Читать книгу "Худеющий"

Глава 9: 188

На следующий день он накупил себе новой одежды; скупал лихорадочно, как в бреду, словно новые вещи – вещи, которые будут ему по размеру, – решат все проблемы. Купил и новый брючный ремень, покороче. Он стал замечать, что знакомые уже не отпускают ему комплименты, как хорошо он похудел. Когда это произошло? Он не знал.

Он носил новую одежду. Ездил на работу, возвращался домой. Пил больше обычного, ел всего по две порции, хотя есть особенно не хотел, и эти ненужные добавки ложились тяжестью на желудок. Прошла неделя, и новая одежда уже не смотрелась ладной и элегантной, а висела на нем как на вешалке.

Он подошел к весам в ванной. Сердце так бешено колотилось в груди, что его стук отдавался резью в глазах и болью в голове. Позже он обнаружит, что искусал себе нижнюю губу до крови. Образ весов в его мыслях превратился в чудовище из детских страхов – весы сделались его главным кошмаром. Он стоял перед ними, наверное, минуты три и кусал нижнюю губу, не замечая ни боли, ни соленого привкуса крови во рту. Был вечер. Линда в гостиной смотрела по телевизору «Трое – это компания», Хайди подсчитывала расходы за неделю на «Коммодоре» в кабинете Халлека.

Он сделал отчаянный рывок и встал на весы.

188.

Желудок в буквальном смысле перевернулся, и Халлек был уверен, что его сейчас вырвет. Он изо всех сил боролся с тошнотой, пытаясь удержать в себе съеденный ужин – ему нужна эта еда, эти теплые здоровые калории.

Наконец тошнота отступила. Он посмотрел на шкалу с цифрами, смутно припоминая, что Хайди вроде бы говорила: Эти весы не занижают, а завышают вес. Он вспомнил, что говорил Майкл Хьюстон: при весе в 217 фунтов ему все равно надо сбросить еще фунтов тридцать до оптимального веса. Уже не надо, Майк, устало подумал он. Я и так… отощал.

Он сошел с весов и осознал, что испытывает облегчение. Наверное, что-то подобное испытывает преступник, приговоренный к смертной казни, когда без двух минут в полдень к нему в камеру входят священник и надзиратель и сразу становится ясно, что это конец и звонка от губернатора не поступит. Да, еще надо будет уладить некоторые формальности, но все равно это конец. Такова неумолимая реальность. Если кому рассказать, все решат, что он либо шутит, либо сошел с ума – никто больше не верит в цыганские проклятия, а может быть, никогда и не верил, – определенно они déclassé в этом мире, который видел, как сотни морских пехотинцев возвращались домой из Ливана в гробах, и как пятеро узников из ИРА довели себя голодовкой до смерти, и много других сомнительных чудес, – но все равно это правда. Он убил жену старого цыгана с гниющим носом, и его давний партнер по гольфу, любитель хватать чужих жен за грудь, судья Кэри Россингтон, снял с него все обвинения, даже не погрозив пальчиком, и поэтому старый цыган решил свершить свое собственное правосудие над жирным юристом из Фэрвью, чья жена выбрала неподходящий день, чтобы в первый и единственный раз в жизни подрочить ему за рулем. Правосудие, которое наверняка оценил бы его бывший приятель Джинелли.

Халлек выключил свет в ванной и пошел вниз, размышляя о смертниках, проходящих свою последнюю милю. Не надо завязывать мне глаза, отец… но, может, у кого найдется сигаретка? Он слабо улыбнулся.

Хайди сидела за его столом. Слева – стопка счетов, прямо перед глазами – светящийся экран, чековая книжка раскрыта на клавиатуре, как ноты на пюпитре. Вполне обычная картина, как минимум в один вечер на первой неделе каждого месяца. Но Хайди не выписывала счета и не подсчитывала суммы. Она просто сидела с сигаретой в руке, а когда повернулась к нему, в ее глазах было столько печали, что Билли чуть не споткнулся.

Он снова подумал об избирательном восприятии, об удивительном свойстве разума в упор не видеть того, чего ему видеть не хочется… скажем, как ты затягиваешь ремень на убывающей талии, чтобы с тебя не сваливались штаны… или темные круги под глазами жены… и отчаяние в этих глазах, и невысказанный вопрос.

