Текст книги "Принимая во внимание"
![](/books_files/covers/thumbs_240/prinimaya-vo-vnimanie-151401.jpg)
Автор книги: Станислав Рем
Жанр: Современные детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Почему я решил описать в дневнике именно сегодняшний день, а не вчерашний? Или, к примеру, позавчерашний? Не знаю. Просто настроение сегодня какое-то необычное. Хотя нет. Причина в ином.
Сегодня мы, нашей маленькой мужской компанией, ходили в баню. Решили попариться. После выпили по две кружки «Жигулёвского». Настроение приподнялось. Особенно у Мишки. А Александр Олегович, когда возвращались домой, вдруг принялся читать стихи. Как он выразился, «вирши его младости»:
Синь льда, блеск солнца, свежесть снега,
Куёт морозный воздух сталь,
От санок радостного бега
В душе крутится чувств спираль.
Так хорошо! Река – как чудо!
В душе поёт весенний хор:
Аквамариновую груду
Разрубит солнечный топор.
Пока же шестик беспощадный
Лёд режет, точно каравай,
Глотая резкий воздух жадно,
Китаец мчит «тяни-толкай»[13]13
Георгий Мелихов. «Белый Харбин». 1920-е годы.
[Закрыть].
– А что такое «тяни-толкай»? – спросил Мишка.
Дядя Саша ответил, что не знает. А меня заинтересовало другое:
– А чьи стихи?
Воскресный день близился к вечеру, похолодало. Пиво бродило в голове. Стихи казались некоей туманной реальностью.
– Не помню. Одного из наших доморощенных, амурских поэтов, то ли тридцатых годов, то ли сороковых. – Дядя Саша с деланой искренностью выдохнул последние слова, но я-то знал, что он сказал неправду.
Эти строки мне довелось слышать раньше, в Москве. Из уст папы. И, как я помнил, они принадлежали не амурскому поэту. А харбинскому. Дядя Саша преподавал литературу, и уж такие мелочи, как имя поэта, чьи строки ему так нравились, должен был помнить.
Сначала меня охватила обида от того, что он от меня что-то скрывает. Но пока мы шли через загаженную, заваленную мусором Бурхановку, зашли в молочный магазин, отстояли очередь за сметаной и творогом, я поменял и мнение и настроение. В конце концов почему дядя Саша должен мне всё о себе рассказывать? Его жизнь – это его жизнь. И я не имею права в неё вгрызаться со своим любопытством. Если захочет, сам когда-нибудь откроется. А соврал? Так это, скорее всего, своеобразная форма защиты личного, о котором старик не хотел никому говорить. По крайней мере сейчас. Нечто такое живёт в нём постоянно. И, может статься, держит его в этом мире. Каждый из нас имеет своё ТАКОЕ. О котором молчит, потому что ТО его, и только его. И никто не имеет права лезть в душу, тем более, ковыряться в ней. Может, я сейчас пишу нервно, неточно оформляю мысли, но пишу о том, что чувствую. И что почувствовал, когда мы три часа назад возвращались из бани.
Помнится, мы некоторое время шли молча. А потом, в один момент, я не сдержался и спросил:
– Дядя Саша, а вы в Китае бывали?
– С чего это вдруг тебя заинтересовало? – откликнулся он.
– Да так. Всё-таки столько лет живёте на границе. Рядом с Китаем. А что такое «тяни-толкай», не знаете.
– Ну и что? – Александр Олегович в тот миг улыбнулся. – Есть москвичи, которые понятия не имеют, где находится собор Василия Блаженного. И ничего, живут. Для них главное знать, где расположен ГУМ. А стихотворение… Может, автор придумал своё слово. Как Маяковский. Для рифмы. А может, действительно когда-то было нечто такое, что нужно было толкать, вроде санок. Не знаю. В Китае побывать мне не удалось. Когда имелась возможность, случая не выпадало. А теперь нет ни случая, ни возможности.
