Читать книгу "Паутина любви"

Останься

Останься. Не уходи. За тупым и гулким звуком захлопнувшейся двери останутся только бесполезные и болезненные воспоминания. А воспоминания – валюта прошедшего времени. С нею можно попасть в государство будущего, но там она будет не нужна. После нашей встречи я не хочу находить – я хочу не терять. Тепла никогда не бывает много, но часто бывает, что не хватило того, о чем мечтал.

Останься. Не уходи. С тобою жажду других, уже бесполезных мечтаний я утолю молитвою верности. Собственным языком спаяю снег твоего входящего следа, чтобы твой выходящий шаг забыл дорогу. И две замерзшие золотые шишки звоном бубенцов будут напоминать нам о прошедшей мечте, которой можно уже будет сорить, как легкой шелухой разгрызенных семечек.

Останься. Не уходи. Мне без тебя снег не может быть белым. А с тобою ночь догоревшими углями не сможет замазать всю белизну, ведь завтра снова будет утро в дорогих сережках на заснувших ветвях. И перед тобой, перед твоей утренней белоснежностью я буду вновь исповедоваться, потому что Мадонна второй раз не придет. И я второй раз не прозрею.

Не уходи. Останься. Но ты не уйдешь и не останешься. Потому что ты еще не пришла.

Пластилиновый человек

До тебя я думал, что любить – это очень просто, а после тебя я понимаю, что я никогда не научусь любить. Просто бывает тому, кто ничего не знает, а еще проще тому, кто ничего не понимает. Но почему-то я до сих пор ничего не понимаю, но легче мне не стало.

Я думал, что стоит стать пластилиновым человеком, и исчезнут противоречия, и наша близость будет неразрывной необходимостью.

Когда ты рядом, желанию нет берегов, когда тебя нет – жизнь становится похожа на случайную осеннюю лужу.

Я очень хочу тебя поцеловать. Горячие губы не стынут на морозе. И слова становятся реальными, когда они обернуты в ватную вязь жаркого дыхания. Я говорю тебе про любовь искренне, но мне кажется, что мои слова всё равно ненастоящие. Потому что я чувствую гораздо больше и сильнее, чем получается сказать. Поэтому ты не слышишь и не понимаешь.

Добежать, доехать, долететь до тебя по твоему звонку оказывается легче, чем преодолеть расстояние смотрящих друг в друга глаз.

Я всегда хочу. Хочу тебе понравиться, хочу исполнять твои желания, хочу как можно дольше не уходить от тебя, а рядом хочу быть настолько близко, чтобы наша кожа тут же замерзала от разъединившего нас холодного воздуха. Я ХОЧУ ТЕБЯ, но опять это неверно, потому что всё сказанное сразу же становится далекой пародией на то, что хотел бы произнести. Хочу не то, что хочу я, а то, что хочешь ты.

Я – пластилиновый человек. Мне всё время хочется слепить себя под тебя. Мне кажется, что ты готова меня поцеловать, но я выше тебя, поэтому мне хочется стать одного роста с тобой. Если ты замолчала, то мне кажется, что надо бежать в школу ораторов.

Мне хочется быть не только рядом с тобой, мне хочется стать тобой: думать, как ты, смотреть на мир твоими глазами. Не быть угрюмым статистом на празднике твоей жизни, а самому забивать гвозди в преследующую неуверенность своих сомнений.

Я – пластилиновый человек, потому что не смогу, не смогу жить без тебя. Я стану такого же роста, как ты, я увижу мир твоими глазами, мои руки станут обнимать тебя, только когда ты этого захочешь. Я смогу принять все образы, о которых ты мечтаешь, – пластилин, как глина, может стать всем, чего хотят руки. Ты сможешь лепить из пластилина не только клоунов. Тогда ничего, ничего не сможет случиться, что бы нарушило твоего равновесия. А равновесие – это зыбкая граница между тем, что ты хочешь, и тем, что нельзя.

И тогда, я знаю, в тишине опосредованного равнодушия ты сомнешь в руке весь мой мягкий и доступный образ, которым я хотел так долго покорять тебя, и на засохшем комке выброшенного пластилина останутся только отпечатки так и не исполнившихся желаний.

Ветер любви

Она вошла в мою жизнь с первыми лучами теперь никогда не заходящего солнца. В то утро, когда не только день, но и природа начинает просыпаться. В утренней свежести еще склеенных нераскрывшихся листов нет той трогательной наивности, на лазурном выпуклом боку голубики, покрытой дыханием тумана, нет столько целомудрия, сколько было в ней.

