Текст книги "Новый Адам"
![](/books_files/covers/thumbs_240/novyy-adam-9086.jpg)
Автор книги: Стенли Вейнбаум
Жанр: Научная фантастика, Фантастика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава седьмая
ИЗУЧЕНИЕ ЧЕЛОВЕКА
«Энтомолог, – в привычном кресле перед трепещущим огнем камина предавался размышлениям Эдмонд, – изучив один вид насекомых, переходит к другому и в сравнении познает отличия их жизненных циклов и врожденных инстинктов.
Я же, без всякой пользы, трачу время на изучение одного муравейника под названием Чикаго. Возможно, что в сравнении с другими муравейниками и я познаю желаемое».
И, оставив обезьянку Homo на попечение Магды, Эдмонд отправился странствовать. Без намека на интерес он бросил небрежный взгляд на Нью-Йорк, и тут же отплыл в Ливерпуль, но не оттого, что стремился поскорее окунуться в атмосферу Туманного Альбиона, а лишь потому, что этот маршрут казался наиболее удобным. За Англией пришел черед Франции, где Эдмонд провел несколько месяцев и где более всего оценил достоинства величественных гор на испанской границе.
Немецкий и французский он получил в награду за скуку классных комнат; прочие языки давались ему с такой же удивительной легкостью, и он свободно, со скоростью меняющего окраску хамелеона, овладевал любым местным диалектом. Пожалуй, и все, ибо странствия его оказались бесплодны, и не нашел он заметных отличий в человеческой природе, разве что самых поверхностных.
В Париже и Венеции он пропадал в лавках букинистов и многое добавил к своей книжной коллекции. Несколько раз в руки его попадали воистину удивительные вещи – маленький, не помеченный никакой датой манускрипт, странный жест Жиля де Ре, на двенадцати страничках в подробностях описывающего опыты Роджера Бэкона с механической головой. Были и еще находки.
«Так могу ли я считать себя единственным в своем роде? – мучил он себя вопросами. – Наверное, и в другие времена существовали подобные мне, такие же одинокие, такие же лишенные связи со своим миром». И мысли эти наполняли его невыразимой грустью. «Здесь почти или совсем непонятыми лежат в пыли и забвении их труды, в то время как обладатели разума гораздо меньшей силы и прозорливости оказались вознесенными на трон науки».
Вот так и странствовал наш герой, порой вознагражденный, а чаще гонимый скукой и отчаянием бесполезности собственного бытия – ощущениями, преследовавшими его всегда, от которых не могла избавить никакая сила. Минул год, и он неожиданно бросает свои поиски, в Гавре садится на отплывающий в Новый Свет пароход.
«Homo Sapiens есть общий вид, – делает он заключительный вывод, – и где бы этот вид ни размножался, за исключением лишь разницы в обычаях, не встретишь каких-то коренных отличий в его духовном содержании. В этом скрывается причина серости современного бытия, утратившего какие-либо романтические оттенки, и не существует в этом мире более ничего уникального, не похожего на уже когда-то виденное. Люди разделены на типы, относятся к какому-нибудь классу, и никто из них не заслуживает определенного артикля. Крейкен исчез из их сознания, и заменен прозаическим китом. Разве что в памяти торговцев еще живет легенда о золотом руне».
Он появился в Кенморе, наверное, через несколько часов после того, как Homo издала последний слабый кашель-стон и отошла в мир иной, всего-то по причине неестественного климата и окна, вовремя не закрытого Магдой. Склонив голову, Эдмонд смотрел на маленькое, лохматое тельце, и нечто похожее на чувство шевельнулось в его душе.
«Вот уходит мой странный друг, единственное существо, чье общество я мог просто не замечать. В память о дружбе сегодня я воздвигаю памятник».