– Да ладно вам, – вмешался в разговор Мишка. Глаза его блестели: пока мы стояли за молоком, он успел сгонять на автобусе на Высокую, за чекушкой. – Что там, в том Китае, интересного? Посмотришь на тот берег, так с души воротит: и как люди могут так жить? Не жизнь, а выживание. Полная голодуха. В Китае интересно было бы побывать лет, эдак, сто назад. А сейчас… – Мишка махнул рукой.
Мой новый друг газет не читает. Радио слушает только тогда, когда его включаем либо я, либо дядя Саша. А потому, точных сведений о Китае знать не может. Но наблюдательный глаз художника делает безошибочные выводы. По данным, которые проходили через «контору», было известно, что только в прошлом году в нескольких центральных провинциях КНР вымерло от голода и холода около трёх миллионов человек. Правительство Китая тщательно скрывало информацию, а потому данная цифра была приблизительна. Хотя и она шокировала. Странно. Китай – страна с глубокой и интересной историей, и тут такое…
Хотя, с другой стороны, у нас ведь тоже происходило нечто подобное. Стоп! Дальше писать нельзя. Эдак можно до того добраться, что мозги поплывут.
Сегодня решил спать в сенцах. Хоть и холодно, зато сон хороший. Дядя Саша, для таких случаев, специально установил старый, продавленный диван, на котором без толстого матраца спать просто невозможно. Рядом с диваном стоит самодельный стол. За ним я сейчас и сижу. На плечах плед. В правой руке – ручка, в левой – огурец. Странная, но такая приятная комбинация.
Жалею ли я о том, что приехал сюда? Да. Но не потому, что в Москве больше перспектив и возможностей. Просто здесь я чужой.
Благовещенск крайне отличается от столицы. Да и не только от неё. Город живёт равномерной, спокойной жизнью. Здесь не «летят» утром на работу и не несутся со всех ног вечером домой. Из одного конца города в другой на автобусе можно добраться за полчаса. А потому в шесть часов все находятся по домам, в то время как в Москве в этот час только толкутся на остановках. Вечерами на набережной, до которой от моего дома ходьбы минут сорок, собирается чуть ли не вся молодёжь города. По выходным все идут в парк. И разговаривают на Востоке как-то не торопясь, не жуя в спешке слова. Между «привет» и «пока» укладывается длинный диалог, минут на пять, а не как у нас, в лучшем случае три фразы. Здесь практически нет криминала, потому как город пограничный, закрытый. Ночью можно спокойно бродить по тихим улицам, без особой опаски.
Но именно этого, то есть суеты и стремительного течения жизни мне и не хватает. Не могу сказать, будто в Москве я бурно проводил вечера, но чтобы вот так, как здесь… Вечером, если нет дежурства, прихожу домой, и в моём распоряжении только книги хозяина, благо их в изрядном количестве, радио да Мишкины впечатления. Не так уж много. За три недели, что я проживаю в Благовещенске, всё это начинает надоедать.
Я не являюсь поклонником столичной жизни. И на Дальний Восток ехал с определённой целью: как можно глубже изучить жизнь Китая. Находясь если уж не в нём самом, то хотя бы рядом с ним. И где же его, как я считал, можно глубоко изучить, как не на самой границе? Но мне пришлось разочароваться. Благовещенцы знают о Китае столько же, сколько и москвичи. Обыкновенный советский город, хоть и на границе.
Рассчитывал, в управлении накоплю знания по Китаю, работая с перебежчиками, а меня определили в «особый отдел», основная задача которого заключается в надзоре за деятельностью воинских частей и погранотрядов. Бред! Неужели я все пять лет так и буду мотаться с одной заставы на другую, писать рапорты, проверять деятельность «осо», между делом пить водку и жрать рыбу? Разве для этого я окончил Институт востоковедения?
Начинал писать в одном настроении, заканчиваю совсем в ином. Вот что значит результат самокопания. Или, точнее, самоковыряния. Ну да ничего. Я здесь не навечно. Всего на пять лет. А может, не на пять?..»
13 марта 1969 года, 13.22
Тело Василия Трифоновича Иванова, накрытое простынёй, большой глыбой возвышалось на каталке. От него тошнотворно несло формалином. А вот трупного запаха не чувствовалось. Видимо, хранят в холодильнике, подумал Глебский и тут же чертыхнулся: какой холодильник, когда на улице минус двадцать? Вывези в помещение без отопления, и все дела.