– Да, я по-прежнему теряю вес, – сказал он.

– Ох, Билли. – Она судорожно вздохнула, но Халлек заметил, что ей вроде бы стало легче. Наверное, она была рада, что он сам поднял эту тему. Она не решалась об этом заговорить, точно так же, как никто из его сослуживцев не решился сказать: Что-то ты исхудал, Билли, мой мальчик… И костюм на тебе висит как балахон. В тебе там, случайно, не выросла какая-то бяка? Не завелось ли в тебе что-то ракообразное, Билли? Такая, знаешь, большая гниющая черная поганка в кишках, выпивающая из тебя все соки. О нет, такого никто не скажет; они дождутся, когда ты сам все поймешь. Однажды ты встанешь в суде, чтобы заявить в лучших традициях Перри Мейсона: «Я протестую, ваша честь!», – и с тебя начнут сваливаться штаны, и все зашибись, никому не придется ничего говорить.

– Да, – сказал он и натянуто хохотнул.

– Сколько сейчас?

– Весы наверху говорят, сто восемьдесят восемь.

– Господи!

Он кивком указал на ее сигареты:

– Можно мне штучку?

– Да, если хочешь. Билли, не говори Линде ни слова… ни единого слова!

– Мне и не нужно ничего говорить, – сказал он, закуривая. От первой затяжки у него закружилась голова. Но это было нормально, даже приятно. Уж всяко лучше, чем тупой ужас, сопровождающий крах избирательного восприятия. – Она и так видит, что я худею. У нее на лице все написано. Я это замечал и раньше, но понял только сегодня.

– Тебе надо снова сходить к Хьюстону, – сказала Хайди. Она была явно напугана, но в ее глазах больше не было ни сомнения, ни печали. – Метаболическое обследование…

– Хайди, послушай меня, – сказал он… и умолк.

– Что? – спросила она. – Что, Билли?

Он чуть было не рассказал ей всю правду. Но что-то его удержало, и позже он так и не смог разобраться, что это было… разве что на какую-то долю секунды, когда он с дымящейся сигаретой в руке сидел на краешке своего письменного стола и глядел на Хайди, пока их дочь смотрела телевизор в соседней комнате, он ощутил лютую ненависть к жене.

Воспоминание о произошедшем – о происходившем – за минуту до того, как старуха цыганка выскочила на проезжую часть, вспыхнуло в голове с ослепительной ясностью. Хайди прильнула к нему, обняла за плечи левой рукой… а потом, еще прежде чем Билли успел понять, что происходит, расстегнула молнию у него на ширинке. Он почувствовал, как ее пальцы – такие ловкие и умелые – проникают к нему в штаны, а затем в прорезь на трусах.

Подростком Билли иной раз почитывал (с потеющими ладонями и слегка выпученными глазами) книжки, которые его сверстники называли «порнушкой». Иногда в этой «порнушке» встречались «горячие штучки», игриво сжимавшие «умелыми пальчиками» «твердеющий член» какого-нибудь мужика. Короче, типичные «влажные сны» в печатном виде… но вот теперь Хайди, его собственная жена, запустила руку ему в трусы, сжала его собственный твердеющий член и, черт возьми, стала ему дрочить. Он изумленно взглянул на нее, и она улыбнулась лукавой улыбкой.

– Хайди, что ты де…?

– Тише. Ни слова больше.

Что на нее нашло? Она никогда раньше такого не делала, и Халлек мог бы поклясться, что ей даже в голову не приходило что-то подобное. А тут вдруг пришло, и старуха цыганка выскочила на дорогу…

Ну давай, скажи правду! Если уж прозревать, то до конца. Не лги себе; лгать уже поздно. Только факты, мэм.