Он унес трупик в давно преданную забвению лабораторию и через некоторое время вернулся оттуда с тщательно выделанным маленьким черепом. После чего послали за каменщиком, и это странное напоминание о Homo замуровали в камень, и установили на каминной полке, откуда взгляд пустых глазниц был теперь навечно прикован к любимому креслу хозяина дома. И когда закончилась работа, Эдмонд уселся в это кресло и встретился своим задумчивым взглядом с пустым взглядом обезьянки Homo. Долго наш герой просидел так без движения, следуя одному ему понятному, неподвластному словам течению мысли. И лишь когда почувствовал усталость, зашевелился, и своими длинными пальцами потянулся за сигаретой.
– Homo, – произнес вслух наш герой, – освобождена нынче от бесконечного числа маленьких, несбыточных надежд, делающих жизнь невыносимой. Теперь она стала бесконечно мудрее, чем тогда, когда считала себя действительно мудрой… Ибо самой бесплодной из всех иллюзий есть иллюзия постижения знаний. Результат будет всегда отрицательным, ибо, чем больше познает человек, тем меньше он знает. – Взгляд Эдмонда скользнул по стене и остановился на пейзаже Сары Маддокс: и снова стало ему казаться, что он смотрит сквозь оконное стекло, за которым притаился незнакомый, далекий мир.
Скидывая с себя странное очарование, Эдмонд неловко задвигался в кресле и, чтобы отвлечься, потянулся к кипе конвертов, накопившихся за время его странствий. Рекламные проспекты, сразу перекочевавшие в пламя камина, несколько текущих банковских счетов (с этим разберется Магда), несколько конвертов с большими буквами имен университетов… Эдмонд Холл улыбнулся; он знал, что его активный свинец не останется незамеченным в среде занимающихся проблемами материи и энергии. Эти конверты он, не раскрывая, отложил в сторону. Потрудиться ответить придется господину Боху.
«Так с чего же начнем сейчас? – спросил он себя. – А не попробовать ли снова поступить по образу натуралиста; пускай его опыт вновь послужит мне путеводной нитью. Изучая повадки своего объекта, натуралист скорее всего раздобудет некий экземпляр и, если пожелает, будет на досуге развлекаться его наблюдением в увеличительных стеклах микроскопа. Вот и моя задача состоит в том, чтобы раздобыть для себя подобный экземпляр».
Но каким образом? Чем сможет он, для кого даже простое знакомство есть преграда непреодолимая, прельстить живое существо быть с ним рядом, жить с ним рядом, делиться сокровенным, и все лишь для того, чтобы некто Эдмонд Холл мог на досуге изучать особенности человеческого сознания? Магда? Нет, это убогий экземпляр – слишком благонравный и слишком тупой, чтобы раскрыть перед экспериментатором все тайники человеческой души, и с эстетической точки зрения не слишком привлекательный.
«Если то, что у них называется другом, для меня недоступно, я, по крайней мере, могу нанять такой экземпляр под предлогом необходимости иметь гида и наставника», – решил он и исполнение задуманного оставил на волю случая.
Звякнул колокольчик у входной двери, и не успела смолкнуть мелодичная трель, как эхом откликнулась в пустых комнатах тяжелая поступь Магды. А вскоре и сама Магда, как некая малая планета, возникла в дверном проеме библиотеки.
«Она двигается по давно определенной орбите, – продолжая сравнение, думал Эдмонд, – делая за день полный оборот вокруг своей оси. Ее солнце – кухонная плита, ее комната и входная дверь – это ее апогей и ее перигелий».
– К вам какой-то человек, мистер Холл. Заходил уже дюжину раз. Пожилой, в очках, – закончила Магда, протягивая визитную карточку.
– Альфред Штейн, кафедра электронной физики Северо-Западного Университета.
Эдмонд держал в руках визитку, и в памяти ожили воспоминания об университетской аудитории, и маленький, добродушного вида профессор, снующий по кафедре с неизменными указкой в одной и мелом в другой руке – его единственный и незабываемый интерес лет студенчества. Совсем недавно этот Штейн опубликовал труды, ставшие истинной революцией в теории строения атома.
– Я приму его, Магда.
Как отметил про себя Эдмонд, если за эти годы профессор и изменился, то крайне незначительно. Тот же ежик седых волос, те же умные глаза за толстыми стеклами очков, те же сутулые плечи – все, что когда-то Эдмонд уже видел на университетской кафедре.