Ларионов тем временем натянул резиновые перчатки, поданные ему санитаром, откинул простынь, открыв голое тело бывшего руководителя управления безопасности, и приподнял правую руку покойника.
– Вот, смотрите, ради чего я вас привёз.
Глебский приблизился к полковнику.
Малышев наблюдал с противоположной стороны каталки. Он сразу отметил, как изменились черты лица Иванова. Некогда розовые, полные щёки Василия Трифоновича впали, кожа приобрела характерный землистый цвет, словно тело готовилось к погружению в почву.
Милиционер тем временем держал кисть руки убитого, чуть отстранив её от себя. «Брезгует?» – подумал Андрей Сергеевич, но тут же догадался: Ларионов привлекает его внимание к объекту.
– Посмотрите. – Александр Константинович слегка повернул кисть так, чтобы свет упал именно на то место, которое интересовало следователя. – На безымянном пальце покойного имеется обручальное кольцо. Его убийца не снял.
– Не смог стянуть, – выдвинул предположение Малышев.
Ларионов отрицательно покачал головой:
– Мы тоже так поначалу думали. – Пальцы начальника УВД ухватились за золотой обруч и потянули его. – Однако, как сами видите, кольцо очень даже легко соскальзывает с пальца… Оно не вросло, как это случается с теми, кто носит украшения постоянно, не снимая. А Василий Трифонович частенько ходил без него. Товарищ майор, – Ларионов посмотрел на Малышева, – я так полагаю, вы об этом должны знать.
Майору ничего не оставалось, как утвердительно промолчать.
Глебский повернулся в сторону Александра Константиновича.
– На что намекаете? – Андрей Сергеевич внимательно осмотрел кольцо, отдал его Ларионову.
– На личную жизнь покойного. – Кольцо вернулось на место.
– Он что, погуливал? – догадался Глебский. На этот раз ответа подполковник ждал от Малышева.
Но тот снова предпочёл промолчать.
– И ещё как погуливал! – отозвался вместо майора Ларионов. – Вы к нам из столицы кобеля прислали первостатейного. Кстати, это одна из рабочих версий. Если помните, вторая. Теперь смотрите сюда, – милиционер опустил руку, приподнял голову покойника и принялся сопровождать рассказ жестами. – Видите, гематома. Других кровоподтёков нет. Удар был нанесён один. Теперь смотрите на затылочную часть. Череп проломлен. В результате удара о твёрдую поверхность.
– А если убийц было двое? Или убийца сначала нанёс удар по лицу, а после – твёрдым предметом по затылку? – упорствовал Глебский.
– Исключено! Эксперты в ране не обнаружили никаких следов посторонних предметов, кроме остатков ледяной поверхности асфальта. Да и характер раны говорит о том, что череп был повреждён во время падения. Результат отвратительной работы дворников. Убрали бы вовремя лёд, может, остался жив. – Ларионов накрыл тело простынёй. – Всё говорит о непреднамеренном убийстве. Случайность.
– А ограбление?
– А вот с этим сложнее. Если бы не кольцо, то можно было бы с уверенностью сказать, что всё-таки имела место попытка завладеть ценностями. Иванов, предположим, оказал сопротивление. В результате грабитель применил силу, скажем, для устрашения, да перестарался. Но кольцо – не в тему оно… Вторая версия. Муж-рогоносец. Для Василия Трифоновича вполне подходит. Но в таком случае убийца – полный кретин, – добавил Ларионов. – Одно дело – непреднамеренное. И совсем другое – с целью ограбления. Тянет на максимальный срок, а то и на «вышку».
– Рассчитывал на безнаказанность.
– Может быть… Идём?
– Подождите, – Глебский снова откинул простыню и внимательно осмотрел голову покойного. – Да, действительно гематома только с одной стороны лица. А руки?
– Обморожены. – Ларионов развернул ладони покойного. – Вот, смотрите.
– Я не о том. – Подполковник склонился над телом.
– Если вы об ответном ударе… На костяшках рук нет ни единой ссадины.
Глебский выпрямился. Простыня вернулась на прежнее место.
