Текст книги "Всё как у людей"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vse-kak-u-lyudey-219690.jpg)
Автор книги: Шамиль Идиатуллин
Жанр: Социальная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава пятая
Дом детских организаций
Женя сутуло брела по тротуару к дому. Изменить походку оказалось удивительно просто. Сперва немножко ныли суставы таза, но после того как Женя постучала по ним всунутыми в карманы толстовки кулаками, нытье ослабло, а затем и вовсе исчезло. Ноги ступали иначе, носком вперед, а не в сторону, а бедра как будто стали поуже. Совсем у меня крышак едет, подумала Женя и отодвинула это наблюдение как незначимое.
Ее обогнал черный микроавтобус. Такой же, как тот, что гнался за ней полчаса и полжизни. Не тот – не потому, что номер другой, просто не тот, движок поизношенней и шаровая опора справа пришептывает, – но точно такой же. Обогнал и свернул во двор Жени.
Понятно.
Пыхов сказал:
– Квартиру сразу проверьте, если следов нет, ждите. Только незаметно где-нибудь встаньте, образец же не дебил. Пока ехали, ничего не засекли? Ну, я не знаю, любое подозрительное. В мужика не в мужика, но способности к маскировке мы исключать не можем. Видели же, что в магазине творила.
Он повернулся к Овчаренко, слушая трубку, и показал, что Трофимов на Точке Одиннадцать. То же отсигналил с заднего сиденья Юсупов, кто его спрашивал еще. Впрочем, протокол в Юсупова вбит сильнее соображений здравого смысла, пусть.
– Стрелять сразу, да, при первом визуальном контакте. Только не в голову. Потом сразу эвакуация, и, подчеркиваю, нежно, как живую, даже если никаких признаков жизни. Если дергается, код двадцать девять. Как?
Он включил громкую связь. Трофимов терпеливо повторил:
– Если на линии огня гражданские и вообще посторонние или там просто свидетели – бережемся или выполняем задачу?
«По обстоятельствам», хотел сказать Пыхов, но, глянув на Овчаренко, приблизил телефон к нему.
– Выполняйте, – сказал Овчаренко и отвернулся к окну.
Микроавтобус въехал на Точку Шесть.
Женя пробыла в соседнем дворе десять минут. Сидеть или стоять просто так значило быть заметной, поэтому она, не особенно торопясь, перетащила от какого-то подъезда к мусорке стопку коробок из-под еды, сложенных рядом со слишком мелкой для такого объема урной.
Микроавтобус обратно так и не проехал.
Из подъезда вышла бабка в халате, одной рукой придерживая шебутного мальчика лет пяти, другой – трехколесный велосипед с очень широкими шинами. Шины пытались уехать в одну сторону, мальчик рвался в другую. Тем не менее Женю бабка заметила и прошипела что-то насчет молодежи, которая накидывает горы мусора у подъезда, а прибирает за собой только вечером, а людям весь день мимо грязи ходить.
Женя потупилась, виновато улыбнувшись и постаравшись не пробормотать, что к поискам медвежьей лежки в летнее время следует относиться с особой осторожностью.
Бабка проволокла свою ношу к асфальтированным дорожкам в середке двора, там воссоединила мальчика с велосипедом и отправила на ближнюю орбиту, а сама присоседилась к паре бабок, пасших внучат помладше, и принялась оживленно что-то осуждать. Наверное, молодежь, грязь и ходящих мимо людей.
Женя подхватила последнюю картонную стопу и очень неторопливо пошла к мусорке. Перед глазами возникла девочка в желтом. Девочка отъехала в сторону, скверно нарисованный на стене за ее спиной Чебурашка стал виден четче, быстро несколько раз поменял форму ручек-ножек и побледнел, чтобы наглядней стала стена вокруг – оттенок краски, высота потолка, плинтус, закрашенный поверху выключатель. Женя положила мусор в контейнер для перерабатываемых отходов и замерла, нахохлившись. Перед глазами мелькали стены, выключатели, артикулы краски, утвержденные проекты образовательных и лечебных учреждений, лоты торгов на поставку товаров для муниципальных и федеральных ведомств.
– Рома, далеко не уезжай! – крикнула бабка внуку.
Рома не обратил на ее слова внимания, как бабка и ее собеседницы не обращали внимания на свечение кармана бабкиного халата: экран ее телефона, на котором мелькали типовые проекты зданий, перечни поставок для госнужд и галереи выключателей, просвечивал сквозь голубые цветочки на тонком ситце.
