а тем более любви, которую она так ждала и ради которой она так страдала. Она брезгливо ногой отбросила восьминогое чудовище от себя. Он комком пролетел через всю комнату и бесформенной лепешкой упал на пол. Она срывала липкие покрывала с двери, а он ползал возле ее ног и умолял ее не уходить и не бросать его.

Оказывается, те оковы, которые нас не выпускают, не столь страшны, как казались, скорее всего мы придумываем их сами. Теперь она хотела знать, неужели за стеной находится другой мир и может существовать другая любовь?

– Да, – ворчал мышонок, сидя у нее на руках и очищая свой мех от нитей паутины, – с таким темпераментом еще и мумией прикидываться. Живет рядом с любовью, а ничего не знает о ней. Когда-нибудь, может быть, я разгадаю загадочную женскую натуру, но неужели для этого и мне надо будет еще и влюбиться?

Почему?

Почему лакированные лужи на гуталиновом асфальте никогда не отражают моего настроения? И всегда смотрят на меня желтым зрачком согнувшихся фонарей? Почему ботинки промокают раньше, чем я добираюсь до того места, о котором мечтал весь день?

Почему мне не хватает дня, чтобы дойти до тебя? Почему мне не хватает ночи, чтобы спокойно уйти от тебя?

Почему я не могу не думать о тебе, и почему я не могу забыть то, что так не хочется вспоминать? Почему на промокшие от слез ресницы всегда давит свет заблудившегося солнца?

Почему все законы придумали до меня? И почему я не хочу подчиняться им? Почему силы притяжения действуют на все объекты земли, кроме нас? Почему?

Почему мне всегда не хватает одного шага до тебя, хотя всю жизнь я иду к тебе? Почему в жизни так мало правды? А когда появляется правда, то почему ее не хочется слышать?

Почему я всегда бегу к тебе, а от тебя всегда забываю дорогу назад? Почему я тороплю время, когда бегу к тебе, но боюсь смотреть на часы, когда ухожу? Почему во мне столько нежности к тебе, но она опять остается одинокой? Почему день так длинен, а ночь слишком коротка? Почему кольцо твоих сомкнутых рук так радостно вечером, а когда я ухожу, я не могу снять этот счастливый обруч? Почему я живу, когда ты рядом, а в остальное время я просто тебя жду? Почему мне всегда не хватает тепла твоего тела, а всё остальное кажется лишним?

Почему я всё время должен задавать глупые вопросы? Почему шаги к тебе так трудны? А от тебя невозможны? Почему вопросов всегда больше, чем ответов? Почему?

О нас

«Нет. Не торопись. Нет – не значит никогда. Не торопись. Я – не поезд, в который надо прыгнуть, когда опаздываешь. Если я соглашусь, – сказала она, взяв меня за руку, – то потом больше не смогу общаться с тобой. Я еще не готова к нашей близкой встрече. Поверь мне, я хочу тебя не меньше и боюсь тебя потерять гораздо сильнее, чем ты думаешь. Но я должна привыкнуть к тебе, и тогда я сама… тогда тебе не придется меня просить. Я тебя хочу… хочу тебя целовать, хочу, чтобы ты обнимал меня. Ты можешь взять меня прямо сейчас, но твоей я потом уже никогда не стану. Если это случится, я буду переживать больше тебя. Не спеши. Ошибку совершить проще, чем ее исправлять. Не надо торопить меня».

Не понимаю. Если хочешь и любишь, зачем надо ждать? Зачем придумывать трудности, которые надо преодолевать? Любовь дается не для страдания. Конечно, я хочу целовать белую стеснительную кожу твоей груди, я хочу прижаться к тебе так сильно, чтобы ты почувствовала мое желание обладать тобой. Конечно, я хочу такого сумасшедшего танца наших обнаженных тел, после которого на старом диване выступили бы вены уставших пружин. У меня не только нет времени ждать, мне не хватит времени тебя любить. Во мне любви больше, чем нам отпущено ночей в этой жизни. Почему твое тело не может принадлежать моим рукам прямо сейчас? Не понимаю.

Я ничего не понимаю и соглашаюсь с тобой. Я ничего не понимаю и дарю тебе три ярких солнца желтых хризантем. Я настолько пьян тобой, что опять ничего не понимаю. Надо не просто уметь летать, но и знать, для чего летаешь. Я понял: чтобы сохранить крылья, надо просто спрятать их от тебя. Но опять же беда, пока я общался с тобой, они успели вырасти, и никак не хотят запихиваться в тесноту моей прежней жизни. Зачем надо снова учиться любить, когда уже научился летать?

«Не торопись, но нет – не значит никогда, – сказала ты и неловко и тепло прижалась ко мне. От взмаха твоих рук я послушно наклонился к тебе. Твои губы пахли фиалками, а за спиной у меня светили три солнца желтых хризантем. – Да-да-да, – говорила ты, – очнись и обними меня, если тебе это не совсем трудно». Мне было совсем не трудно.

«Нет, это никогда не сможет случиться. Волшебство случается только в детских сказках, в жизни всё происходит наоборот», – думал я, когда мы ехали и ты без стеснения прижималась ко мне, просунув свою руку под мою. Твоя грудь обжигала мне руку, но я бы не отодвинулся даже тогда, когда вспыхнула моя одежда. Я так долго искал и шел к этому огню. Твое сердце стучало так громко, что все вокруг почему-то старались не смотреть на нас. Наверное, это считалось не очень приличным. А мне хотелось прижаться к тебе еще сильнее и не только рукой.

«Нет, такого не может случиться, – думал я, когда сидел в твоей тесной кухне и боялся не только пошевелиться, но и просто подумать о нашей близости. – Нет, это происходит не со мной. А может быть, ты – это не ты?» А ты ходила по кухне в коротком халатике, перестала стесняться меня и, казалось, не замечала, что я уже давно нахожусь в коматозном состоянии.

Даже когда ты дала мне свое грубое в крупных мурашках полотенце и велела идти в ванну, всё равно я думал, что такого не может случиться. Я думал, что сейчас, когда я выйду, всё закончится темнотой моей одинокой квартиры и руинами обрушившейся надежды. Что опять я буду бояться проснуться и опять я буду мечтать.

«Не торопись… Не спи… Ну, не спи… Скорее, скорее, еще быстрее… – шептали твои губы, и я ничего не понимал, но не хотел, чтобы кончалась та непонятная темнота, в которой я очутился. А мериносовое одеяло теперь одинокой льдиной обиженно уплывало от нас всё дальше и дальше. Нам теперь не нужно было его тепла. Нам и без него было уже очень жарко. – Никогда, никогда, а теперь: да-да-да…»

Ночью голосу тесно в комнате. Он стучится во все стены, но никто ему не откроет дверь. И, не находя выхода, он эхом долго ходит по притихшей комнате. Я не понимаю, почему, когда ты кричала, тебе это было можно, но когда пришла моя очередь, ты испуганно зашептала: «Тихо, тихо. Ты разбудишь моих соседей». Но ночью, наверное, не обязательно надо много думать. И я покорно спрятал свой крик в бесстыдную обнаженность твоей груди.

Мне казалось, что со мною никогда такое не может случиться, а тем более не может повториться еще раз. Но как хорошо, что я постоянно ошибаюсь всё время и до сих пор.

Я знаю, что ты боялась, что я могу бесцеремонно наступить на больное, что могу, задев за живое, равнодушно пройти мимо, но я рад, что ты вошла в мою жизнь, и теперь я не хочу отпускать тебя туда, где нам было так одиноко друг без друга.