Читать книгу "Паутина любви"

Маяк

Горы не могут жить без неба, море не может существовать без берега. Мне кажется, что я любил тебя, когда еще не родился.

Я шагнул сразу к тебе. Я знаю, что воспоминания могут поддержать на плаву, а мечты помогут справиться с трудностями. Я уверен, что смогу доплыть.

Но в пути не всегда бывает попутный ветер.

Всю дорогу я спешил вперед. Но всю дорогу паруса наполнялись не тем ветром, всю дорогу волны только тормозили скольжение корабля. Всю дорогу я сам дул на паруса горячим дыханием неосуществленной мечты. Дул, чтобы стали они упруги, чтобы стали похожи на раздутое брюхо кашалота. Но меня никак не хотело отпускать прошлое. Расстроенное прошлое не может принять радости будущего.

Но я должен был доплыть до этой земли, я должен доплыть до того, о ком мечтал. Море, как женщина, не привыкло отпускать тех, кто удачнее и счастливей его. На той земле, от которой я оттолкнулся, я не хочу жить. А та, о которой я мечтаю, оказывается, для меня чужая.

И ветер, о котором я мечтал, поздно раздул паруса. Я видел сквозь пузыри пены маяк, и долгожданная земля раскачивалась передо мной, как детские качели.

Я знаю, что надежда не может существовать без мечты, как парус без мачты, как корабль без берега.

Но у берега всегда острее скалы, всегда выше волны. У берега всегда ветер почему-то дует к берегу. Назад мне уже поздно, и вперед теперь нельзя. И когда я слышу грохот прибоя, когда вижу раскачивающуюся звезду маяка, я сам режу раздутые паруса, которые были всё время похожи на скучную рябь ленивого пруда. Ты уже близко, но коснуться тебя опять невозможно.

Шквальный ветер через мои зубы поет прощальную молитву. Но соленость морской воды не может разбавить горечь слез. Я рву паруса: не надо таранить мою мечту, я доплыл уже до нее. Но с упругой упрямостью они мчат меня в другую сторону. И я пальцами рву парусину, зубами раздираю узлы, и кожа кровавыми флагштоками развевается над предсмертными кренами корабля. Вырывается из-под ног послушная шторму палуба, скрипом и хрустом в предсмертном стоне прощаются сросшиеся друг с другом доски.

И все же я знаю, что не умру, потому что ты меня ждешь. Мне не нужен венок водорослей. И очарование русалок никогда не соблазнит меня. Мне не нужна их любовь, потому что я еще на земле недолюбил. Помогите мне выбраться на сушу!

…Я лежу в ласковых поглаживаниях морского прибоя, смотрю на перевернутую звезду маяка. Только глаза широко раскрыты и надо мной склонилась ты, к которой я так долго и сложно добирался. Но почему ты плачешь? Я уже здесь. Я теперь навсегда с тобой. Я тебя люблю.

Просто люблю

Можно ли молиться без иконы? Но я молюсь. Потому что у меня есть твоя фотография. Я хочу быть честен к самому себе. Знаю, что проклянут, знаю, что святотатствую, знаю, что не прав. Но я прав по отношению к тебе. Просто люблю.

Твоя фотография всегда слышит удары моего бешеного сердца. С тобой не боюсь ничего, но когда, бывает, сомневаюсь, ты становишься моей Мадонной. Мне не хватает твоих глаз, твоей улыбки, не хватает теплоты протянутой руки.

И когда наступит завтра, опять мне не будет хватать тебя. И тогда снова встану на колени перед твоей фотографией. И снова те же пересохшие губы прошепчут те же долгожданные слова, от которых оскомина у всех Там, наверху: «Я тебя люблю».

И знаю, что когда мое сердце перестанет с упрямой наглостью долбиться в твою улыбку, всё равно прокушенные губы выдохнут: «Я тебя люблю».

Пьяная палуба

Когда душа завернута в упругий жгут выжатого белья; когда не хочется поднимать глаза, потому что кажется, что кому-то что-то должен; когда подвиг йога ходить по осколкам или по огню (без разницы) становится детской и безобидной шалостью; когда ищешь себе только оправдание; когда запутался в двух направлениях креста; когда вздох оказывается не неожиданно первым, а необходимо последним, – тогда всё становится понятным, и безмерно утраченным.