Она знала, что мир существует в ней и для нее. Скрипучие и вздыхающие дверцы автобусов и трамваев услужливо раскрывались перед ней, приглашая в темноту замкнутого пространства с немытыми стеклами. Но легкая невесомая походка несла ее вперед.

Оглянуться, значит, остановиться, а остановиться, значит, повториться. Ветер никогда не останавливается и никогда не устает. С этой невесомостью ветра она несла то волшебное таинство радости, о котором многие много говорят, а остальные об этом только мечтают.

Как часть наступающего дня, она вошла в меня, и я осознал глубину хаоса моего существования. Завтрашние заботы и неудовлетворенность вчерашнего дня, даже переживания того, что никогда не случится, сладкой паутиной опутывали меня. Так опавший лист прилипает к плачущему стеклу, надеясь, что никогда не долетит до земли.

Я думал, что бессмысленность имеет право на свое существование во мне. Но я ошибался, потому что настоящая бессмысленность не претендует ни на какое право. Легкость и полет – это не только не беззаботность, как я раньше предполагал, а полет, полный невероятного желания любить. Ты не думала о себе, значит, ты не думала о земле. Можно и надо быть счастливым без причины. Вместе с тобой я стал той частицей ветра, которая может дарить, отдавать безвозмездно, не наслаждаясь своей бескорыстностью.

До тебя я не знал, что любовь бывает везде. А теперь я знаю, что нет меня без любви. И день не заканчивается ночью. Потому что и день, и ночь созданы для любви. Деревья вновь, упершись корнями, готовы были дарить изумрудную зелень листов, которая, кончаясь, вновь продолжалась из года в год.

Тигр

Ко мне пришел Тигр. Это был хищник из хищников. Зеленые в постоянном непостоянстве глаза, уверенность в собственной исключительности и силе, аристократичность меха, даже желтизна острых клыков, делавшая его неотразимым, – всё это вселило в меня такой волнующий трепет, что я перестала принадлежать себе, я превратилась во что-то выгнутое и летящее, как раздутый порывом ветра парус, старающийся оторваться от мачты, от корабля и наконец обрести свободу. Такого полета и изящности я не испытывала никогда.

Тигр посмотрел в мою сторону, облизнулся по привычке и ушел.

Исчез ветер. И парус превратился в старую, сморщенную тряпицу. Я до сих пор боюсь всех Тигров. Но как хорошо, что они есть.

Про осень

Прости меня, я опять не заметил прихода осени. Она опять забыла предупредить меня, что вдруг нагрянет и наденет пыльный желтый парик, но только не от мороза, а только до первого мороза. А мне казалось, что никогда, никогда не охрипнет петух на июньской заре, никогда не захлебнется ревностным лаем встречающая меня собака, никогда гудок последней электрички не станет сигналом обрыва наших отношений. У нас случилось всё, о чем я боялся мечтать. А теперь просто говорю тебе спасибо за всё, что знаем только мы вдвоем, спасибо за то, что теперь есть, что вспоминать.

Весной не хочется грешить, весной просто об этом не думаешь. Весной некогда думать, а осенью – почему-то уже не хочется. Из твоего стакана, столкнувшегося с моим, выплеснулась надежда, а из моего – осторожность. Ты ждала, а я себе не верил.

Я знаю, что для себя никогда я не был праведным. Я знаю, что когда занесет листьями, а потом снегом венозную от корней тропу нашего общения, я не перестану восхищаться тобой. Только тебе и для тебя я раскрою ладонь с бьющимся своим сердцем. Только мне дано услышать пароль тех слов, которые смогут растопить шлагбаум сугроба на тропинке. Чтобы я смог снова вернуться, а не исступленно мечтать. Не прижать тебя к своей сквозной, навылет, в груди дыре, а обнять и сказать, чтобы ты никогда больше не уходила.

Я жевал безвкусный, сводящий челюсти холодный снег, я смог пережить эту зиму, но это не значит, что я готов притворяться, что анальгин хрустящей сосульки сможет остудить ту боль, которую очень горячо носить в себе.

И когда я протопчу тропинку к тебе, после моих следов не останется больше снега, потому что живу я горячо и сгоряча. И теперь я понимаю, что живу не для себя, а ради еще одной твоей улыбки, ради долгого горячего дыхания в замерзшую шею.

Чтобы жить дальше, надо понять, достоин ли ты этого будущего. Я не знал, что не радость бытия рождает понимание, понимание рождает радость собственного существования. И сгоряча я больше не буду слышать ни звук последних электричек, ни лай ревнивой собаки, а обниму тебя так, что тебе будет стыдно выйти на улицу от своей и моей обнаженности, от нашего доисторического родства. И ты захочешь спрятаться за отвороты моей больше не сомневающейся души. Прости меня, что я так долго шел к тебе.