Хорошо, вот вам факты. Например, такой факт: неожиданная выходка Хайди изрядно его возбудила, может быть, именно потому, что была неожиданной. Он потянулся к ней правой рукой, а она задрала юбку повыше, так что стали видны совершенно обычные желтые нейлоновые трусики. Эти трусики никогда его не возбуждали, а теперь вдруг возбудили… или, может, его возбудило то, как она задрала юбку; раньше она никогда так не делала. И вот еще факт: его внимание отвлеклось от дороги процентов на восемьдесят пять, хотя в девяти из десяти параллельных миров все могло бы закончиться благополучно; в рабочие дни улицы Фэрвью были не просто пустынными, а практически мертвыми. Впрочем, это не важно, потому что Халлек находился не в каком-то из тех девяти параллельных миров, а именно в этом, десятом. Вот еще факт: старуха цыганка не выскочила на дорогу между «субару» и «файрбердом», а просто вышла между двумя припаркованными машинами, держа в скрюченной руке, покрытой старческими пятнами, авоську с покупками – с такими авоськами до сих пор принято ходить за покупками в английской глубинке. Халлек даже помнил, что в старухиной авоське лежала пачка стирального порошка «Дуз». Да, старуха не смотрела по сторонам. Но вот вам еще один факт: Халлек ехал со скоростью не больше тридцати пяти миль в час и до старухи, вышедшей на проезжую часть прямо перед его «олдсом», оставалось еще полторы сотни футов. Достаточно времени, чтобы затормозить, если бы Халлек следил за дорогой. Но он не следил за дорогой, он был на грани взрывного оргазма, все его внимание, за исключением крошечной доли, было сосредоточено ниже пояса, где рука Хайди сжималась и разжималась, скользила вверх-вниз, создавая неспешное приятное трение, замирала на миг и снова сжималась и разжималась. Его реакция сделалась безнадежно замедленной, безнадежно запоздалой, и рука Хайди стиснула его до боли и едва не задушила оргазм, вызванный потрясением от удара, и на одну бесконечную секунду боль слилась с наслаждением, неизбежным, но все равно страшным.

Таковы были факты. Но погодите секунду. Погодите, друзья и соседи! Нельзя забывать о еще двух дополнительных фактах. Во-первых, если бы Хайди не выбрала именно этот день для своих автомобильно-эротических экспериментов, Халлек не отвлекся бы от выполнения своих водительских обязанностей и его «олдс» остановился бы как минимум футах в пяти от старухи цыганки, остановился бы под визг тормозов, от которого вздрогнули бы все мамаши, гулявшие в парке с колясками. Возможно, он заорал бы: «Смотри, куда прешь!», – и старуха уставилась бы на него с выражением тупого испуга и полного непонимания. Они с Хайди смотрели бы вслед старой цыганке, спешащей прочь, их сердца колотились бы как сумасшедшие. Может быть, Хайди расстроилась бы, что стоявшие на заднем сиденье пакеты с покупками попадали на пол.

Но все было бы хорошо. Не было бы никакого судебного разбирательства, и никакой старый цыган с гниющим носом не поджидал бы Халлека у выхода из здания суда, чтобы прикоснуться к его щеке и прошептать страшное слово-проклятие. Это был первый дополнительный факт. Второй дополнительный факт, вытекающий напрямую из первого, состоит в том, что все это произошло из-за Хайди. Во всем виновата она, только она. Он не просил ее делать то, что она учинила; не говорил ей: «Слушай, я вот что подумал… Давай ты мне подрочишь по дороге домой? Ехать три мили, время есть». Нет. Она сама все затеяла… причем, как нарочно, в самое неподходящее время.

Да, во всем виновата она, но старый цыган об этом не знал, и проклятие досталось Халлеку, и теперь Халлек худеет и уже потерял шестьдесят один фунт, а вот сидит Хайди, у нее под глазами темные круги, ее кожа совсем потускнела, но эти темные круги под глазами ее не убьют, правильно? Да. Как и тусклая кожа. Старый цыган не притронулся к ней.

Так что момент был упущен, тот момент, когда Халлек мог бы признаться жене в своих страхах и сказать: Знаешь, я думаю, что худею, потому что меня прокляли. Вспышка ненависти к Хайди – яркий эмоциональный снаряд, запущенный из подсознания некоей катапультой почти первобытных инстинктов, – тоже погасла.

Послушай меня, сказал он, и, как всякая хорошая жена, она отозвалась: Что, Билли?

– Я схожу к Майку Хьюстону, – сказал он совершенно не то, что собирался сказать поначалу. – Попрошу, чтобы он записал меня на метаболическое обследование. Как говорил Альберт Эйнштейн: «Какого хрена».