Последней на экране загорелась панорама «Яндекс. Карт» с трехэтажным зданием неласково казенного вида. Кадр заполнила табличка «Муниципальное учреждение “Дом детских организаций”», и карман погас. Батарейка телефона иссякла: бабка, по всему, не пользовалась интернетом совсем, потому заряжала аппарат нечасто.
Женя моргнула и на миг активировала телефон в кармане бабкиной подружки. У той модель была постарее и помедленнее, но навигацию построить позволила.
Женя, сунув руки в карманы, послушала происходящее вокруг и убедилась, что микроавтобус по-прежнему стоит в ее дворе за трансформаторной будкой и что аудиосистема в салоне по-прежнему воспроизводит с водительского смартфона подкаст про медвежью охоту. Женя поправила плечом капюшон и пошла со двора, бормоча: «Если стреляешь – стреляй наверняка, потому что убежать от раненого медведя уже не успеешь».
– Вы помните, что служба контроля активно и последовательно выступала за ликвидацию последнего опытного образца, – сказал Пыхов веско.
Никитин заворочался на месте, явно собираясь резко, как всегда, возразить, но сил у него не нашлось, и он, обозначив взмах рукой, застыл бледным лицом в экран. Овчаренко уставился на него, двинул челюстью и вывел на общий экран данные прицепленного к Никитину диагноста. Никитин показал, что возмущен, но и теперь говорить ничего не стал.
– Сергей Викторович, если в больнице вас не удержать, вы лягте хотя бы, что ли, – предложил Рыбаков, на удивление внимательно рассмотревший показания. – Вы нам живой полезней.
Никитин мотнул головой, не отрываясь от той части экрана, на которой застыла фотография образца в исходном варианте. Она снова развернулась во всю высоту, и Пыхов продолжил:
– Мы настаивали на ликвидации по завершении предусмотренного комплекса испытаний. Нас не послушали, образец подвергся трансформации и новым, принципиально иным и не предусмотренным никакими программами испытаниям. Результаты всем известны.
На экране появился образец-два – первый его снимок из дела, где он еще щекастый, по-смешному свирепый и в желтом платье, на покупку и доставку которого с карточки Рыбакова, как позже выяснилось, ушла треть оклада. Оклад составлял лишь часть зарплаты, но все равно был немаленьким. Пыхову бы хватило на полгодика. Впрочем, ему и стоимости платья на полгодика хватило бы. И если бы у него стырили такие деньги, он бы стырившего лично пропустил через шредер.
– Наши рекомендации были проигнорированы даже после появления образца неустановленной природы, неофициально называемого Лилит, – сказал Пыхов, глядя на окошко с Рыбаковым и зная, что Овчаренко смотрит туда же.
Рыбаков улыбнулся. Никитин вздохнул, но снова отмолчался. Пыхов продолжил, глядя на изображение образца-один в его нынешнем виде:
– Вместо ликвидации последнего опытного образца, то есть Артема-три, и активизации исследований образца-два, то есть Лилит, был, как известно, реализован паллиативный вариант. Образец-два мы, значит, просто наблюдаем без фанатизма, будто он обычная девочка, а не… Неизвестно что. А образец-один вместо нормальной ликвидации прошел теперь уже полную гендерную, а с нею, понятно, психофизиологическую трансформацию и был назначен пассивным социальным модулем в программе стабилизации внутренних взаимоотношений в трудовых коллективах.
Он помолчал с самым ироническим видом и закончил:
– Микроскопом орехи. Сегодня нас, службу контроля, спешно направили выполнять нашу же рекомендацию. Образец сбежал, накуролесил, надо зачистить, все понятно. Короче, мы отзываем нашу рекомендацию.
Конференция зашумела и зафонила так, будто участников была сотня, а не десяток – при том что ни контроль, ни Рыбаков не шумели. Ждали.
Пыхов кивнул Юсупову. Тот заговорил, слишком быстро, как всегда, меняя слайды:
– У образца сегодня третий день работы в роли лохушки в сдержанно недружелюбном коллективе. Этап без харассмента и буллинга, просто легкий шейминг на тему низкой компетентности с постепенной подгрузкой личных выпадов про внешность, возраст, семейный статус и так далее – все в рамках договора с Центром трудовых и социальных отношений. Базовая программа работала без сбоев, хотя были отмечены как всплески творческой активности, не укладывающиеся в наложенный интеллектуально-психологический профиль, так и выбросы… Короче, фантомные боли.