Почему опыт непознанной жизни и понятие твоего поцелуя пришли так поздно? Я не ожидал, что ты сможешь заполнить все трюмы моего беспризорного одиночества. Они, пропахшие кислой капустой и приторным ромом, привыкли обманывать не только себя, но и тех, кто мог бы решиться вступить на эту палубу. А я раскачивал палубу, мне так хотелось, чтобы ты поскользнулась.

Но ты взошла не для того, чтобы упасть, а чтобы соленые доски палубы стали паркетом для нашего вальса. Ты поняла, что равновесие больше было необходимо мне, что я без него не мог жить. Поэтому мне не больно было коленками дробить осколки твоего разбитого фужера.

Мне казалось, что я тебя поймал, мне казалось, что я тебя обнял, мне казалось, что ты перестала сопротивляться. Я клялся на крестах скрипящих мачт, и рисовал тебя на сукне удивленных парусов, а русалки казались дешевыми разменными шлюхами.

Вечер был освещен нервным пламенем свечи. Я не помню… но кажется, что раздевалась ты сама. А может, я срывал всё лишнее, что, казалось, должно разъединить нашу близость. Бежали крысы, недовольно попискивая в ленивой волне; безвольно опустились паруса, обнажая кресты мачт. Трещали свечи, скрипели доски, и жизнь одной простыни быстро менялась на жизнь другой. Нам некогда было молиться, потому мы сами стали божествами. Ты была рядом, даже ближе. Ты прикасалась ко мне, ты целовала меня, ты не стеснялась своего тела, а мне почему-то его как всегда не хватало. Я видел много обнаженных женских тел, но тебя я раздевал до откровенного обнаженного крика и до смущенной улыбки девушки.

Или шхуна укачивала нас, или мы так раскачали ее, что она стала зачерпывать в трюм морскую воду. А может быть, на языке скрипела соль пота, не знаю, чью соль я слизывал. Но до сих пор я машинально облизываю губы, лишь бы испытать, почувствовать то, к чему уже нельзя дотянуться, то, что стало воспоминанием. Но каким воспоминанием…

Могу ли я утонуть с тобой? Знаешь, я к этому всю жизнь шел. Ты меня не напугаешь своей страстью. Я не боюсь утонуть, я боюсь застрять на мели. Боюсь застрять в штиль с обмякшими крыльями парусов. Я боюсь, что в моей жизни не будет никогда того шторма, который сможет изменить мою жизнь. Я понял, что выскочившие сучки из досок очень похожи на твои родинки. Я понял, что всю жизнь плавал, чтобы доплыть до тебя. Чтобы хотя один раз постоять на осколках твоего разбитого бокала, чтобы хотя один раз быть одурманенным запахом шлейфа твоего платья, а потом сопереживать его забытости, когда оно безвольной лужей грустило без твоего тела. Тогда я понял, как одинок без тебя.

А твое тело уже не сопротивлялось моим рукам. Твое тело просило, твое тело стало мягко-пластилиновым. Оно забыло стыд, скромность, и его безумность превратилась в странную необходимость принадлежать моим рукам. А они в это верили, верил и я, и молил, чтобы видение не заканчивалось. И склонял свою голову перед живым Божеством. Не уходи. Но в Божество можно верить, и нельзя его удержать.

С тобой я потерял всё. Я потерял покой и уверенность. Но я сохраняю в себе тот самый кусочек памяти, ради которого можно и надо жить. Я обнимал тебя, ты была моей. Мы клялись в вечной любви, мы были откровенны в нашей молитве. Кипяток желания и расплавленность тел впаяли в ночную мечту тромб нашей разлуки. Мы можем разойтись, но мы не можем расстаться. Знаю, что песни русалок станут для меня лишней язвой, потому что твои стоны стали самой незабываемой песнью в моей жизни. И я до сих пор верен нашей недоговоренной мечте – этой мой компас, и я верю в нее. Как мне приятно быть глупым от и без тебя. Боже, мне не надо другой мудрости, кроме той, которую я узнал с тобой. Я в этом не признаюсь никому, ни под какой пыткой, но прошу, спроси, только ты спроси, в конце концов, у меня об этом. А от тебя я не буду скрывать, потому что между нами уже не может быть тайн. Пусть стесняются нас, а я не стесняюсь. Мы успели раздеться один раз, один раз, но на всю жизнь и друг перед другом.

Ладони

Я протягиваю к тебе ладони. У меня больше ничего нет. У меня есть только любовь. Я знаю, что над этим можно смеяться. Можно сойти с ума. Но я живу только этим. От этого можно умереть, но ради этого стоит один раз прожить. Ради этого не жалко того, что прожил, не жалко, что не узнал, как там у других в будущем. Но знаю, что у меня есть больше, чем я понимаю, чем могу удержать.

