Читать книгу "Отчет. Рассказы"

– Позвонил?

– Он ждет нас к чаю в следующее воскресенье в четыре.

– Нет! Ты не звонил!

– Но почему я не должен был звонить? – возразил он. – Всё прошло гладко.

– И ты с ним разговаривал? – У меня наворачивались слезы. – Как ты мог?

– Нет, – сказал он, – к телефону подошла его жена.

Я вызвала в воображении образ Кати Манн, почерпнутый с фото Манна в кругу семьи, которые я видела. Значит, его жена тоже существует? Быть может, если Меррил не разговаривал с самим Томасом Манном, всё не так уж кошмарно.

– Но что ты ей сказал?

– Я сказал, что мы старшеклассники, мы оба прочли книги Томаса Манна и хотели бы с ним познакомиться.

Нет, даже хуже, чем мне представлялось. Но что мне представлялось?

– Это… Какая дикая тупость!

– Да отчего же тупость? Хорошо поговорили.

– Ох, Меррил! – У меня не хватало сил даже протестовать. – И что она тебе сказала?

– Сказала: «Одну минуту, я позову мою дочь», – продолжил Меррил, сияя от гордости. – А потом к телефону подошла дочь, и я еще раз сказал…

– Не тарахти, – перебила я. – Жена отошла от телефона. Пауза. Потом ты услышал другой голос.

– Да, тоже женский, но другой, они обе говорят с акцентом. Она сказала: «Это мисс Манн, что вам нужно?»

– Так и сказала? Похоже, она рассердилась.

– Нет, голос был не сердитый. Возможно, она сказала: «Мисс Манн слушает». Не помню, но, честно, голос у нее был не сердитый. Потом она спросила: «Что вам нужно?» Нет, погоди, она спросила: «Так чего вы хотите?»

– Ну, а ты?..

– А я сказал… видите ли, мы старшеклассники, оба прочли книги Томаса Манна и хотим с ним познакомиться.

– Но я не хочу с ним знакомиться! – взвыла я.

– А она сказала, – не унимался он, – «Одну минуту, я спрошу у отца». А может: «Один момент, я спрошу у отца». Отошла, не очень надолго… а потом вернулась к телефону и сказала… Вот ее доподлинные слова: «Отец ждет вас к чаю в следующее воскресенье в четыре».

– И что дальше?

– Она спросила, знаю ли я адрес.

– А потом.

– Потом всё. А-а… еще сказала: «До свидания».

Я секунду поразмыслила о необратимости случившегося, а затем снова воскликнула:

– Ох, Меррил, как ты мог!

– Я же тебе сказал, что позвоню.

Неделя тянулась, меня обуревали стыд и страшные предчувствия. Я должна против своей воли встретиться с Томасом Манном. Встреча, полагала я, чертовски неуместна, а то, что ему придется тратить время на встречу со мной, – нелепо до гротеска.

Разумеется, я могла бы заявить, что не пойду. Но меня страшило, что неотесанный Калибан, которого я сдуру приняла за Ариэля, отправится к волшебнику в одиночку, без меня. Хотя со мной Меррил обычно держался очень уважительно, теперь он, по-видимому, счел, что в области преклонения перед Томасом Манном он мне ровня. Не могла же я допустить, чтобы Меррил навязывался моему кумиру без посредников! Если я буду его сопровождать, то, по крайней мере, смогу смягчить последствия, удержать Меррила от вопиющих бестактностей. Я чувствовала (вот самая трогательная, по-моему, страница моих воспоминаний), что Томаса Манна может ранить глупость Меррила или моя глупость… что глупость всегда ранит, а мой долг, поскольку перед Манном я благоговею, – уберечь его от этих ран.

На неделе мы с Меррилом два раза встретились после уроков. Я перестала его отчитывать. Мой гнев схлынул, но на душе становилось всё тяжелее. Я попала в капкан. Раз уж придется идти, я должна чувствовать духовное родство с Меррилом, сплотиться с ним вокруг общей идеи, а то опозоримся перед Манном.

Наступило воскресенье. Меррил заехал за мной: ровно в час подкатил на шеви к моему дому и забрал меня прямо с тротуара (о приглашении на чаепитие в Пасифик-Палисейдс я не сказала ни матери, ни единой живой душе), и к двум часам дня мы уже были на широком пустынном Сан-Ремо-драйве, откуда виден океан и далекий остров Каталина; припарковались примерно в двух сотнях футов от дома 1550 (и в месте, которое из дома не просматривалось).

С чего начать, мы уже договорились. Первой выскажусь я о «Волшебной горе», потом Меррил спросит, над чем Томас Манн сейчас работает. А теперь – у нас еще два часа в запасе – спланируем остальное. Но несколько минут спустя, когда оказалось, что мы совершенно не представляем себе его реакцию на все высказывания, пришедшие нам на ум, вдохновение иссякло. Что говорят боги? Наше воображение оказалось бессильно.