– Ох, Билли. – Она раскинула руки, и он упал в ее объятия, потому что они дарили ему покой. Он уже устыдился своей вспышки ненависти… но с течением дней, когда весна перешла в лето – сдержанно и степенно, как это всегда происходит в Фэрвью, – ненависть возникала все чаще и чаще, как бы он ни пытался ее заглушить.

Глава 10: 179

Он записался на метаболическое обследование через Хьюстона, который заметно подрастерял оптимизм, когда узнал, что Халлек продолжает худеть и сбросил за месяц еще двадцать девять фунтов.

Часа через три Хьюстон перезвонил Халлеку, чтобы сообщить дату и прочую информацию о предстоящем обследовании.

– Наверняка всему этому есть совершенно нормальное объяснение, – заявил он под конец, и Халлек сразу все понял. Совершенно нормальное объяснение, всегдашний хьюстонский фаворит, нынче сделалось темной лошадкой.

– Ага, – сказал Халлек, глядя на то место, где раньше был его живот. Он никогда бы не поверил, что будет скучать по своему необъятному брюху, выпиравшему так, что оно закрывало даже самые кончики его туфель – приходилось нагибаться, чтобы посмотреть, не пора ли почистить обувь, – он никогда не поверил бы, что такое возможно, особенно если бы ему об этом сказали, когда после неумеренных возлияний вечером накануне он поднимался по лестнице, угрюмо сжимая в руке портфель, покрываясь испариной и гадая, не сегодня ли грянет сердечный приступ с его парализующей болью в левой части груди, отдающейся в левую руку. Но он и вправду скучал по своему проклятущему брюху. В каком-то загадочном смысле, который Билли не мог понять даже сейчас, это брюхо было его другом.

– Если есть совершенно нормальное объяснение, – сказал он Хьюстону, – в чем оно состоит?

– Об этом тебе скажут в клинике, – отозвался Хьюстон. – Будем надеяться.

Обследование пройдет в клинике Генри Глассмэна, небольшом частном медцентре в Нью-Джерси. Оно займет трое суток. Примерная стоимость пребывания в клинике и всех предполагаемых диагностических процедур была такова, что Халлек тихо порадовался, что у него полная медицинская страховка.

– Пришли мне открытку с пожеланием скорейшего выздоровления, – уныло сказал Халлек и повесил трубку.

До начала обследования, назначенного на 12 мая, оставалась еще неделя. Всю эту неделю Халлек продолжал неудержимо худеть и старательно сдерживал панику, которая потихоньку подтачивала его решимость держаться, как подобает мужчине.

Однажды за ужином Линда встревоженно проговорила:

– Папа, ты слишком сильно худеешь. – В тот вечер Халлек, полный угрюмой решимости не сдаваться, съел три свиных отбивных с яблочным соусом. И две порции картофельного пюре. С мясной подливкой. – Если это диета, то, наверное, пора ее прекращать.

– Разве похоже, что я на диете? – спросил Халлек, указав на свою тарелку вилкой, с которой капала подливка.

Он произнес это достаточно мягко, но Линда вдруг сморщилась, резко поднялась из-за стола и убежала, заливаясь слезами и прижимая салфетку к лицу.

Халлек растерянно взглянул на жену, которая хмуро смотрела на него.

Вот так и рушится мир, подумал он. Не с большим взрывом, а с похудением.

– Я с ней поговорю, – сказал он и начал вставать.

– Если ты ей покажешься в таком виде, то напугаешь ее еще больше, – сказала Хайди, и он вновь ощутил вспышку ненависти, промелькнувшую в сознании, как отблеск металла.

186. 183. 181. 180. Как будто кто-то – например, старый цыган с гниющим носом – взял некий колдовской ластик и стирал с Халлека фунт за фунтом. Когда он в последний раз весил 180? В университете? Нет… наверное, еще в школе.

В одну из бессонных ночей между пятым и двенадцатым мая ему вспомнилось объяснение колдовства вуду, о котором он где-то читал: колдовство действует потому, что жертва сама в него верит. Ничего сверхъестественного; просто сила внушения.