– Мистер Холл? – с улыбкой (именно с улыбкой) поздоровался профессор. – А я Альфред Штейн из Северо-Западного. Я немного занимаюсь радиоактивными элементами, и этот интерес привел меня сюда.
– Я знаком с вашей работой, профессор Штейн, – с удивившей его самого учтивостью отвечал Эдмонд, – а в 1920-м прослушал несколько курсов ваших лекций.
– Надо же. Тогда я должен вас помнить.
– Совсем не обязательно, это был общий курс лекций. Но с тех пор я, тем не менее, с вниманием слежу за вашей работой.
Лицо профессора просияло.
– Приятно, чрезвычайно приятно слышать такое, мистер Холл. Но, к сожалению, удается весьма редко. Так, значит, вы разделяете мою точку зрения?
– Я не проверял ваши цифры, – отвечал Эдмонд, – но выводы, безусловно, ошибочны. – Профессор поморщился.
– Давайте не будем спорить. Если кто-нибудь выдвинет другую гипотезу, я буду слушать. А пока ее нет, меня вполне удовлетворяет и моя собственная.
Эдмонд в знак согласия склонил голову и выжидательно посмотрел на профессора. А маленький человечек, близоруко щурясь и моргая ресницами, продолжил:
– Меня очень сильно заинтересовал материал, который все называют активированный свинец и который компания Стоддарта использует для нитей накаливания в своих радиолампах. Мы приобрели несколько таких ламп, извлекли из них свинец, но, по правде говоря, никто из нас так ничего и не понял. Тогда я отправился на завод Стоддарта, и там мне дали еще свинца, а кроме свинца, человек по имени Хоффман рассказывал фантастические истории, и от него я узнал ваше имя. Вот почему, – при этом маленький человечек сделал широкий жест руками, – мне ничего не оставалось делать, как пойти к вам. И я ходил к вам вот уже большое число раз.
– Ради какой цели?
– Вы не знаете ради какой цели? Ну конечно же услышать от вас правдивое объяснение этого удивительного феномена!
– Я не сомневаюсь, что, в пределах его компетенции, объяснение мистера Хоффмана было предельно точным.
– И вы называете предельно точным объяснением сказку про космические лучи и нейтрониум, в которую не поверит даже ребенок?
– Я не смогу предоставить иную версию, профессор Штейн.
– Так вы хотите сказать, что все это правда?
– Да.
– Но это же просто невозможно!
А Эдмонд в ответ лишь улыбнулся своей гадкой, покровительственной улыбкой существа высшего разума, но она впервые не вызвала ответной реакции неприязни и раздражения, ибо его близорукий собеседник вместо лица видел перед собой лишь смутное, расплывчатое пятно.
– Помилуйте, мой юный друг! Существуют же какие-то человеческие обязательства. Мы все в долгу перед развитием науки, и совершенно нечестно скрывать такое важное открытие. Лампа запатентована; вы же ничего не теряете.
– И вы думаете о том, – медленно произнес Эдмонд, – что свинец может заменить применяемый в медицине радий – лечение рака и все прочее.
– Да, я думал об этом.
– И вам бы хотелось запатентовать его применение для этих целей и ради собственной выгоды?
Маленький профессор от удивления часто-часто заморгал ресницами.
– Даю вам честное слово – даже в мыслях я бы не позволил себе…
Эдмонд испытал легкое смущение. Искренность слов профессора не оставляла поводов для сомнений.
«В первый раз я столкнулся с подлинным ученым, – размышлял он. – Встретил во времена, когда альтруизм все более становится просто красивым жестом».
И наш герой открыто взглянул на Штейна.
– Профессор, как у вас любят говорить, вы имеете все права получить объяснение. И если вы не откажетесь подняться со мной наверх, я сделаю все возможное, чтобы вручить вам эти права.