Я протягиваю ладони, потому что мне хочется поделиться тем, чего у меня так много. Мне хочется кричать… И плакать от радостного бессилия. И улыбка, бессмысленная улыбка никогда не сотрется с лица даже непредвиденной грустью.

И так хочется умереть с широко распахнутыми ладонями и со светом твоих глаз. И не забыть даже после смерти тебя, не забыть, что я испытал и что заслужил.

Я знаю, пока существует моя любовь, будешь жить и ты. Мои губы будут вновь и вновь повторять твое имя. И будут слушать уши, что повторяют губы. И даже после меня в воздухе будут дрожать глупые и страстные слова. И воздух даже после меня наполнит другие протянутые ладони тем, что было у меня…

Два облака

Два облака спустились и обволокли меня своими влажными и недоступными телами. Одно было серым, а второе – кудрявым. «Вы мне не нужны, – сказал я им. – Вы заслоняете мне солнце».

– Ты ничего не понимаешь, – ответили они. – Мы спустились с небес. Нам лучше знать.

– Вы мне заслоняете солнце, – повторил я.

– Ничего подобного. Я защищаю твои глаза от яркого солнечного света, – ответило одно облако.

– Ничего подобного, – сказало второе. – Я преломляю лучи, увеличиваю твое любимое солнце и охлаждаю тебя влагой от жары.

С тех пор я живу с искаженным солнцем, в постоянной влажности и без света. Но зато у меня есть два небесных облака: серое и кудрявое.

Одуванчики

Когда корова неуверенными копытами отталкивает плавающий от навоза пол хлева, когда она мутным рогом начинает снимать штору паутины с двери, и когда земля покрывается возбужденным ежиком сочной травы, тогда везде начинают водить хороводы остроконечные листья одуванчиков, которые, хотя и похожи на обоюдоострую пилу, исцарапать могут только воздух. И от магического танца зазубренных листьев появляются на свет в остроконечном жабо лепестков упругие бутоны, похожие на возбужденные женские соски. На трубчатой ножке, полной горького молочного сока, они тянутся вверх, навстречу солнечному свету. И каждый из них становится похож на испуганно замерший перед первыми своими ударами колокол.

И в солнечное утро начинается симфония желтого цвета. Одуванчиков море становится бескрайним. Радости столько, что невозможно вобрать в себя, и хочется поделиться со всеми.

Осколки солнечного света рассыпаны по всей изумрудности сочной травы. И музыка цвета звучит между небом и землей. Свет, падающий и отраженный, не прерывается. И если осторожно, не ломая хрупких стеблей, зайти в этот поток энергии, то пробуждающая сила весны останется в тебе не только до будущего года, но будет светить и согревать тебя всю жизнь, как бы пасмурно и холодно не было бы вокруг.

Одуванчик вселяет надежду. Случайный осколок заблудившегося метеорита не будет светить долго. Оцарапает бархат ночного небосвода, оставит в мгновение зарубцевавшийся шрам и превратится в воспоминание. Так и одуванчик порадует землю осколками отраженного солнца и исчезнет до будущей весны.

Через несколько дней солнечные цветы превратятся в суровые шлемы, украшенные плюмажем из белой ваты, чтобы потом еще раз раскрыться пухом нежной седины. И достаточно только одного грустного вздоха, чтобы легкие зонтики седины разлетелись во все стороны.

Когда земля, исцарапанная проволокой ржавой травы, прикрытая чешуей опавших листьев, замрет в ожидании приближающегося холода, тогда придет сожаление о том, что когда-то давно была удивительная солнечная связь, и так просто можно было загадать желание, а мы легкодумно, на одном выдохе потеряли то долгожданное весеннее чудо, от которого остались лишь голые черепа в зубчатом жабо.

И такая же седина ожидает нас, не умеющих радоваться приходу Настоящей Весны.

Валун

Валун, за которым она сидела, был весь прорезан извилистыми линиями, как лицо человека много видевшего и понимающего то, что мы никогда не сможем понять.

Я никогда не думал, что море, прекрасное в своей самостоятельной неповторимости, может быть всего лишь дополнением к ее красоте.

Она повернула голову и сказала: «Сюда нельзя».

В ее строгом окрике не было приказа, но была та женская категоричность, которую можно переступить, только забыв о будущем.