Кивнули все, кроме Никитина, который, что характерно, и тут не полез в спор. Юсупов продолжил:
– При этом образец не ставил под сомнение ни свою личность, ни достоверность легенды. В четырнадцать тридцать пять образец был штатно пропатчен, после чего случился известный всем инцидент.
На сей раз Никитин явно собрался что-то сказать в оправдание – то ли свое, то ли образца. Рыбаков жестом велел ему не встревать. Никитин шумно распаковал и проглотил пару таблеток. Юсупов вещал дальше:
– Анализ патча выявил несколько мусорных строк, отсылающих к стертым логам и кластерам неактивной памяти образца. Похоже, стерты они были не до конца, а удар при падении и сопутствующие повреждения не только активировали вольный переход образца в спецрежимы, включая боевой, но и перестроили память. Это подозрительно и досадно, но…
– Товарищи, а мы не хотим понять, откуда мусор в патче? – спросил Никитин.
– Очень хотим, – заверил Пыхов. – Но потом. Сейчас важнее другое.
– Что может быть важнее…
Юсупов оборвал его:
– Он учится бессмертию.
Рыбаков уронил, воспроизводя интонацию Овчаренко просто абсолютно:
– Так.
Юсупов, испуганно ухмыльнувшись, сказал, тыча в экран:
– Образец уже продемонстрировал уникальные возможности регенерации и заживления биотканей. В него такие возможности не то что не закладывались – их не существует просто, возможностей таких. Человечество про них, во всяком случае, не знает. Вот видите, он дыру в животе себе заращивает за двенадцать минут. Это реплика мышечной и соединительной ткани, конечно, но она полный аналог нашей. Это переворот в медицине, экономике, военном деле. В глобальных раскладах. Это другой вообще мир.
– В одной отдельно взятой стальной башке, – медленно сказал Рыбаков, повел глазами по экрану с окошками собравшихся и спросил: – И где эта башка?
Овчаренко кивнул, Юсупов проверил другое окно и вывел его в общий доступ.
– Вот.
На экране появилась улица перед Точкой Шесть. Как обычно, пустынная, лишь разок шумно проскочила машина, шевельнув листву на заслоняющем край кадра дереве.
– Это где? – нервно спросил Рыбаков.
– Угол склада, – сказал Пыхов.
От угла отслоилась мешковато одетая фигура и ссутуленно, но быстро зашагала на камеру. На образец она походила весьма отдаленно.
– Она третью походку вспомнила, – сказал Никитин с неуместным восторгом. – «Правильный пацанчик», это же с позапрошлого года, стерли давно.
– Вот так стерли, – сказал Пыхов вполголоса.
– Как бы образец сам не устроил сейчас переворот в глобальных раскладах, – сказал Рыбаков.
– Геннадий Алексеевич, все под контролем будет, взять бы только.
– Под контролем, – с кислой улыбкой повторил Рыбаков, водя глазами по экрану. – Убедились сегодня.
– Так, – сказал Овчаренко, вставая.
– Долóжите хоть? – осведомился Рыбаков.
– Геннадий Алексеевич, обижаете, – сказал Пыхов, рассовывая все нужное по карманам. – И отсюда, и с Точки Два, там Чепет уже копытом бьет. Ильдар, включай запись. Вань, все группы сюда, пусть блокируют выходы, как периметр пересечет. Если сквозь нас выйдет, огонь на поражение сразу. И тетки с детьми пусть не вздумают возвращаться, пока команды не будет. Действуй.
Иван кивнул и исчез.
– Не надо на поражение, – начал Никитин.
Рыбаков без труда его перебил:
– А как же глобальные расклады, будущее, бравый новый мир?
– Без нас-то он кому нужен, правильно? – спросил Пыхов, отключился и рванул догонять Овчаренко.
Тот уже быстро, но бесшумно спускался к условленной точке на первом этаже.
Женя решительно прошла через калитку, но двинулась не к главному входу, а через дворик к углу здания, серого и невзрачного, совершенно незнакомого, но каждой скучной плиткой фасада и каждым плохо вымытым окном расталкивающего тоску между грудью и животом – чуть выше заросшей дыры.
Женя прошла мимо игровой площадки, вздрогнув, когда мирно висевшая перекладинка качелей качнулась туда-сюда. Наверное, от порыва ветра, которого Женя, стоявшая у стены, не ощутила.
Почему-то это размеренное движение пустых качелей показалось очень страшным.