И они поднялись наверх и открыли двери темной маленькой комнаты со свинцом вместо стекол; и стоило вспыхнуть свету, как маленький профессор с любопытством закрутил головой. Мало что изменилось в лаборатории с тех памятных Эдмонду времен: все так же покоился в обломках атомный разрушитель, стол черным выжженным пятном хранил воспоминания об атомном взрыве; а пока Штейн разглядывал останки прерывателя, Эдмонд разыскал в углу и поставил на стол маленький рефлектор.
Несколько обстоятельнее, чем для Боха и Хоффмана, он повторил демонстрацию своего изобретения. Штейн смотрел за манипуляциями Эдмонда молча и внимательно, но в момент кульминации неприлично громко рассмеялся.
– Все это и чуть больше я уже видел на заводе Стоддарта. Но они мне не дали даже пальцем тронуть прибор. Я думаю – а вы меня извините – все это ловкий фокус.
– Не стоит обижаться на их столь трогательную заботу о приборах, – сказал Эдмонд. – Если с рефлектором что-нибудь случится, кроме меня, его никто не заменит.
– И еще я бы хотел знать, как вы получаете этот так называемый нейтрониум?
И снова Эдмонд улыбнулся своей гадкой улыбкой.
– Этот секрет я вам не смогу раскрыть. – Штейн коротко рассмеялся.
– И в том, и в другом случае не смею вас винить. Если это мистификация, тогда, конечно, не можете раскрыть. А если это правда, и секрет попадет в руки нашей промышленности – последствия будут опасны и непредсказуемы…
– Вы правильно поняли причину.
– А какую из двух? – спросил Штейн и снова рассмеялся. – Вот мы и снова в тупике.
– Совсем не обязательно, – задумчиво произнес Эдмонд. – На определенных условиях и в обмен на услуги я предлагаю вам этот отражатель.
– На каких условиях?
– Во-первых, вы не станете производить больше активированного свинца, чем вам потребуется для целей изучения этого прибора, ибо этот элемент так же опасен, как и всякий другой радиоактивный элемент.
– Это простое условие.
– Полученный свинец, надеюсь это понятно, не должен стать объектом продажи. Если у вас получатся какие-то излишки, вы немедленно должны их передать компании Стоддарта.
– И это простое условие.
– Вот и все.
– Но еще остались услуги.
– Да, – повторил Эдмонд, – услуги. В качестве благодарности за подарок я бы хотел получить вашу помощь в задуманных мною социальных исследованиях. Я бы хотел немного больше узнать о людях, их образе жизни, мотивах некоторых поступков, и вы проведете некоторое время в качестве моего гида и наставника. Мы будем исследовать человеческие ветви, выросшие на камнях этого города.
В конце этих слов Штейн развеселился от души.
– Со мной этот номер не пройдет. Если кто и знает о людях и их жизни еще меньше – так это я. – И тут профессор прекратил смеяться и на мгновение задумался. – Однако постойте. Я могу все устроить. Вам нужен молодой и искушенный в житейских делах спутник, кто знает город и людей, к которым вы так стремитесь. Я – старый затворник, но юношу, который окажет вам такую услугу, пожалуй, знаю.
– Я буду платить за эти услуги.
– Вы должны его знать. Он учился в Северо-Западном приблизительно в ваше время. Его отец преподает в Университете – профессор Варней.
– Да, – сказал Эдмонд. – Я помню Поля Варнея. Кроме Университета мы заканчивали одну школу.
– Я его пошлю к вам. Он пытается зарабатывать на жизнь писательским трудом и будет весьма рад дополнительному заработку.
– Я буду вам очень признателен, – поклонился Эдмонд. – Отражатель не слишком большой и не слишком тяжелый. Вы можете взять его прямо сейчас или прислать за ним в любое время.
В одно мгновение рефлектор оказался в руках профессора.
– Спасибо. Но если он откажется работать, не ждите визита Поля.
Глава восьмая
МОРСКАЯ СВИНКА
Когда по прошествии нескольких дней Эдмонд после бесцельной прогулки по берегу озера вернулся в Кенмор, там его дожидался изящный молодой белокурый посетитель, чьи чувственные губы с усилием сложились в жалкое подобие улыбки, стоило хозяину дома появиться на пороге.