Так что мы сравнили две записи «Смерти и девушки», а потом съехали на любимую идею Меррила о трактовке «Хаммерклавира» Шнабелем, идею, которую я считала удивительно прозорливой. Меррил, казалось, почти не волновался. Наверняка мнил, что мы имеем полное право докучать Томасу Манну. Меррил полагал, что мы, развитые не по годам подростки, вундеркинды второй лиги (мы оба понимали, что до настоящих вундеркиндов, таких, как Менухин в детстве, не дотягиваем; вундеркиндами мы были по аппетитам, по уважению к культуре, а не по достижениям), можем представлять интерес для Томаса Манна. Я не разделяла его мнения. На мой взгляд, мы были… чисто потенциальными величинами, не более того. По серьезным критериям, коли на то пошло, нас попросту не существует.

Солнце светило ярко, улица была пустынна. За два часа мимо нас проехало лишь несколько автомобилей. Без пяти четыре Меррил снял машину с тормоза, и мы, бесшумно съехав под уклон, припарковались снова, теперь у подъездной аллеи дома 1550. Вышли, размялись, подбодрили друг друга пародийными стонами, как можно тише прихлопнули дверцы, направились по дорожке к дому, нажали на кнопку звонка. Прелестная мелодия. О-хо-хо!

Нам открыла престарелая женщина с белоснежными волосами, собранными в пучок, похоже, ничуть нам не удивилась, пригласила войти, попросила подождать минуту в полутемной прихожей – справа находилась гостиная – и удалилась по протяженному коридору, скрывшись из виду.

– Катя Манн, – шепнула я.

– Интересно, а Эрику мы увидим? – шепнул в ответ Меррил.

В доме было абсолютно тихо. Вот и она. Возвращается.

– Пойдемте со мной, пожалуйста. Муж примет вас у себя в кабинете.

Мы последовали за ней почти до конца узкого темного коридора, почти до лестницы наверх. Слева была дверь. Женщина толкнула ее. Мы вошли следом за женщиной, еще раз свернули налево и наконец оказались внутри. В кабинете Томаса Манна.

Сначала я увидела комнату – на вид просторная, и окно большое, из него открывается широкая панорама – и только чуть позже сообразила: это же он, сидит за почти черным, массивным, пышно украшенным письменным столом. Катя Манн представила нас. Это старшеклассники, сказала она, назвав его «доктор Томас Манн»; он кивнул и произнес что-то радушное. Он был в бежевом костюме и галстуке-бабочке, как на фронтисписе «Эссе за тридцать лет»; первое, что меня ошеломило, – сходство этого человека с его же чинным постановочным фотопортретом. Сходство казалось чем-то сверхъестественным, настоящим чудом. И не только потому (так я теперь рассуждаю), что я впервые знакомилась с человеком, чей облик уже хорошо представляла себе по фото, но и потому, что впервые повстречала кого-то, кто даже не пытался изображать непринужденность. Его сходство с собственным фото казалось своего рода фокусом, словно Манн и в эту минуту позировал перед объективом. Но раньше, на его фотопортрете в полный рост, я не замечала, насколько жидкие у него усы, насколько бела кожа, как испещрены старческой гречкой руки, как неприятно выпирают вены, какие у него глаза за стеклами очков – маленькие, янтарного цвета. Сидел он очень прямо и выглядел очень-очень старым. На самом деле ему было семьдесят два года.

Я услышала, как позади нас закрылась дверь. Томас Манн указал нам на два стула с жесткими спинками напротив стола. Закурил сигарету, откинулся в кресле.

И пошло-поехало.

Он заговорил, не дожидаясь наводящих вопросов. Помню его торжественность, акцент, медлительный темп речи: я до тех пор не встречала никого, кто говорил бы так медленно.

Я сказала, что мне очень понравилась «Волшебная гора».

Он сказал, что это очень европейская книга, что в ней изображены стержневые конфликты европейской цивилизации.

Я сказала, что поняла это.

Меррил спросил, над чем он в последнее время работает.

– Недавно я завершил роман, частично основанный на жизни Ницше, – сказал он, делая после каждого слова гигантскую, настораживающую паузу. – Мой главный герой, однако, не философ. Он великий композитор.

– Я знаю, как важна для вас музыка, – отважилась сказать я, надеясь надолго подогреть разговор.

– И высоты, и пучины германской души отражены в ее музыке, – сказал он.

– Вагнер, – сказала я, опасаясь накликать катастрофу, так как ни одной оперы Вагнера еще не слышала, но, правда, статью Томаса Манна о нем прочла.