– Будем продолжать беседу здесь или выйдем в коридор? – поинтересовался милиционер.
– Лучше на улицу. – Подполковник первым двинулся к дверям.
На свежем воздухе Малышев и Ларионов закурили.
– Нет, конечно, версия с бабами сама по себе любопытна. Только я больше придерживаюсь мнения: Трифоновича убили при попытке ограбления, – первым начал милиционер.
– Почему думаете, что версия с ограблением наиболее вероятна? – выдохнул вместе с паром Андрей Сергеевич, обращаясь к Ларионову. Он с завистью смотрел на сигарету в пальцах следователя. – Вы же сами только что говорили о кольце…
– Говорил, – согласился Ларионов. – Одно другому не мешает. А что, если убийца побрезговал? Или у преступника имелись свои, личные, так сказать, мотивы не трогать кольцо?
– Может, и так, – кивнул Глебский и тут же возразил: – Только это не входит в логику грабителя. Давайте поставим себя на место преступника. У лежащего без сознания человека он забирает портфель, бумажник, снимает с руки часы, выворачивают карманы, а золотое украшение, бросающееся в глаза, даже не пытается стянуть с пальца. Странно, не правда ли? И это при том, – продолжал свою мысль Андрей Сергеевич, – что маленькое колечко очень легко спрятать. После чего официально сдать в ювелирный магазин и получить живые деньги. Кольцо обыкновенное, ничем не примечательное. Штамповка. Серийного номера на нём нет. За него можно получить, причём законно, рублей восемьдесят. Без всякого нервного напряжения. Однако побрезговали. Чистыми деньгами побрезговали! Зато взяли портфель немецкого производства, каковых, как мне сообщили, в городе, более как у Василия Трифоновича, ни у кого не было. И часы, которые в ваши магазины никогда не завозили. Встаёт вопрос: кому в таком случае убийца хотел или хочет сбагрить эти приметные вещицы? Кто их возьмёт? Ответ: никто! Ну, часы ладно. Они небольшие. Спрятал в карман – и аминь. А портфель?
– Не смог открыть замки, – предположил Ларионов.
– Зачем открывать? Рванул клапан, вынул, что нужно, и будь здоров! Так нет же, поволок с собой. Для чего? Ради балыка? – задумчиво проговорил Андрей Сергеевич.
– Откуда вам известно, что у покойника лежало в портфеле?
– В буфете управления в тот день продавали балык.
– Неплохо вас харчуют, – с иронией в голосе произнёс Ларионов. На Новый год полковник с трудом смог достать килограмм варёной колбасы дополнительно к «талонному», отстояв два часа в очереди, да две банки прибалтийских шпрот. А тут такая роскошь. – Может, вам также известно, сколько у Иванова могло быть денег в кошельке? Не подскажете?
– Не более пятидесяти рублей, – механически, думая о чём-то своём, ответил за московского следователя Малышев.
Глебский поморщился: и зачем майор вылез?
– Приличная сумма.
– А за кольцо могли взять больше, – тут же добавил москвич. – Но отчего-то позарились на меньшее. Опять же про брезгливость. Часы-то с руки стянуть не побрезговали!
– Что вы хотите? – Ларионов прикурил вторую сигарету от первой, а окурок щелчком отбросил в сторону. – Швейцария!
– «Сейко», – автоматически сообщил Малышев.
– Живые деньги. Рублей пятьсот.
Глебский резко повернулся в сторону Малышева:
– У Иванова много баб было?
Майор вздрогнул: такого вопроса он никак не ожидал.
– Понятия не имею! Хотя, скорее всего, имелись.
– Замужние среди них были?
– Не интересовался.
– Со службы никого в постель не затягивал?
– Да… Не знаю… Слухи ходили, а так…
– А вас не смущает, что я рядом стою и всё слышу? – Милиционер поправил на голове шапку, отчего весь его облик принял мальчишеский вид.
– Нисколько. Всё, о чём сейчас говорится, в интересах дела. Тем более, как я понял, о личной жизни покойного вы и так хорошо осведомлены. Хотя, – тут же поправился Глебский, – Виктор Андреевич, вы же понимаете: всё, что говорится между нами, не должно выходить наружу.