Может быть, Хьюстон прав, размышлял он, и я сам заставляю себя худеть одним только самовнушением… потому что этого и добивался старый цыган. Но теперь я уже не могу остановиться. Можно садиться писать свою книгу в ответ на книгу Нормана Винсента Пила… Назову ее «Сила негативного мышления», заработаю миллион.

Но здравый смысл упорно подсказывал, что теория самовнушения – по крайней мере в его ситуации – полный бред. Цыган сказал всего-навсего: «Отощаешь». Он не сказал: «Данной мне властью проклинаю тебя и обрекаю худеть на шесть-девять фунтов в неделю до конца твоих дней». Он не сказал: «Эники-беники-бумс, скоро тебе понадобится новый брючный ремень, если не хочешь продемонстрировать публике свои трусы прямо в зале суда». Черт возьми, Билли, пока ты не начал худеть, ты и вовсе не помнил, что сказал этот цыган.

Может быть, помнил, но подсознательно, а потом вспомнил сознательно, возражал себе Халлек. Но…

И внутренний спор продолжался.

Если это действительно что-то психологическое, если это действительно самовнушение, все равно оставался вопрос, что ему делать. Как с этим бороться? Есть ли способ внушить себе, что пора набирать вес обратно? Допустим, он обратится к гипнотизеру – черт, давай уже начистоту: к психиатру! – и объяснит, в чем проблема. Психиатр его загипнотизирует и внушит, что проклятие старого цыгана больше не действует. Да, это может сработать.

А может и не сработать.

За два дня до отъезда в клинику Глассмэна Билли встал на весы и уныло уставился на шкалу: сегодня вечером – 179. И пока он смотрел на шкалу, его вдруг осенило – мысль пришла сама собой, как это бывает, когда подсознание несколько дней или даже недель обрабатывает проблему, а потом выдает готовое решение; он понял, с кем можно поговорить о своих бредовых страхах. С судьей Кэри Россингтоном.

Да, по пьяни Россингтон имеет привычку хватать чужих жен за грудь, но, когда трезвый, он вполне даже отзывчивый и понимающий человек… в какой-то мере. К тому же он не болтлив. Халлек не исключал вероятности, что на каком-то из пьяных сборищ (а можно было быть абсолютно уверенным, как и с другими константами нашей Вселенной – солнце встает на востоке, солнце заходит на западе, комета Галлея возвращается каждые столько-то лет, – что после девяти вечера где-то в городе люди вливают в себя коктейли, выуживают из бокалов оливки и, весьма вероятно, лапают чужих жен) Россингтон может и проговориться о параноидально-шизоидных теориях старины Билли Халлека насчет цыган и проклятий. Но Билли был почти уверен, что Россингтон, даже в изрядном подпитии, дважды подумает, прежде чем болтать языком. На предварительном слушании не произошло ничего незаконного; да, это был хрестоматийный пример откровенно замятого дела, но никого из свидетелей не подкупали, ни одну из улик не сокрыли. И все же это был пресловутый спящий пес, которого точно не станет будить старый лис Кэри Россингтон. Всегда есть вероятность, что у кого-то возникнет вопрос – вряд ли, конечно, но такую возможность нельзя исключать, – почему Россингтон не взял самоотвод. И почему полицейский, прибывший на место аварии первым, не проверил Халлека на алкоголь, когда увидел, кто сидит за рулем (и кем была пострадавшая). Кстати, на предварительном слушании судья Россингтон не спросил о причинах такого грубейшего нарушения протокола. Он мог бы спросить и о многом другом, но не стал.

Нет, Халлек был уверен, что Кэри Россингтон не будет болтать языком, по крайней мере пока эта история с цыганами не забудется окончательно… лет через пять или семь. Меж тем Халлека волновал только нынешний год. Если он будет и дальше худеть с такой скоростью, то уже к концу лета станет напоминать беглеца из концлагеря.

Он быстро оделся, спустился в прихожую, взял в шкафу легкую куртку.

– Ты куда? – спросила Хайди, выглянув из кухни.

– Пойду прогуляюсь, – сказал ей Халлек. – Я ненадолго.