– Добрый день, Поль.
Поль протянул руку, и от этого улыбка его стала еще более несчастной. Стоило лишь длинным пальцам Эдмонда сомкнуться на его ладони, как судорога пробежала по его телу.
«И странно то, – думал Эдмонд, не отпуская руки Поля, – что те немногие женщины, с которыми сталкивали меня обстоятельства, не выражали так откровенно свою ненависть ко мне. – Подумал и тут же нашел свое собственное объяснение. – Мужчины ненавидят своих хозяев, а женщины любят их».
Мужчины прошли в библиотеку, и Эдмонд указал рукой на кресло:
– Присаживайся, Поль.
Поль сел, с откровенным любопытством пробежал глазами по корешкам книг, ровными рядами выстроившихся по стенам библиотеки, немного вздрогнул, увидев череп Homo на каминной полке, и лишь тогда вспомнил о цели визита.
– Я здесь по просьбе профессора Штейна.
– Думаю, он смог объяснить, что мне требуется.
– В общих чертах. Насколько я понял, вам нужен спутник, знающий ночную жизнь Чикаго. Я решил, что вы пишете книгу.
– Не совсем так, – сказал Эдмонд, не спуская глаз со своего собеседника. – Но это станет очевидным несколько позже. Я беру на себя все сопутствующие расходы и буду платить, скажем, десять долларов за вечер, – сказал Эдмонд, и с каждым словом ощущение успеха перерастало в твердую уверенность. «Этот подойдет, – подсказывала ему вторая часть сознания. – Это хороший экземпляр. Нервный, впечатлительный, все его чувственные реакции лежат на поверхности и не потребуют усилий в наблюдении».
– Этого более чем достаточно, – с некоторой горечью произнес Поль. – Я не могу позволить себе отказаться.
– Значит, решено. Вы потребуетесь мне на месяц или чуть больше, но, скорее всего, не на каждый вечер. – Эдмонд привычно потянулся за сигаретой; Поль неловко привстал, видимо считая аудиенцию законченной, но неожиданный вопрос заставил его снова опуститься в кресло. – Как я понимаю, ты продолжаешь писать?
– Пытаюсь, или, правильнее будет, терплю неудачу в попытке заработать этим на жизнь.
– А что пишешь?
– В основном стихи. Изредка пробовал маленькие рассказы.
– У тебя что-нибудь есть с собой? – Поль отрицательно покачал головой.
– Может быть, записная книжка? Какие-нибудь фрагменты?
С видимой неохотой Поль извлек из кармана обернутую тонкой бумагой записную книжку.
– Мне бы не очень хотелось показывать это. Здесь одни наброски и ничего законченного.
– Я не писатель и тем более не критик. Не надо бояться ни насмешек, ни плагиата; меня можно обвинить лишь в скромном желании узнать тебя. Просто пришло в голову, что один взгляд на твою работу может заменить долгие часы взаимного узнавания.
Поль протянул записную книжку, и ее листы в руках Эдмонда зашелестели с поражающей воображение стремительностью. Лишь дважды взгляд Эдмонда задержался на исписанных мелким почерком страницах несколько дольше обычного. А Поль, не сводя глаз с этих легких пальцев, беспокойно ворочался в кресле. Они всегда завораживали его – еще с детства. Не зная, чем занять себя, он взял сигарету, нервно закурил, выпустил густой клуб дыма, и в этот момент, перевернув последнюю страницу, Эдмонд захлопнул книжечку, взглянул на нее в последний раз и вернул Полю.
– Немного же вы прочли, – отметил Поль, опуская книжечку в карман.
– Я прочел все.
Гримаса недоверия, промелькнула по лицу Поля, но он промолчал.
– Там есть один отрывок, который, безусловно, заслуживает продолжения, – задумчиво произнес Эдмонд. – Баллада, начинающаяся со слов:
Тяжелая поступь Тотмеса
Слышна в Абиссинии гулко.