В моей жизни не было прекрасней женщины: таких волос, слышавших дыхание ветра, такого завораживающего голоса, как спокойный шелест прибоя, – такой женщины, которая рождается только от слияния гармоний и созвучий природы.

Возможность понять истину беспредельна, но непонимание ее существует всегда. Любовь всегда возникает без истины, но люди мечтают об истинной любви.

Я влюбился сразу и на всю жизнь. Мне было так хорошо, что я не смог не говорить ей об этом. Тогда я не знал, что откровения души часто бывают невостребованными и одинокими, как муха зимой на оконном стекле.

И она ответила: «Ты мне очень нравишься. Я бы взяла тебя с собой. Но кто тогда сможет любить по-настоящему на этой земле?»

И от этой любви у меня остались два воспоминания: мелькнувший хвост, словно консервный нож разрезавший воздух, и соленые капли брызг на моем лице, которые почему-то стекали и стекали.

Но я твердо знаю, что я самый счастливый человек, потому что любил, потому что люблю.

Прах переживаний

В этой ночи больше откровения, чем во всех прошедших днях моей жизни. Нежная кошка трется боками о мою ногу. Ее седые геройско-гусарские усы совсем не подходят ее потерянному состоянию. Она хочет сказать, но не может, а я могу сказать, но некому. Каждый из нас переживает проблему по-своему. Когда я опускаю руку, чтобы ее погладить, включается форсаж, и урчание становится громким и беспрерывным. Так гремит двигатель самолета перед взлетом. Нам с ней одиноко по-своему, вместе вроде бы не совсем уж безнадежно грустно.

Обычно проблемы создавал я сам, поэтому решались они без особых проблем. А ты вошла в мою жизнь без проблем, и потом стала ее самой главной проблемой. Я понимаю, что трудности нужны, чтобы научиться их преодолевать, но я не хочу терпеть тоскливое одиночество. Наслаждение и естественность заключаются в том, что ты их не замечаешь.

Конечно, мы встретились не случайно. Моей слабостью оказались твои бедра, а они являлись твоим достоинством. Ты покачивала ими легко и непринужденно, но от этого пространство становилось настолько упругим, что сгибались высотки и склонялись деревья. В твоей походке была естественность и вызов равнодушию. Рядом с тобой образовывалась тугая упругость, а за тобой – вакуум, куда меня и затянуло. Водоворот судьбы не предлагает вариантов. Бывает, что кто-то выплывает, а мне хочется утонуть в тебе.

Кошка устала и легла рядом, теплым боком прижавшись к моей сердечной ноге. Никогда не думал, что сердце умеет болеть даже в пятках. Кому легче – мне или ей? Очевидно, что трудности всегда кажутся несоизмеримыми с нашими возможностями, но потом мы, бывает, даже не вспоминаем о них. Время умеет шлифовать даже непреодолимое. Разница между мной и кошкой заключается в том, что она никогда не сможет сказать, что хочет, а я знаю, что ты все равно придешь ко мне. Я хочу, чтобы ты знала, что моя дверь всегда для тебя без замка, но открывается только в одну сторону, только, чтобы зайти. Это придумал не я, а так получилось.

Когда я шел за тобой, все прежние женщины и переживания о них перестали существовать. Прах воспоминаний, оказывается, я могу потерять без сожалений. Из всех проблем я выбрал одну – не потерять тебя. Я смотрел на твои бедра и не верил в удачу. Подарки в жизни бывают, но они не всегда бывают бескорыстными. Я боялся поднять глаза – а вдруг выше увижу то, о чем я долго и тайно мечтал. Такого не должно и не может быть. Эталоны всю жизнь придумывает человечество, но каждый раз они оказываются мнимыми величинами. Если честно, то я даже надеялся, что ты тоже мнимая. Так проще. Конечно, проблемы бодрят, но лучше их было бы поменьше. Но, очевидно, реки без порогов не бывает, так же как и берега без реки становятся оврагами.

Я поднял глаза и теперь не могу их закрыть. Даже, когда закрываю, вижу все равно тебя. Правда, как жизнь, ее не может стать вдвое больше, потому что она одна. Ее нельзя частями послать по почте. Ты решила мне поверить, потому что я был откровенен.

Ты всю жизнь носила вуаль неприступности, хотя шипы розы никогда ее не спасают от гусениц. Эта вуаль была не против них, а для тебя. После кокона ты ее не снимала. В этом мире, кажется, столько же лжи и насилия, сколько и очарования. Я тоже так думал, пока не встретил тебя. Ангелы встречаются не всегда и не каждому. Но если такое произошло, то с тех пор тебе будут завидовать.