Леда Россингтон открыла дверь и посмотрела на Халлека так, словно видела его впервые в жизни. Свет, горевший в прихожей, мягко очерчивал ее скулы – костистые, но, безусловно, аристократические, – стянутые в тугой узел черные волосы с первыми проблесками седины (Нет, не седины, подумал Халлек. Благородного серебра…У Леды не может быть никакой плебейской седины), зеленое платье от Диора, простое и скромное, не дороже полутора тысяч долларов.

Ему сделалось неуютно под ее взглядом. Неужели я так похудел, что она меня не узнает? Но при всей прогрессирующей паранойе по поводу своего внешнего вида Халлеку в это не верилось. Да, его лицо сильно осунулось, вокруг рта пролегли новые тревожные морщины, под глазами от постоянного недосыпа набрякли бледные мешки, но в остальном это было все то же лицо старого доброго Билли Халлека. Свет декоративного фонаря в дальнем конце палисадника Россингтонов (точная копия нью-йоркского уличного фонаря 1880-х годов, лимитированная коллекция, 687 долларов плюс доставка) почти не доставал до крыльца, и Халлек был в куртке. Вряд ли Леда могла заметить, как он похудел… или все же могла?

– Леда? Это я, Билл. Билл Халлек.

– Да, конечно. Привет, Билли. – Но она продолжала стоять на пороге, держа руку под подбородком, и рассеянно трогала свою шею, словно в недоумении или задумчивости. Кожа у нее на лице была поразительно гладкой для ее пятидесяти девяти лет, но подтяжки лица не решили проблемы с шеей, морщинистой и по-старчески дряблой.

Кажется, она пьяна. Или… Халлек подумал о Хьюстоне, аккуратно вдыхающем в нос боливийский снежок. Наркотики? Леда Россингтон? Трудно поверить, что Леда, которая ставит на розыгрыш без козырей при самой посредственной комбинации на руках и все равно делает всех, стала бы что-то употреблять. Следом за этой мыслью пришла другая: Она чем-то напугана. Она в отчаянии. Что с ней произошло? И не связано ли это с тем, что сейчас происходит со мной?

Мысль совершенно безумная, да… и все же ему захотелось узнать, почему губы Леды Россингтон так плотно сжаты, почему, несмотря на приглушенное освещение и лучшую косметику, которую можно купить за деньги, у нее под глазами заметны мешки, почти такие же жуткие, как у него самого, и почему дрожит ее рука, теперь теребящая ворот платья от Диора.

Билли Халлек и Леда Россингтон молча разглядывали друг друга секунд пятнадцать… а потом одновременно заговорили:

– Леда, а Кэри…

– Кэри нет дома, Билли. Он…

Она замолчала. Он сделал ей знак продолжать.

– Его срочно вызвали в Миннесоту, к сестре. Она очень серьезно больна.

– Удивительно, – сказал Халлек, – потому что у Кэри нет никаких сестер.

Она улыбнулась. Вернее, попыталась изобразить вежливую, немного вымученную улыбку, которой культурные люди отвечают на грубость, сказанную по недомыслию. Однако попытка не удалась; вместо улыбки получилась болезненная гримаса.

– Я сказала «сестра»? Это все от волнения. Я очень волнуюсь… мы оба волнуемся. Я хотела сказать, его брат. Его…

– Леда, Кэри – единственный ребенок в семье, – тихо проговорил Халлек. – Он сам мне сказал, когда мы выпивали в «Хастуре» и зашел разговор, у кого сколько братьев и сестер. Года четыре назад… да, четыре. Вскоре после той пьянки «Хастур» сгорел. Сейчас на том месте магазин «Король в желтом». Моя дочь покупает там джинсы.

Халлек и сам не знал, зачем он все это говорит; наверное, просто хотел разрядить обстановку. Но теперь, глядя на Леду в свете лампы, горевшей в прихожей, и тусклом свечении фонаря во дворе, он увидел блестящую дорожку на ее правой щеке; след от слезинки, пробежавшей из уголка глаза к уголку рта. И в ее левом глазу тоже блестела слезинка. Билли запнулся на полуслове и смущенно умолк. Леда быстро моргнула, и слезинка сорвалась с ресниц. Теперь и на левой щеке появилась блестящая мокрая дорожка.