– Без проблем! – Ларионов отбросил второй окурок, натянул на руки перчатки. – О дальнейшем продвижении дела буду вам сообщать лично. Контактные телефоны имеются. Но и вы уж нас не забывайте, товарищ подполковник. Если что найдёте по своей части, звоните. Заезжайте. Потому как не хотелось бы задаром «тянуть пустышку».
Ларионов уехал первым, на своём милицейском «бобике». Глебский с Малышевым остались стоять у входа в морг.
– Что скажешь, Александр Константинович?
Майор вновь потянулся за сигаретами.
– Странно всё это. Убить из-за бабы… простите, женщины. Неправдоподобно.
– Почему ж? – Глебский вожделенно посмотрел на пачку. – Жизнь – вещь разноплановая. В ней всякое случается. И преступление из-за женщины не такая уж редкость. Разве что в вашем городе такого не случалось.
– Случалось всякое. А чтобы убить начальника управления КГБ из-за ревности?.. Верится с трудом.
– Ты же видел результаты экспертизы. Иванова ударили по лицу. Скончался от переохлаждения. Несчастный, можно сказать, случай.
– И ты веришь этому?
– А почему бы и не поверить? К тому же в наших интересах, чтобы он погиб по этой причине. Или в результате ограбления. А не по какой-либо иной. Какой, надеюсь, понимаешь?
Малышев глубоко затянулся дымом и с силой выпустил его из лёгких.
– Интересно, что бы со мной сделали, если бы я из ревности ударил по морде Иванова?
– Не понял?
– А что сделали бы с тобой, если бы ты оскорбил Юрия Владимировича? А? Пусть даже с глазу на глаз. Без свидетелей!
– Не пойму, к чему клонишь?
– А к тому, что результат был бы идентичен. И тебя, и меня бы разжаловали сослали, к чёртовой матери, в тмутаракань, а после сгноили в каком-нибудь болоте. – Окурок чёрным пятнышком упал в снег. – Тот, кто ударил Иванова, должен был осознавать последствия своего поступка. А потому вывод: сотрудник управления на такой шаг не пошёл бы. Даже ради женщины.
– А если начальник зарвался? И сотрудник не выдержал? А когда увидел содеянное, замаскировал под ограбление?
– Всё равно, предохранители, как говорится, должны были сработать. Для того чтобы так поступить, нужно родиться Отелло, с рубашкой нараспашку. А я таких в нашем управлении до сих пор не наблюдал. Это по поводу вопроса о личных отношениях Василия Трифоновича на службе.
– Намекаешь на то, чтобы я не копал в вашей конторе? Боишься, как бы грязь не полезла?
– В нашей «конторе», товарищ подполковник. В нашей. – Они подошли к машине, вызванной из управления, и Малышев потянулся к ручке дверцы. – Не нужно нас разъединять. Делаем одно дело. Только на разных уровнях. А потому, если даже благодаря присланному из столицы Василию Трифоновичу мы где-то и замазались, то, прости за сравнение, в говне будем все. – Малышев специально отметил интонацией слова о том, что Иванова прислали из Москвы.
Глебский намёк понял.
– Не боязно такие слова говорить проверяющему?
– А ты не проверяющий. А я не проверяемый. Хоть и временно исполняю обязанности начальника управления. Так что, извини, буду высказываться так, как считаю необходимым. Сам же просил.
– Это ты правильно заметил, – ухватился за слова майора Андрей Сергеевич. – То, что исполняешь временно.
Малышев уже было приоткрыл дверцу авто, но после этих слов тут же её захлопнул.
– А ты меня не пугай, подполковник. Мы, местные, пуганые. И не такими, как ты. Думаешь, вернёшься в столицу и сможешь отрапортовать так, что меня ещё дальше сошлют? Ведь так? Только одного не учёл. Мне до отставки всего четыре года осталось, так что как-нибудь перекантуюсь. Полковником всё едино не быть. А подполковника, даст бог, перед пенсией кинут. Так что переживу. – Малышев снова взялся за ручку, но тут же опять обернулся. – Поступай, как знаешь, Андрей Сергеевич. Ваше право. Только, прежде чем начнёшь ворошить муравейник, а я так думаю, начнёшь, созвонись с Москвой и получи на всякий случай разрешение. Подстрахуйся. А то ведь всякое может случиться! У Иванова, даже мёртвого, связи в столице наверняка ещё остались. Мне-то лично всё равно, а вот у тебя могут возникнуть неприятности.