– Да, – сказал он, взял со стола какую-то книгу, взвесил на ладони, закрыл (вложив вместо закладки большой палец), а затем снова положил на стол и раскрыл снова. – Как видите, в эту самую минуту я сверяюсь с четвертым томом превосходной биографии Вагнера. Ее автор – Эрнест Ньюман.

Я вытянула шею, чтобы практически уткнуться глазными яблоками в буквы названия и имени автора. Биография Ньюмана мне уже попадалась в Pickwick.

– Но музыка моего композитора не похожа на музыку Вагнера. Она близка к системе двенадцати тонов или ряду Шёнберга.

Меррил сказал, что мы оба очень интересуемся Шёнбергом. На это Манн ничего не ответил. Перехватив озадаченный взгляд Меррила, я одобрительно сделала большие глаза.

– Скоро ли выйдет ваш роман? – спросил Меррил.

– Над ним сейчас работает мой верный переводчик, – сказал Манн.

– Х. Т. Лоу-Портер, – пробормотала я, впервые в жизни произнеся вслух эту чарующую фамилию с таинственными инициалами и броским дефисом.

– Для перевода это, пожалуй, самая трудная моя книга, – сказал он. – По-моему, миссис Лоу-Портер никогда еще не сталкивалась со столь трудной задачей.

– А-а, – сказала я.

У меня не было никаких конкретных представлений о Х. Т. Л.-П., но весть о том, что это имя носит женщина, стала неожиданностью.

– Необходимо глубокое знание немецкого, а также большое мастерство, поскольку некоторые мои персонажи беседуют на диалекте. А дьявол – да-да, среди персонажей моей книги есть сам дьявол – говорит на немецком шестнадцатого века, – сказал Томас Манн медленно-медленно. Улыбнулся поджатыми губами. – Боюсь, это мало что будет значить для моих американских читателей.

Мне очень хотелось сказать ему что-нибудь утешительное, но я не осмелилась.

«Он говорит медленно, потому что такая у него манера? – гадала я. – Или потому, что говорит на иностранном языке? Или потому, что считает нужным говорить медленно, предполагая, что иначе (Ввиду того, что мы американцы? Ввиду того, что мы еще дети?) мы не поймем его слова?

– На мой взгляд, это самая смелая книга из всех, что я написал. – Он кивнул нам. – Самая неистовая моя книга.

– Мы с нетерпением ждем возможности ее прочесть, – сказала я, всё еще надеясь, что он заговорит о «Волшебной горе».

– Но в то же время это книга моей старости, – продолжал он. Долгая, долгая пауза. – Мой «Парцифаль», – сказал он. – И, конечно, мой «Фауст».

Казалось, он на миг отвлекся, словно вспоминая что-то. Закурил новую сигарету, слегка повернулся в кресле. Потом положил сигарету в пепельницу, потеребил указательным пальцем усы; помню, мне показалось, что его усы (никто из моих знакомых не носил усов) словно малюсенькая шляпа над губой. Я призадумалась: не значит ли это, что разговор окончен?

Но нет, он продолжил. Помню словосочетания «судьба Германии»… «демоническое и бездна»… а также «фаустовская сделка с дьяволом». Несколько раз всплывало имя Гитлера. (Затронул ли он проблему Вагнера – Гитлера? Кажется, нет.) Мы изо всех сил старались продемонстрировать, что его слова для нас – не совсем пустой звук.

Вначале я ничего, кроме него, не видела: обстановка комнаты расплывалась – так действовал трепет перед физическим присутствием Манна. Но потом я начала замечать всё новые и новые подробности. Например, предметы, разложенные на столе довольно беспорядочно: ручки, чернильница на подставке, книги, бумаги, а также выводок маленьких фотокарточек в серебряных рамках, обращенных ко мне оборотными сторонами. Что до картин и фото на стенах, то я узнала в лицо только Ф. Д. Р.: снимок с автографом, президент был запечатлен с кем-то еще – как смутно припоминаю, с мужчиной в форме. И книги, книги, книги на стеллажах от пола до потолка, две стены книг. Находиться в одной комнате с Томасом Манном было волнующе, грандиозно, потрясающе. Но в то же время я слышала зов сирен – меня манила первая личная библиотека, которую я увидела своими глазами.

Пока Меррил подавал мяч, давая понять, что по части легенды о Фаусте он не полный невежда, я украдкой разглядывала библиотеку, пытаясь ее мысленно сфотографировать. Как я и ожидала, почти все книги были немецкие, много собраний сочинений в кожаных переплетах; озадачивало, что лишь немногие названия поддавались расшифровке (я и не подозревала о существовании готического шрифта). Немногочисленные американские книги, все явно изданные недавно, опознавались сразу – по ярким, как бы вощеным обложкам.

Теперь он говорил о Гёте.