– Уходи, – сказала она. – Уходи, Билли. И не спрашивай ни о чем. Я не хочу отвечать.

В ее глазах, полных слез, Халлек увидел решимость. Она не собиралась ему говорить, где сейчас Кэри. Повинуясь порыву, который он сам так и не смог понять ни тогда, ни потом, совершенно не представляя, чего пытается этим добиться, Билли расстегнул свою куртку и распахнул ее перед Ледой, как какой-то маньяк-эксгибиционист. Услышал ее изумленный вздох.

– Посмотри на меня, Леда. Я потерял семьдесят фунтов. Слышишь? Семьдесят фунтов!

– Я здесь ни при чем! – выкрикнула она глухим, хриплым голосом. Ее лицо сделалось землисто-серым, отчего пятна румян на щеках проступили так ярко, что стали похожи на клоунский грим. В ее глазах застыла боль. Она ощерилась, как загнанный в угол зверь, обнажив безупречные коронки.

– Да, ты ни при чем, но мне надо поговорить с Кэри, – настойчиво произнес Халлек. Он поднялся на первую ступеньку крыльца, по-прежнему держа куртку распахнутой. Мне действительно надо с ним поговорить, подумал он. Раньше я не был уверен, а теперь – да. – Прошу тебя, Леда, скажи мне, где Кэри. Он дома?

Она ответила встречным вопросом, и на мгновение Халлеку стало нечем дышать. Он вцепился в перила вдруг онемевшей рукой.

– Это из-за цыган, Билли?

Наконец он сумел набрать воздуха в замкнувшиеся легкие и сделал судорожный шумный вдох.

– Где он, Леда?

– Сначала ты ответь мне. Это из-за цыган?

Теперь, когда у него появилась возможность высказать все, что его угнетало, он вдруг понял, что это будет очень непросто. Он сглотнул ком, вставший в горле, и кивнул:

– Да. Мне кажется, да. Это проклятие. Что-то вроде проклятия. – Он помедлил. – Нет, не что-то вроде. Не надо увиливать. Я думаю, что на меня наложили цыганское проклятие.

Он ждал, что она рассмеется пронзительным, издевательским смехом – такую реакцию он не раз наблюдал в своих снах и домыслах, – но она не рассмеялась. Ее плечи поникли, голова опустилась на грудь. Она превратилась в живое олицетворение уныния и печали, и, несмотря на свой собственный нарастающий ужас, Халлек испытал к ней сочувствие – острое, почти болезненное сочувствие к ее растерянности и страху. Он поднялся на вторую и третью ступеньку крыльца, мягко коснулся ее руки… и опешил, увидев ее лицо. Леда подняла голову и посмотрела на него с такой обжигающей ненавистью, что ему стало страшно. Он отшатнулся, моргнул… и был вынужден схватиться за перила, чтобы не свалиться с крыльца и не грохнуться на пятую точку. Ненависть на лице Леды была идеальным отражением его собственных вспышек недобрых чувств к Хайди. Но когда столько ненависти направлено на тебя самого, это пугает и сбивает с толку.

– Это все из-за тебя! – прошипела она. – Это ты виноват, только ты! Зачем было сбивать эту старую суку? Это ты виноват!

Он уставился на нее, на секунду утратив дар речи. Сука? – ошарашено подумал он. Леда Россингтон сказала «сука»? Кто бы мог представить, что она вообще знает такие слова. Следом за первой мыслью пришла вторая: Все не так, Леда, ты не понимаешь… это все из-за Хайди, не из-за меня… и с ней все в порядке. Все в полном ажуре. Весела и бодра. Цветет и пахнет. Свежа, как роза…

И вдруг лицо Леды переменилось; она посмотрела на Халлека с вежливым, отстраненным спокойствием и сказала:

– Входи.

По его просьбе она смешала ему коктейль из джина с вермутом, который подала в огромном бокале с двумя оливками и двумя крошечными маринованными луковичками на коктейльной шпажке в виде позолоченного меча. Или, может быть, меча из чистого золота. Коктейль был крепковат, но Халлек вовсе не возражал… хотя знал по опыту последних трех недель, что с выпивкой надо быть осторожнее. Лучше не налегать, если не хочешь упиться в хлам; его сопротивляемость к алкоголю убывала вместе с весом.