Площадка была пустой, как и улица за спиной, двор был пустым, и здание как будто было пустым. Женя не видела никого в окнах, и звуков никаких до нее не доносилось.
Она с удивившей ее саму уверенностью свернула еще за один угол, прошла в арку между двух черных, неприятно пахнущих колонн квадратного сечения, ухватилась за алюминиевую пластину, заменявшую ручку правой из трех одинаково выглядевших дверей, и потянула. Дверь неохотно открылась, еле слышно проскрипев.
Женя подышала и немного успокоилась.
Здание не было заброшенным, как она решила было на последних шагах. Оно явно использовалось, причем для содержания детей, ну или как минимум их кормления. Ощутимо пахло столовой – невкусной сытностью, сгоревшим молоком и немножко хлоркой. Женя невесть откуда знала, что этот запах всегда идет в пакете с гомоном детских голосов или хотя бы отчетливым учительско-воспитательским голосом, под который непременно подложен невнятный шум, неровно играющий от короткой звонкой тишины до откровенного бубнежа. Здесь звук был, но неразборчивый из-за удаленности – видимо, на второй этаж.
Женя притворила дверь, прошла сквозь следующую, открытую и прихваченную веревочкой к крюку в стене, и через темный холл прошагала в коридор, ведший, очевидно, к лестнице. Шум, с некоторым трудом делимый на неразборчивые, но явно детские голоса, стекал оттуда. Сама Женя шума почти не производила: уворованные кроссовки оказались на диво легкими, удобными и беззвучными даже в гулком холле, по которому шелест рукава разлетался в стороны тремя крыльями. В коридоре, впрочем, акустика была другой: каждый шаг отливался не в звук, а в толчок по бетону, спрятанному вообще-то под древний вытертый линолеум. Женя нахмурилась, но темпа не сбавила. Она знала, что цель близка, хоть совсем не понимала, что это за цель, для чего и чем Женя сможет ее поразить.
Размеренности хода не мешали быстрые взгляды вправо-влево, в окна и щели приоткрытых дверей. Вид за окном на сторону, противоположную той, с которой пришла Женя, перекрывало длинное подсобное здание типа гаража на несколько боксов. В щелях дверей висел неподвижный сумрак. Потом гараж кончился, и Женя замерла.
За гаражом был невысокий забор, за ним узкая улица, а дальше – большая спортивная площадка, по которой ходили, бегали и ползали дети разных возрастов, человек десять, в не совсем одинаковых, но однотипных трикотажных костюмах, под присмотром пары взрослых женщин. Явно отсюда, из этого приюта, не лень же было тащиться через дорогу, рассеянно подумала Женя, замерев, оказывается, с отвернутым от окна лицом. Она смотрела на последнюю дверь коридора, ради разнообразия прикрытую и ведущую, судя по длине стены от косяка до угла, в комнату заметно больше тех, что Женя миновала.
«Тикают», – шепнулось в самóм, кажется, слуховом канале так, что стало щекотно и тревожно. Женя поежилась, быстро огляделась, шагнула к двери и рванула на себя покрашенную вместе с фанерой ручку.
Дверь рассталась с косяком не без сопротивления – нечасто ее открывали и закрывали после последней покраски, значит. За дверью были мрак и тишина, не такие, как за приоткрытыми дверьми, а такие, которых Женя привыкла опасаться, – хотя совершенно не помнила когда и почему. Но она вошла внутрь, не тратя времени на воспоминания и раздумья.
Внутри был крупный зал с хаотично расставленными столиками вроде кафешных, только без стульев. Стулья, легкие, пластиковые, вдетые друг в друга, смутно белели несколькими колоннами у левой стены.
Окна глухо зашторены, поэтому мрак, а тишина просто сгущенная оттого, что не было никого здесь несколько недель, если судить по затхлому воздуху и застоявшейся пыли, а также поверить неожиданно проснувшемуся умению отличать застоявшуюся пыль в темной комнате от обыкновенной.
Женя отмахнулась от бестолково взвихрившихся вместе с пылью мыслей и пошла к дальней стене. К Чебурашке.
Глаза привыкли к темноте удивительно быстро и различали рисунок почти в мельчайших подробностях.