Виньетка морозного узора

Я смотрел в окно, а оно смотрело на меня виньеткой морозного узора. Я склонялся над этим кружевом и долго изучал его тайнопись. Линии были ясны, четки и извилисты. Но я знал, что если прикоснуться своим дыханием к стеклу, то на стекле расплавится всё, что написано морозом без меня, но для меня. Люди рождаются не для того, чтобы умереть, а для того, чтобы жить.

От близкого и взволнованного дыхания через неровное отверстие согретого стекла можно увидеть темноту и одиночество сегодняшнего вечера. Но я не знал, что настоящий узор не тот, который пишет белым пером на черном фоне, а тот – за которым нет черноты. И если долго смотреть в темную дыру, избавленную от прикосновения мороза, то всегда увидишь только вопрос собственных грустных глаз. У темноты бесполезно спрашивать ответ, так же как невинному свету задавать вопрос о своем будущем. В темноте бывает много желаний и искушений, а при свете – не меньше разочарований. Тебе никто не ответит, пока ты сам не захочешь увидеть.

Но я знаю, что можно прикоснуться горячим дыханием к холодному стеклу, и неровное отверстие с расплавленными краями завтра всё равно наполнится потусторонним светом, который ты ждал бесконечно длящуюся ночь. И извилистые линии твоей руки уже будут написаны белым по белому, а не по черному. И наконец пугающая с той стороны стекла темнота превратится в долгожданную радость неосознанных и неразрешимых в прошлом мучений. И я смогу целовать узор твоих ладоней, не оставляя лохмотья кожи недоцелованых губ на холодном глянце равнодушного стекла. И одиночество твоих линий сольется с желанием моих уже не одиноких губ.

Только ты

Ты можешь уйти. Ты можешь обо мне не вспоминать, но я знаю, что всё равно меня не забудешь. Не потому что я лучший из всех тех, кто был рядом с тобой, а потому что я не могу забыть, и до сих пор не устал по-детски восхищаться только тобой.

Не я придумал любовь, да и я никогда не умел любить. Но всё равно не хочу, не хочу другой жизни, той жизни, которая бы, не дай Бог, не соприкоснулась с твоей.

Если бы ты знала, сколько раз с тобой хотел расстаться, сколько раз уходил от тебя, но опять и опять возвращался, потому что без тебя спокойно, но без тебя невыносимо.

С тобой мне всегда трудно, с тобой мне всегда всё непонятно, но без тебя мне всегда тебя не хватает. Ведь можно захлебнуться воздухом, а можно на одном глотке прожить всю жизнь. Не хотел бы всех пыток переживаний, но ради понимания сжатых рук и закрытых глаз – я готов снова и снова ждать. Я готов не бояться снова вернуться к тебе.

Любовь почему-то никогда не торопится и не спешит. Она всегда проверяет какие-то чувства. Я знаю, что нам здесь мелко утонуть. И когда ты всё поймешь, то состояние невесомости станет наконец счастливой эпидемией не только для наших тел, но и для тех, кто вдруг окажется с нами рядом.

Мы не долетели друг до друга

Когда мы ехали в метро, то подземелья для нас было мало. Если бы оказались на воле, то все равно улицы были бы кривы, а небо бы давило. Так всегда происходило, когда мы прощались.

В свою тесноту метро не могло вместить ту нежность, с которой мы прижимались друг другу. Наверное, на нас смотрели, наверное, нас осуждали, но мы не могли поступить иначе. Ты прижалась ко мне так, словно это была наша последняя встреча. И чем ближе подъезжал поезд к остановке расставания, тем сильнее ты сжимала мою руку. Я заметил, что звук твоих прикосновений бывает разный: при встрече его можно терпеть, при расставании он невыносим. Мы так и не привыкли к тому, что пора уже было повзрослеть и забыть боль разлуки. Мы так и не привыкли, что этот болезненный ритуальный танец движений обязательно следует за нашей встречей.

Мне нравится быть околдованным тобой. Ведь одни для потери рассудка пьют, другие колются, а мне надо просто встретиться с тобой. Ты – мой наркотик. Но только мой. Раз в год, а иногда и реже, ты разрешаешь увидеть себя. Праздники не должны баловать, иначе они перестанут существовать. Так почему же, почему ты каждый раз уходишь?