В машине всю дорогу молчали. Но когда зашли в кабинет и сели напротив друг друга, Глебский жёстко проговорил выношенный долгим молчанием ответ:
– Спасибо за совет! Только я привык действовать самостоятельно. И буду так действовать впредь. По поводу рапорта скажу одно: буду объективен. Насколько возможно. Большего от меня не жди! Скрывать ничего не стану, но и покрывать никого не буду! А теперь давай пить кофе. Заодно расскажешь, как прошло то заседание обкома партии, о котором недавно говорил. Желательно во всех подробностях и деталях… Ну чего смотришь? Сам же обещал.
Ретроспектива. 3 марта 1969 года
Степан Степанович Аврамеев, первый секретарь Амурского обкома партии, исподлобья, хмуро смотрел на медленно собирающихся членов обкома. Сегодняшнее заседание было созвано в экстренном порядке. Все члены обкома добраться в указанное время, до начала наверняка не успеют. Особенно из дальних районов области. Потому придётся часть информации сообщать вторично. Степан Степанович тяжело вздохнул: а что поделаешь?
Наконец зал на две четверти заполнился людьми. Аврамеев поднялся на сцену, прошёл в президиум, занял своё постоянное место, под портретом Ленина, разложил перед собой бумаги.
Время шло. В зале потихоньку между собой переговаривались делегаты, искоса поглядывая на «первого». С обеих сторон от Аврамеева расположились секретарь Благовещенского горкома Сыроватенко, руководитель Тындинского райкома Глушков, начальники областных управлений УВД и КГБ, трое членов обкома партии из Магдагачинского и Зейского районов. А Степан Степанович всё молчал. Он не знал, с чего начать. А начинать следовало.
Аврамеев ещё раз просмотрел телеграмму. Мысленно выругался. Если бы ЦК промолчало, как и раньше, никак не отреагировало на происшедшее, или отреагировало, но только наверху, то он бы как-то справился с ситуацией на месте. Самостоятельно. Ну, пошли бы слухи, да и бог с ними… Пресекли бы! Впервые, что ли? Вон, в Сковородинском районе в прошлом году, по осени тоже стычка с китаёзами произошла, до крови дошло. И ничего. Поболтали да позабыли. Секретарю парторганизации и председателю колхоза по машине выделили, так те сами всем рот прикрыли. «И тут бы справились. Так нет же, б… – выматерился в мыслях первый секретарь обкома. – Открытая Нота протеста, чтоб их!..»
На столе перед Степаном Степановичем лежал текст заявления ЦК КПСС, который завтра должен был появиться в центральной прессе. Текст Аврамеев получил полчаса назад. Как и секретари других обкомов. За прошедшие полчаса Степан Степанович все написанное буквально вызубрил, вбил в свою память. Потому как в отличие от других обкомов данное послание касалось его области самым непосредственным образом. Аврамеев предполагал, что в городе, а то и в области, особенно в приграничных районах, могла начаться паника.
Рука медленно провела по правительственной телеграмме. Пальцы с силой вжимались в бумагу, словно пытаясь прочувствовать выпуклость букв. Наконец Степан Степанович тяжело вздохнул, поднялся со своего места председателя и произнёс:
– Товарищи! Вчера, второго марта, китайскими провокаторами, с санкции правительства КНР, была варварским образом нарушена государственная граница Союза Советских Социалистических Республик.
В зале прошёл ропот. Степан Степанович поднял руку:
– Разрешите зачитать Ноту руководства нашей партии и правительства, после чего мы с вами обязаны обсудить создавшееся положение.
В зале нависла напряжённая тишина.
«…Наглое вооружённое вторжение в пределы советской территории является организованной провокацией китайских властей и преследует цель обострения обстановки на советско-китайской границе.