Он местью клянется монарху,
Проклятия шлет королю.
Он в плен захватил его сына -
Любимого первенца принца,
Лишив его признаков пола
И вырвав хулящий язык…
В раба превратил он владыку,
Заставив навеки запомнить,
Что может сын Тота великий,
Ваятель божественных статуй
И идолов царства Карнака,
И Севера – Юга властитель
Великий Тотмес из Египта…
Наверное, тебя удивит, что нечто подобное действительно имело место, хотя и не совсем так, как отмечено в этом синопсисе. – Эдмонд неожиданно вскинул на Поля напряженный взгляд. – Ты мне не позволишь рассказать, как это должно звучать?
– Если считаешь, что сможешь… – Губы Поля сжались в едва различимой иронической усмешке.
И еще через мгновение, чувствуя, как поднимается и охватывает все тело холодная волна ужаса, зачарованно поплыл Поль в потоке жесткого ритма стиха Эдмонда…
– Приблизительно вот так, – сказал Эдмонд, закончив. – Наверное, потребуется некоторая шлифовка, но я не поэт и не претендую быть поэтом. Вещица твоя, пользуйся ей по своему разумению, если захочешь, – добавил он и улыбнулся. – Правда, я вовсе не уверен, что значительная часть читающей публики примет ее с восторгом. И все же я рад отметить, что твои стихи лишены, по крайней мере, одного недостатка; по моему мнению, не часто в природе встретишь более никчемных существ, чем поэты, с вялым оптимизмом поющие хвалебные оды довольно жуткому биологическому процессу, что зовется жизнью.
Поль оставил странный дом в Кенморе, с легким головокружением и немалым чувством злости. Ему казалось, что в течение всего визита он подвергался удивительно изощренным унижениям и издевательствам, но каким именно, как ни старался, так и не понял.
На следующий день, в точно назначенное время, он снова появился в Кенморе, застав своего странного нанимателя в сизом тумане сигаретного дыма и книгой в руках.
– Сегодня вечером ты покажешь мне какое-нибудь увеселительное заведение, – объявил Эдмонд молчаливо ожидавшему распоряжений Полю. – Там, где играет музыка и где танцуют.
– Толпа сегодня соберется у «Спенгли».
– «Спенгли» подойдет, – милостиво согласился Эдмонд. – Я уже бывал там однажды.
– Тогда к чему мои услуги?
– Ты будешь для меня комментировать.
Быстро набирая скорость, длинный родстер, как капля ртути, плавно и естественно влился в суетливый поток автомобилей; и Поль восторженно отдался ощущению скорости и движения, и порой ему начинало казаться, что машина так же послушна и гибка, как послушно может быть тело живого существа.
В «Спенгли» они заняли скромный угловой столик, откуда, как из тайного наблюдательного пункта, могли обозревать всю блестящую панораму зала. Оркестр отдыхал, и шум голосов, и взрывы смеха оглушили их. Не зная, что от него может потребоваться, Поль молчал и немного нервничал. Эдмонд курил, равнодушно оглядывая соседние столики. Подошел официант, и они заказали.
Но вот на одной протяжной ноте всхлипнул саксофон, рассыпалась дробь ударных, оркестр ожил. Несколько пар встали, за ними потянулись остальные, и вот уже ранее свободный центр зала наполнился танцующими парами. Вокруг красивые молодые люди; юбки девушек, еще в прошлом году касавшиеся пола, сегодня, кажется, не существовали вовсе, а сами девушки двигались с красотой и грацией, на которую способна лишь очаровательная молодость. Изящно покачиваясь в объятиях партнера, какая-нибудь девушка вдруг на мгновение попадала в поле их зрения и тут же снова скрывалась в тесном кругу танцующих, а на смену ей появлялась другая, не менее очаровательная и юная. Поль следил за ними с выражением явного удовольствия, а Эдмонд – с оттенком критического скептицизма.
– Ты любишь танцевать, Поль?
– Странный вопрос. Конечно.
– А в чем кроется причина твоего наслаждения?