Чебурашка был скорее устрашающим, чем милым. Он вправду держал в руке василек и занимал полстены. Значит, Женя вправду фотографировалась, стоя возле этой стены. А девочка вправду была рядом – насупленнее обычного, вцепившаяся в платье, которое она не позволила сменить на принятый здесь трикотажный костюмчик, пахнущая ванильным мороженым, которое никогда не пробовала, но запах которого приняла, как только увидела, с каким удовольствием Женя слопала стаканчик, не садясь на скамейку в парке…
В каком парке, подумала Женя в панике. Какое мороженое. Какая девочка, Аля, а не Лилит, моя девочка, которая…
Она зажмурилась, вцепилась пальцами в стену так, что, кажется, процарапала мохнатую чебурашкину ногу до бетона, и поняла, что сейчас наконец-то вспомнит – снова всё, полностью и сразу, и теперь уже навсегда, не отвлекаясь на посторонние шумы, бессмысленные фразы и чужие голоса, твердящие про часики.
– По́лно вам по свету рыскать, – раздался тот же уже знакомый и совсем чужой голос, и Женю одновременно ошпарило и выморозило диким страхом и разъедающим голову и легкие чувством опасности, ощущаемой как вдох кислоты, и она попыталась в одно движение присесть, прыгнуть в сторону и распахнуть глаза, но не смогла ничего, а кто-то невидимый, могущественный и, значит, страшный продолжил до омерзения знакомым и чужим, как сколопендра, голосом: – Два девять останов, служа страстям и нуждам человека, усните здесь сном силы и покоя, восемнадцать, повиновение.
И Жене стало все равно.
Она так и не открыла глаз, но будто видела на внутренних поверхностях век проекцию того, что происходит в поле зрения и немного за его пределами, – то ли переводя в картинку то, что слышала, чуяла и осязала, то ли как-то еще. В дверном проеме и рядом стояли пятеро, один из тех, что в комнате, при форме и со странного вида автоматом, другой, безоружный, в штатском неофициальном хлопковом, остальные за стеной. Женя, не шевельнувшись, могла бы сосчитать число патронов в их магазинах и пломб в их зубах. Если бы ей не было все равно.
Штатский, включив огромный яркий фонарь, от которого картинка перед глазами Жени дернулась и стала слегка муаровой, неспешно пошел к Жене, говоря на ходу тем самым голосом, будто рапортуя кому-то, невидимому даже особым взором:
– Образец Артем-три, собственность ФГУП «Опытный институт композитных материалов», покинувший участок полевых испытаний в результате инцидента, описанного в рапорте двенадцать-ноль семь-два, обнаружен службой контроля в полном соответствии с прогнозом службы на Точке Шесть, выведен из активного состояния, опасности не представляет.
Шею под левым ухом кольнуло, там стало больно и горячо. У Жени на миг перехватило дыхание, и тут же боль и жар исчезли, а место укола мазнула прохладная салфетка. Ты что делаешь, гад, у меня, может, аллергия на всякие уколы, тем более после операции, тебе отвечать, если шок или что-то еще будет, подумала она все с тем же изумительным равнодушием.
Голос продолжил:
– Для образца Артем-три: в соответствии с основной программой лишаю вас возможности действовать и двигаться без команды, подтвержденной разовым паролем из списка один. Фиолетовый, ноль, четыре, закрой глаза, творец небес. Кивните, если поняли и приняли к исполнению.
Голова Жени неожиданно мотнулась вверх и вниз – она сама не поняла почему. Пустота из выпотрошенного живота шевельнулась и поползла вверх, вызывая тошноту, и вниз, заставляя колени подкоситься и как будто исчезнуть.
– Быстро носилки сюда, – скомандовал хлопковый человек. – Женя, все хорошо. Все кончилось. Теперь спи.
Женя отлепилась от стены и начала медленно валиться в светлую муаровую бездну, перечеркнутую черточками света, красного и зеленого, как человечек на светофоре, и белого, как светящий ей в лицо фонарь, света того и этого, таившихся, оказывается, в ее затененной памяти и расправившихся наконец то ли парашютом, то ли мешком, который встряхивают, прежде чем застелить им офисную корзину для мусора, можно дышать, а вместо парашюта Женю поддергивают, удерживают и ведут сперва туда, потом сюда чьи-то руки и какой-то настил выше пола, ýже пола и неудобнее пола, не дающий соскользнуть на пол и скатиться в светлую бездну, которая теперь плавно перемещается от ног к глазам, которые, в свою очередь, пытаются закатиться к макушке.
Носилки въехали по пандусу в салон автобуса и щелкнули креплением наголовника. Двери, хлопнув, перечеркнули светлую бездну черной крышкой.
Автобус, рыкнув, плавно тронулся.
И в двенадцати километрах от него открыла глаза маленькая щекастая девочка.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?