Советское правительство заявляет решительный протест правительству Китайской Народной Республики по поводу опасных провокационных действий и требует немедленного расследования и самого сурового наказания лиц, ответственных за организацию указанной провокации. Оно настаивает на принятии безотлагательных мер, которые исключили бы всякое нарушение советско-китайской границы…»
В этот момент Проклов наклонился к Малышеву и прошептал тому на ухо:
– Непонятно, к кому обращается правительство. Сначала мы обвиняем Мао в том, что он организовал провокацию, и тут же требуем наказать виновных. Мы что, думаем, что он по поводу самого себя будет проводить расследование и самого себя накажет? Бред какой-то!
Проклова и Малышева на заседание обкома привёл полковник Иванов. А потому он, сидя за столом президиума и наблюдая за тем, как его подчинённые о чём-то перешёптываются, хмуро свёл на переносице брови. Майор ткнул Виктора локтём в бок, и тот притих.
«…Советское правительство оставляет за собой право принять решительные меры для пресечения провокаций и предупреждает правительство Китайской Народной Республики, что вся ответственность за возможные последствия авантюристической политики, направленной на обострение обстановки на границах между Китаем и Советским Союзом, лежит на правительстве Китайской Народной Республики.
Советское правительство в отношении с китайским народом руководствуется чувством дружбы, оно намерено и дальше проводить эту линию. Но безумные провокационные действия китайских властей будут встречать с нашей стороны отпор и решительно пресекаться…»
– Вот и вывернулись, – отреагировал Малышев, шёпотом передавая слова Проклову. – Дипломатия. Сначала обвинили, а после показали лазейку, через которую Мао может вылезти.
– Если захочет.
– То-то и оно.
Степан Степанович тем временем пролистал лежащие перед ним документы и достал ещё один лист:
– Также, товарищи, сегодня в центральной прессе будет опубликовано сообщение ТАСС, в котором говорится следующее: «2 марта в 4 часа 10 минут московского времени китайские власти организовали в районе пограничного пункта Нижне-Михайловка (остров Даманский) на реке Уссури вооружённую провокацию. Вооружённый китайский отряд перешёл советскую государственную границу и направился к острову Даманский. По советским пограничникам, охранявшим этот район, с китайской стороны был внезапно открыт огонь. Имеются убитые и раненые. Решительным действиям советских пограничников нарушители границы…»
В зале среди полной тишины неожиданно раздался тяжёлый стон.
– Катя! – донеслось с последних рядов. – Катенька!
– Воды!..
– Врача!..
– Что там такое? – Степан Степанович не мог понять, что происходит.
В зале наблюдалась суета. Люди вскакивали со своих мест, пытаясь разобраться, что творится в последних рядах.
– Да что случилось, в конце концов? – не сдержался Аврамеев. – Товарищи, сядьте на свои места! Кто-нибудь скажет, что происходит?
– Врача! – слышались крики. – Немедленно!..
Несколько человек, как вскоре смог рассмотреть первый секретарь, подняли на руки тело женщины и осторожно вынесли его из зала. В этот момент Аврамеева кто-то тронул за рукав. Он обернулся. Перед ним стоял военком Павлов.
– Извините, Степан Степанович. Это Катерина Пашкова. То есть Катерина Викторовна. Новобурейский горком партии. Сын у неё на той самой заставе служит. В Нижне-Михайловке.
– Вот те на… – Степан Степанович достал платок и вытер холодный пот со лба. – Выходит, впрямую нас коснулось. Что ж ты раньше молчал? Кабы я знал, то, может, какие иные слова нашёл!
Павлов оторопело смотрел на первого секретаря:
– Так, Степан Степанович, я понятия не имел, по какому поводу вы нас собираете.
– То есть? Тебе что, ничего не известно? – Аврамеев сделал шаг в сторону от микрофона, чтобы члены обкома не могли слышать их разговор.
– Никак нет!
– Вам что, вообще ничего не сообщили?
Павлов пожал плечами:
– Полная тишина. По крайней мере до сегодняшнего утра было так.
– Ладно. Свободен. – Аврамеев собрал рассыпавшиеся листы, при этом мысленно выругался: «Бардак, во всём бардак!»