Кто ищет в любви лекарство, тот ошибается. Потому что любовь —это отрава. Но я люблю этот наркотик. Просто я люблю тебя. Мне кажется это случилось, до того как ты родилась. Если бы ты не приходила ко мне, то солнце вставало бы не стой стороны, а деревья росли бы наоборот, а песок на море был бы мертвым, просто бы люди разучились целоваться.

Господи, будь строг ко мне в будущем и прошедшее не забудь, но разреши один раз в год, без всякого разрешения увидеть ее еще раз.

Но я был, как всегда одинок. Почему от Него никогда нет, совета, а кара приходит незамедлительно. Почему, когда я люблю, сразу становлюсь виноватым? Но для Него ответы очевидны, так же, как естественны наказания. Мне у Него всегда хочется спросить: любил ли он, любовь – наказание или радость? А если радость, то почему мы за нее должны расплачиваться болью?

Если у меня спросят: люблю ли я тебя, то честно скажу: не знаю. Мы не проходили в школе, в институте, что такое любовь. Я могу ответить, что, когда я тебя жду, то все женщины становятся похожими на тебя. Каждую я сравниваю с тобой, и если она похожа, то я ее обязательно раздеваю, и в этой похожей я люблю все.

У тебя своя семья. Обычно ты мне звонишь тогда, когда старые и добрые номера остаются без ответа. Знаю, что тогда мы встретимся, и ты мне будешь долго говорить, а я буду внимательно слушать.

Мы сидели друг напротив друга. Белая накрахмаленная скатерть, как ледяные торосы, пролегла между нами. Всего один метр, стоит мне наклониться, и я достану твою руку, поцелую тебя в шею, и твоя теплота станет моею. Но белые торосы скатерти пролегли между нами. Я так долго ждал нашей встречи, чтобы оставаться приличным. Как же я хочу тебя. Для меня нет изъянов в твоем теле, и пока ты говоришь, я продолжаю целовать то, что срыто от всех и навсегда.

Но я это видел всего один лишь раз. В тот раз ты пригласила меня к себе. Мы не спали всю ночь. Вру. Ночь не смогла заснуть. Твой июньский сад любопытными ветками все время пытался залезть к нам и подсмотреть. Мне тогда было разрешено все: смотреть не тебя, обнимать, целовать и снова смотреть. Только у меня времени не хватило ни на что. Как я бездарно провел единственную ночь в своей жизни. Обнаженная ты все время пыталась со мной поговорить, а я тебя тащил обратно в постель. Ты не прятала свою грудь и не стыдилась своих слез, а я не мог удержать себя. Тогда волокардин принимали сердечники, а остальные просто кусали сухую материю простыни, а мы ритмично между двумя глотками сухого вина опять бежали в постель.

К нам тогда все были внимательны: и широко раскрытые глаза нависающих шкафов, и подпотолковая синь, и тишина замеревшего сада. После постели пятки сначала прилипали к полу, а потом на кухне мы перекручивали ноги и пили вино. После глотка всегда на твоих губах оставался красный ободок. Я вставал на колени и целовал тебя до тех пор, пока ты снова не делала новый глоток. Самое вкусное вино которое, когда-нибудь я пробовал – это вино с твоих губ. Когда я слизывал эти капли, пахнущие тобой, ты прижала мою голову. И мир перестал быть миром. В нем остались только ты и я. Только твоя грудь мешала, нет, она предупреждала, но я не смог удержаться и был вероломен. Я просто смял острые копья сосков. Чем больнее они вонзались в мое тело, тем сильнее я хотел, чтобы принадлежала мне. И вино с губ было на всем твоем теле. Потому что я не мог удержаться. Бледная фарфоровая фигура в июньском сумраке мне тогда, казалось, сделана для меня одного. Изящность твоих рук, плотность твоей груди, густота твоих теплых волос, своенравный изгиб шеи, – тогда все это было моим и для меня. В жизни встречаются сокровища, а реже попадаются обладатели этих сокровищ. А мне досталось и то и другое. И я тебя обнимал и целовал быстро, отрывисто и бездумно: куда я мог дотянуться губами. Ты не понимала, почему так много надо целоваться. И снова тебя вел в сердитую от морщинок постель. И каждый раз я просил, не знаю, какого бога, чтобы этот раз не был последним. После тебя любые ноги женщины я сравниваю с твоими, но любой вздох, он не твой. И сердце под грудью бьется не так, как мне надо. Для меня сердце чужой женщины не настоящее. Я, как врач, его послушать могу, что-то посоветовать могу, но услышать его не могу. В сердце любимой женщины всегда существует трагизм набата, если она тебя любит, то ни за что не захочет отпустить. Она никогда не признается в этом, но сердце не сможет солгать. Когда твое сердце было уж очень откровенным, мне приходилось наваливаться на тебя. Но у меня тоже было сердце. И тогда они молотили друг в друга. А старый диван скрипел и ругался скрипучими пружинами.