– Пожалуй, – в голосе Поля почувствовалось легкое замешательство, – это наслаждение от единства с музыкой, поэзией, мелодией и ритмом. Человек обычно получает удовольствие от гармонического слияния звука, движения и ритма. Тебе становится хорошо, когда чувствуешь, как легко и свободно подчиняется тебе каждый мускул твоего тела.
– Расскажи мне о каждом из этих чувств, представив, что мне они совершенно чужды, как могут быть чужды существу с другой планеты.
«Ты и есть с другой планеты или законченный идиот», – подумал про себя Поль, а вслух продолжил:
– Танец по праву можно отнести к разряду искусства, ибо как всякое искусство он создает ощущение прекрасного, с той разницей, что его испытывают лишь непосредственные участники. В области искусств танец, с одной стороны, граничит с драматическим искусством, а с другой – сливается в неразрывное целое с произведениями скульптуры и живописи. Это мимолетное искусство, умирающее в секунды его созидания, такое же, как затихающая с последним аккордом музыка джаза. И при всем этом самое распространенное, ибо для многих является единственным доступным способом самовыражения в прекрасном.
Эдмонд, который все это время следил за ходом мысли своего гида с явным, сосредоточенным вниманием, резким движением раздавил в пепельнице сигарету и улыбнулся. А Поль вдруг подумал, что каждая улыбка этого человека становится усмешкой, видимо, по причине каких-то нарушений лицевых мускулов. «Просто Гуинплен какой-то», – решил он.
– Вот, что думаю я, – холодно начал Эдмонд. – В основе танца, каким бы он ни был, заложено сексуальное влечение, подобное сексуальному влечению в брачных танцах птиц. А что касается этого зала, то танец здесь – есть чистейшее выражение сладострастных эмоций. И удовольствие проистекает от чувственного соприкосновения прижимающихся друг к другу тел, и притягательно еще и тем, что тайное можно совершать открыто. Танец есть скрытое выражение победного триумфа чувственности над условностями общества.
Поль улыбнулся:
– Ни одна из женщин никогда не согласится с этим.
– Да, и лишь потому, что женщина должна выражать страсть помимо ее воли. Для того чтобы преуспеть, для того чтобы быть желанной для мужчины, женщина, скрывая свои истинные намерения, должна делать вид, что уступает ему. Вот в чем заложена природа так называемой мужской притягательной силы, – и выпустив густой клуб дыма, Эдмонд закончил: – Существующие тонкие условности во взаимоотношениях мужчины и женщины как раз и строятся на этом факте.
– Да, возможно, ты прав. Но я все же остаюсь при своем мнении, что в танце живет истинная красота, своего рода поэзия движения, не связанного с сексом. Тростник, склоняющийся под упругими ударами ветра, волнующееся поле колосьев пшеницы – все это удивительно поэтично и мило.
– Ну конечно! Ты говоришь о тростнике, а сам представляешь волнующиеся бедра женщины.
Поль пожал плечами и сделал вид, что увлеченно разглядывает танцующие пары. И вдруг он что-то заметил. Краешком глаза Поль продолжал наблюдать за Эдмондом, и ему опять показалось, что его компаньон каким-то странным образом начал раздваиваться; что на него смотрят два лица, что две пары глаз неотрывно следят за каждым его движением. Поль испуганно вздрогнул, и видение пропало – все тот же Эдмонд с легким прищуром янтарно-желтых глаз, выпуская струю сигаретного дыма сквозь слегка приоткрытые губы, изучающе разглядывал волнующийся танцевальный зал. Слабая тень какого-то чувства мелькнула на его всегда каменно-невозмутимом лице – забава, презрение, триумф? Поль не смог определить, каким именно было это чувство, ибо новая порция густого дыма скрыла от него лицо Эдмонда… «Наверное, мне показалось из-за света», – решил он и снова повернулся к танцующим.
Знакомая головка, в обрамлении иссиня-черных коротко подстриженных волос, привлекла его внимание. Девушка оглянулась через плечо и улыбнулась, узнавая.