В зале потихоньку установился порядок. Степан Степанович снова склонился над трибуной.
– Товарищи! Как вы понимаете, обстановка на границе со вчерашнего дня стала крайне сложна. Наша область и город как раз находятся на той самой границе, где происходят вышеуказанные события. – Аврамеев готовился к выступлению, но происшедшее выбило его из колеи, и теперь он с трудом находил слова для того, чтобы точно и кратко передать свою мысль. – А потому нам следует сегодня же решить, как будем действовать в сложившейся обстановке. Ваши предложения, товарищи?
– А вопросы можно? – донеслось с тех мест, где сидели представители Зейского горкома.
– Конечно.
– Какова причина провокации? Ведь не с бухты же барахты китайцы решили напасть на нас. Может, там что-то произошло?
– Острова по реке надо было узаконить, вот и проблем бы не было, – пробормотал про себя в тот момент Малышев, но тут же прикусил язык: не дай бог, кто бы его сейчас услышал.
– Причина одна, – продолжал тем временем Степан Степанович. – К сожалению, в Китайской Народной Республике есть экстремистски настроенные элементы, которые имеют поддержку у некоторых руководителей коммунистической партии Китая. Судя по всему, кое у кого не выдержали нервы. Вот они и решили выместить свою злость на наших пограничниках.
– А что если это не конфликт, а война? – донеслось со стороны представителей Сковородинского парткома.
Аврамеев поднял руку:
– Оснований полагать, будто на Даманском началась война, нет. Более детально по данному поводу вам даст ответ руководитель областного Комитета госбезопасности товарищ Иванов. Я же со своей стороны могу сказать следующее. Мы сегодня должны принять адекватные и необходимые решения, которые бы смогли не только снять напряжение среди людей, но и отвлекли их от всякого рода слухов и сплетен.
Во-первых, товарищи, вам следует незамедлительно, сразу после заседания обкома, возвратившись домой, встретиться с руководителями первичных партийных организаций. Прояснить им обстановку. Высказать позицию Центрального Комитета, правительства, обкома партии. Приложить все силы, чтобы эта позиция дошла до каждого члена партии, до каждого комсомольца и до каждого беспартийного. Одним словом, до всех жителей области. Во-вторых, нам сейчас следует решить как поступать дальше, в сложившейся обстановке. Ни в коем случае нельзя допустить каких бы то ни было панических настроений! Нам следует разработать план действий на ближайшее время. По данному поводу у Василия Трифоновича уже имеются некоторые соображения. Прошу!
Иванов встал с места, прошёл к трибуне.
– Товарищи! – Голос у полковника был отменный, театральный, хорошо поставленный. – Вначале отвечу на вопрос по поводу военных действий. Войны нет! Это я вам ответственно заявляю! Произошёл пограничный инцидент. Нас, так сказать, проверяли, на мощь мускул. И сломали себе на этом зубы! А потому, я ещё раз ответственно заявляю – городу и области в целом ничего не угрожает!
«Ну да, – мысленно усмехнулся Малышев. – А сам, как сказал водитель, свою дражайшую половину вчера вечером в Ленинград отправил. Может, конечно, и совпадение, да только с трудом в подобное верится».
– Теперь, товарищи, более детально о том, что нам предстоит сделать. – Иванов сделал паузу и продолжил: – Первое. Следует усилить патрулирование границы. Особенно в городской черте. Да, да, вы не ослышались. На данный момент мы справляемся собственными силами. Но в сложившейся обстановке я считаю, необходимо обратиться за помощью к гражданскому населению. Помните, товарищи, как в годы Великой Отечественной войны мы несли дежурство на улицах Москвы и Ленинграда, высматривая самолёты противника, помогая в уничтожении зажигательных бомб? И нам для этого совсем не нужны были винтовки или автоматы. Наблюдательность – вот наше оружие! А потому предлагаю создать из членов партии и комсомола, добровольцев, боевые отряды помощи пограничникам, в задачу которых будет входить осмотр территории, прилегаемой к границе, а также контроль всех лиц, проявляющих повышенную активность в приграничной полосе.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?