Я ту единственную ночь помню насквозь. В меня пронзительно врезалось все: стул, стол, вино и принцесса. В сумраке просыпающегося дня твоя рука поднимала бокал с красным вином, ты говорила мне о сложностях семейной жизни, а я почти не слушал. Потому что красота могла пойти мимо, а я не хотел быть обделенным судьбой. Я помню. Помню тебя обнаженную, помню сопротивление твоей груди, помню, когда ты говорила, что только не это. Знаю, что ты не хотела всего, что с нами случайно это случилось. И с тех пор мы встречаемся для того, чтобы ты забыла, что произошло, а я для того, чтобы это не забыть никогда, чтобы снова такое со мной случилось. Если бы ты знала, что я мечтаю о том, чтобы это все повторилось хотя бы один раз. Каждое мгновение моей жизни отравлено воспоминанием о тебе. А следующее мгновение не может представить жизнь без тебя.

Пусти, пожалуйста, меня в свою ночь еще один раз. А на самом деле, я хочу, чтобы наша ночь никогда не кончалась ни для меня, ни для тебя. Чтобы мы не приходили друг к другу, а просто никогда не расставались. Но я молча прошу тебя об этом. Пожалуйста, услышь меня. А я буду ждать.

Мечта

Я знаю, что коврик возле твоей двери совсем забыл подошвы моих ботинок. Я знаю, что моя фотография затерялась в стопке пожелтевших газет. Я знаю, что ты мечтаешь еще раз мучиться, ругаться и не спать всю ночь, чтобы терпеть мой восторг. Я знаю, что никто тебя, завернутую в простыню, больше не выкрадывал из дома, чтобы потом до утра просить прощения. Не отмаливал грехи, чтобы потом похитить снова. Я знаю, что ни у кого больше так бешено не стучало сердце перед твоей квартирой, от чего ты испуганно открывала дверь и просила его стучать потише, чтобы не разбудить соседей. Я знаю, что тебе, в простыне и без простыни, я не успел сказать того, что теперь не могу носить в себе.

Я верю, что ржавый ключ, так долго валявшийся без дела, снова откроет знакомую дверь. Беспричинный набат моего неугомонного сердца снова напугает тебя. И меня снова укутает мир теплоты и долгожданного уюта. И два полумесяца обнаженных рук весь вечер не будут выпускать меня из своих полукружий. А я буду добровольным счастливым пленником, мечтающим только о таком бесконечном пленении.

И будут только тихие слова и бесконечный шепот горячих губ. И снова вернется потерянное лето, надолго заблудившееся в холоде непонятных отношений. И последний шаг будет в твою комнату, а не обратно. И пусть этот след покроется вековой пылью и ее целостность не нарушит резкость обратного следа, потому что ботинки я выброшу сразу.

Осень плакала дождями

Тяжесть осенних облаков заблудилась в бесконечности голубизны неба и повисла над желтыми кленами угрюмой нерешительностью. Промокшие шаги всё время тосковали об уюте домашних тапочек, и пористая кожа асфальта спряталась под желтыми звездами опавших листьев. Я знаю, что твой приход в мою жизнь был так же неотвратим, как вступление осени в уютную зелень лета.

По кожуре опавших листьев неслышно и незаметно ты вошла в мою жизнь, и мне стало понятно, что, когда тебя рядом нет, мне тебя не хватает. Осень раздела не только деревья, и я увидел ослепительную красоту твоего тела. Существует много болезней, но я стал болен тобой и совсем не хочу от этого лечиться. Я рад вирусу появления тебя в моей жизни и сломанным сапогам, как пьяным охранникам, у закрывшейся за нами двери.

Осень плакала дождями. Сорила отслужившими листьями. Но это всё было за окном. А для нас не было пронзительности преддверия зимы, потому что над нами всегда было ватное одеяло. Но, когда одеяло скучало на полу, всё равно было жарко. Весна наступила не потому, что прошла зима, а потому что слишком жарко было нам. И из нашей квартиры на улицу вышло весеннее тепло. И тебе опять пригодились запылившиеся сапоги, заскучавшие у заржавевшей двери.

Но я знаю, что после лета всё равно наступит осень. И тогда опять я услышу знакомый стук твоих каблуков и попрошу, чтобы сапоги снова всю зиму сторожили паутину закрытой двери.