Знаешь, давно-давно я был маленьким. Весь мир принадлежал только мне одному. Мне казалось, что я люблю его так, как он любит меня. Но потом обнаружил, что другие любят себя больше, а остальных меньше. Я этого не понимал, поэтому до сих пор остался в детстве. Они не понимают меня, а не понимаю, как они живут. Ведь дарить цветы всегда приятнее, чем их принимать. У меня не получается играть по тем правилам, которые нарушают мои. Легко тому, кто честен, а всем остальным приходится приспосабливаться и страдать.

Натянутая струна или должна лопнуть, или сыграть. Мы оба не могли предположить, что аккорд прозвучит так внезапно и именно по нашим струнам, хотя ждали его и вроде бы были готовы. Мурашки на коже не спрашивают разрешения, когда им пробежаться по телу. А когда они уже пробежали бесполезно краснеть.

Свою вуаль ты не сняла даже тогда, когда я полностью тебя раздел. Из-под нее вырывались женские стоны, но они были неоткровенными и не моими. Если бы только знала, что не я хочу тобой обладать, а хочу, чтобы ты принадлежала мне. Нельзя обладать тем, что тебе не принадлежит. До каждой родинки я процеловал твое неживое тело. И ты целовала меня. Ты играла по правилам, которые должны соблюдать все. Но ты не была и не умела быть, как все. Ты для меня была единственная, ты не умела играть, а я оказался привередливым зрителем. Спектакль случился, но лучше бы его никогда не было. Мы расставались грустными, несмотря друг другу в глаза. Я хотел, чтобы ты поскорее ушла, чтобы забыть и больше никогда не вспоминать.

– Извини, – сказал я. – Почему-то не всегда, если очень хочешь, получается так, как ты хочешь.

– Извини, – ответила ты. – Я тоже про это и так же думаю. Ты куда выбрасываешь свой мусор?

– Какой мусор? – не понял я.

– Который тебе никогда-никогда не пригодится.

– Я его просто не приношу, чтобы потом не заниматься бесполезными делами.

– Тогда ради меня сделай одно бесполезное дело – выброси мою вуаль и подальше.

Ты сняла ее и протянула мне.

Если мы одевались мучительно долго, то разделись быстро и незаметно. Точнее, на пол падало то, что мешало. Оказывается, чувства с порядком совсем не дружат. Мы растеряли не только свои вещи, но и себя. Я догадывался, что такое может произойти с каждым, но не верил, что этим счастливчиком стану я.

Теперь я тебя целовал не для того, чтобы понравиться, а потому что боялся, что не успею подарить тебе все, чего ты достойна. Ты перестала терпеть, ты перестала ждать, ты просто стала той, о которой я мечтал. Твои пальцы судорожно играли дикие мелодии, а я с тупой настойчивостью подставлял и подставлял свое тело твоим впивающимся ногтям. Твои руки были моими, а мои глаза растворялись в твоих. Обнять, прижаться и не разлучаться. Я понимал, что жить надо так, чтобы слышать каждый удар близкого тебе сердца, иначе твое собственное без другого остановится навсегда. Пусть мое завтра никогда не наступит. Думаю, что для меня оно уже никогда не кончится. Я понял, о чем пела мне кошка, но эту тайну я вам не расскажу.

Я опять один

Почему звезды живут так далеко? Почему я никогда не могу долететь до них? Почему они сгорают, не долетев до земли, хотя я готов распахнуть для них ладони? Почему они так высоки? Почему они так ярки только ночью? Почему они так малы, а их свет доходит до меня? Почему никто никогда не держал в руках ни одной звезды? Почему они живут вечно, а я – одно мгновение? Почему я не могу долететь до них, а они не могут прилететь ко мне? Почему, когда я думаю о них, они совсем не думают обо мне? Почему, если они даже думают обо мне, я этого не знаю?

Но я знаю, что я стану сильным и смогу решить эту звездную задачу. И тогда темноту завораживающего бархата процарапает ослепительный свет моей звезды. Я распахну ей ладони, и она, уютно спрятавшись в них, щекоча прядями света мои пальцы, скажет: «Как долго я летела. Как долго я тебя ждала.»

А я спрошу: «Зачем же ты упала? Почему ты уже не звезда? Почему я никогда больше не увижу тебя? Почему я опять один?»