– Ванни, привет, – взмахнул рукой Поль. Медленный поток танцующих вынес Ванни ближе, она увидела Эдмонда и слегка кивнула.
– Приходите за наш столик, – успела сказать она и скрылась в медленном водовороте танцующих пар.
Музыка смолкла, и Поль видел, как партнер Ванни провел ее, придерживая за локоть, к дальнему от них столику. Эдмонд с видимым равнодушием смотрел на Ванни. На самом деле его очаровала грация, с какой двигалась эта девушка; в ней чувствовалась дерзость и независимость – тип характера, который ему всегда импонировал.
– Это малышка Ванни Мартен. Ты ее должен помнить еще по школе. Мы пойдем за их столик?
– Я помню ее. Нет, – коротко ответил Эдмонд. – Хотя ты поступай, как знаешь. Всего этого на сегодняшний вечер более чем достаточно, я ухожу. – Он позвал официанта и расплатился по счету.
«Ну и как по-твоему, – задал себе вопрос Поль, глядя в спину удаляющегося нанимателя, – что он извлек для себя за этот вечер стоимостью в десять долларов?»
В несколько смятенном состоянии духа Поль побрел к столику Ванни.
– Привет, Поль. И что ты делал с этим типом?
– Привет, Уолтер. Моя новая работа. Таскаю за собой для знакомства с ночной жизнью. – Ванни звонко рассмеялась.
– Все, пропали мои ночки. Ну не переживай так, я как-нибудь устроюсь, – она шаловливо улыбнулась и пропела:
Жил на свете мудрый Пол.
И друзья ему велели
Снять для них в Чикаго холл.
Но случилось, что местами
Поменялись холл и Пол.
Оказалось, это Пола ненароком нанял Холл.
Уолтер смеялся несколько громче, чем позволяли приличия, ибо уже чувствовал прилив возбуждения, вызванного алкоголем. Поль не принимал участия в общем веселье и лишь несколько смущенно улыбался. Закончив смеяться, Уолтер под столом наполнил стакан, протянул его Полю и потянулся за почти пустым стаканом Ванни. Улыбкой и жестом девушка показала, что ей достаточно.
– Пьянству – бой, – прокомментировал Уолтер.
– Нет, простое желание держаться в норме.
– А как ее узнать, эту норму?
– Методом проб и ошибок. Правда, предпочитаю учиться на чужих ошибках.
– Умненькая девочка. Но, к сожалению, система не по мне. Кроме того, что в большом количестве делаю свои, у меня хватает соображения повторять и чужие.
Почти пустой стакан Поля наконец оказался на столе. А сам Поль продолжал находиться все в том же мрачно-задумчивом оцепенении.
– Что с тобой, Поль? – повернулась к нему Ванни. – Потерял дар речи, слушая наши блистательные откровения?
Поль жалко улыбнулся.
– Никак не могу выбросить его из головы. Он такой… ненормальный, что ли, – ненормальный и физически, и духовно.
– У тебя будет интересная работа.
– Да, скучать не придется! – одним глотком Поль прикончил остатки из своего стакана. – Вот ты у нас, Ванни, умненькая девочка, ты прекрасно сочиняешь экспромты и всякие каламбуры, но ты бы послушала, что я слышал вчера вечером. Этот Холл, он выдал мне за несколько минут тысячу строк, чтобы просто показать, как это делается.
– Получилось хорошо?
– Это было страшно! У этого человека мозг такой же быстрый и изощренный, как его змеиные пальцы!
– Ты знаешь, я бы с ним снова познакомилась.
– С моей помощью – никогда! – сказал Поль, и какое-то мрачное предчувствие шевельнулось в его душе. Он заглянул в темные глаза Ванни и не увидел в них столь знакомого выражения безмятежного покоя, ибо сейчас в них тлел едва приметный огонек возбуждения и любопытства.
– Ну что с тобой, Поль? Я никогда не видела тебя таким расстроенным. Неужели какой-то человек мог так на тебя подействовать?
– Да-а, – протянул Поль, и плечи его вздрогнули. – Но он же не человек!
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?