И все же он сделал большой глоток и благодарно закрыл глаза, ощущая, как крепкий напиток разливается теплом по желудку. Джин, чудесный калорийный джин, подумал он.

– Он действительно в Миннесоте, – тусклым голосом произнесла Леда, усаживаясь на диван, тоже с бокалом коктейля в руке. Ее бокал был даже больше, чем у Билли. – Но не у родственников. Он в клинике Мэйо.

– В клинике Мэ…

– Он убежден, что у него рак, – продолжала она. – Майк Хьюстон ничего не нашел. Дерматологи из Нью-Йорка тоже ничего не нашли, но он все равно убежден, что у него рак. Сначала он думал, что это герпес. Он думал, что это я подцепила герпес у кого-то, а потом заразила его.

Билли смущенно уставился в пол, хотя в этом не было необходимости. Леда смотрела поверх его правого плеча, словно беседовала со стеной. Она пила свой коктейль по-птичьи мелкими, частыми глотками. Уровень жидкости в ее бокале убывал медленно, но верно.

– Я над ним посмеялась, когда он наконец решился об этом заговорить. Я рассмеялась и сказала ему: «Кэри, если ты думаешь, что это герпес, значит, ты разбираешься в венерических заболеваниях еще меньше, чем я разбираюсь в термодинамике». Нельзя было смеяться, но я просто хотела… снять напряжение, да. Напряжение и тревожность. Хотя какая, к чертям, тревожность? Это был ужас. Майк Хьюстон назначил какие-то мази, которые не помогли, и дерматологи назначили мази, которые не помогли, а потом и уколы, которые тоже не помогли. Я первая вспомнила о старом цыгане с гниющим носом. Вспомнила, как он вынырнул из толпы на блошином рынке в Рейнтри, на выходных после слушания твоего дела, Билли. Он вынырнул из толпы и прикоснулся к нему… к Кэри. Положил руку ему на лицо и что-то сказал. Я не раз спрашивала у Кэри – и тогда, и потом, когда все началось, – но он не хотел говорить. Только качал головой.

Халлек отпил второй глоток, когда Леда поставила на столик свой пустой бокал.

– Рак кожи, – сказала она. – Он убежден, что это рак кожи, потому что такой рак излечим в девяноста процентах случаев. Я знаю, как работают его мысли. Странно было бы не знать, ведь я прожила с ним двадцать пять лет и наблюдала, как он председательствует на суде и скупает недвижимость, пьет и скупает недвижимость, пристает к чужим женам и скупает недвижимость, и… Черт, я сидела и думала, что сказала бы на его панихиде, если бы мне вкололи хорошую дозу пентотала за час до начала. Наверное, что-нибудь вроде: «Он накупил много коннектикутской земли, где сейчас пооткрывались торговые центры, запустил свою лапищу во много бюстгальтеров, выпил много элитного виски и оставил меня богатой вдовой. Я отдала ему лучшие годы жизни, и норковых шуб у меня теперь больше, чем было оргазмов за всю мою жизнь, так что пойдемте из этого мрачного места. Найдем какую-нибудь забегаловку поприличнее, потанцуем, и, может быть, кто-то ужрется в хлам и забудет, что мне трижды подтягивали чертов подборок к ушам – два раза в Мехико и один в Германии, – и залезет ко мне в бюстгальтер». Да ну, на хрен. Зачем я все это тебе говорю? Таким, как ты, вообще ничего не интересно, кроме секса, футбола и судебных процессов.

Она снова расплакалась. Лишь сейчас Билли понял, что допитый ею бокал был явно не первым за сегодняшний вечер. Он неловко заерзал на кресле и отпил большой глоток из своего бокала. Коктейль рухнул в желудок, разлившись сомнительным теплом.

– Он уверен, что это рак кожи, потому что не может позволить себе поверить в такую нелепую суеверную чушь из дешевых мистических книжонок, как цыганское проклятие. Но я что-то видела в глубине его глаз, Билли. Уже почти месяц я видела… Особенно по ночам. С каждой ночью все явственнее. Я думаю, это одна из причин, почему он уехал. Потому что он видел, что я все вижу. Еще налить?