Мы с Меррилом действовали так, словно и впрямь отрепетировали всё заранее: нащупали учтивый, ненатужный ритм разговора, задавая вопросы, едва казалось, что студеный поток слов Томаса Манна оскудевает, почтительно восхищаясь каждым его высказыванием. Меррил был тем Меррилом, который мне так полюбился: спокойным, обаятельным, ни в коем смысле не глупым. Я устыдилась своих опасений, что перед Томасом Манном Меррил опозорится и заодно опозорит меня. Меррил справлялся отлично. А я, сказала я себе, на троечку. Сюрпризом тут был Томас Манн: я ожидала, что понять его будет сложнее.

Меня бы не покоробило, если б он говорил, словно книга. Мне того и хотелось, чтобы он говорил, словно книга. Но меня начало смутно коробить (как я формулирую теперь, тогда я так сформулировать не смогла бы), что он говорит, словно книжная рецензия.

В эту минуту он говорил о художнике и обществе, фразами, которые я помнила по его интервью в The Saturday Review of Literature – еженедельнике, который, по моему разумению, я переросла, открыв для себя затейливую прозу и замысловатые споры в Partisan Review – его я совсем недавно стала регулярно покупать в лавке на Голливудском бульваре. Но, рассудила я, если слова, произносимые им сейчас, кажутся мне слегка знакомыми, всё потому, что я прочла его книги. Откуда ему знать, с какой истовой читательницей он столкнулся в моем лице? Разве он обязан говорить что-то, чего еще никогда не говорил? Я отказывалась разочаровываться.

Задумалась: а не сказать ли ему, что «Волшебная гора» мне так понравилась, что я прочла ее два раза? Нет, ерунда какая-то. Вдобавок я боялась, что он спросит меня о какой-нибудь из своих книг, которых я не читала, хотя он пока не задал ни одного вопроса.

– «Волшебная гора» для меня очень много значит, – отважилась я, наконец, с чувством «сейчас или никогда».

– Иногда случается, – сказал он, – что у меня спрашивают, какой из своих романов я считаю величайшим.

– А-а, – сказала я.

– Да, – сказал Меррил.

– Я бы сказал, и именно так я отвечал в недавних интервью…

Он помедлил. Я затаила дыхание.

– «Волшебная гора».

Я выдохнула.

Дверь распахнулась. Вот оно, избавление: вошла медлительной поступью жена-немка, в руках поднос с печеньем, маленькими пирожными и чайным сервизом. Нагнулась, пристраивая его на низкий столик перед софой, придвинутой к стене. Томас Манн встал, обогнул письменный стол, поманил нас к софе; я подметила, что он очень худой. Мне хотелось поскорее вернуться в сидячее положение, и я присела рядом с Меррилом там, где велели, едва Томас Манн расположился неподалеку, в кресле с подголовником. Катя Манн налила чай из тяжелого серебряного чайника в три хрупкие чашки. Когда Томас Манн поставил блюдце себе на колени и поднес чашку ко рту (мы в унисон последовали его примеру), жена сказала ему вполголоса несколько слов по-немецки. Он покачал головой. Ответил по-английски: «Это неважно» или «Не сейчас», что-то в этом роде. Она отчетливо вздохнула и вышла из кабинета.

– Ну-с, – сказал он, – теперь мы будем есть. – И без улыбки указал нам на пирожные: угощайтесь, мол.

На краю низкого столика с подносом стояла маленькая египетская статуэтка; в моей памяти отпечаталось, что это была вотивная фигурка для погребального обряда. Она напомнила мне, что Томас Манн написал книгу «Иосиф в Египте», ее я однажды полистала в Pickwick и как-то не прониклась. Надо попробовать заглянуть в нее снова, решила я.

Все молчали. Я ощутила, какая насыщенная, сосредоточенная тишина стоит в этом доме – такой тишины я прежде никогда не ощущала; а еще почувствовала замедленность и скованность каждого своего движения. Глотнула чаю, велела себе не насорить крошками печенья, тайком переглянулась с Меррилом. Наверное, на этом всё.

Поставив чашку и блюдце на поднос, а затем прикоснувшись к уголку рта краешком плотной белой салфетки, Томас Манн сказал, что ему всегда приятно знакомиться с молодыми американцами, что в них ощущаются бодрость, здоровье и оптимистичный в своей основе характер великой страны. Я упала духом. Сбываются мои худшие предчувствия: он переводит разговор на нас.

Он спросил, как идет учеба. Учеба? Стыд усилился. Я могла бы поклясться, что он даже отдаленно не представляет себе, каковы средние школы Южной Калифорнии. Слыхал ли он о предмете «Управление автомобилем» (посещение обязательно)? Об уроках машинописи? Не правда ли, его бы удивили сморщенные презервативы, которые попадаются на глаза, когда, опаздывая к первому уроку, срезаешь напрямик через газон (школьная территория – излюбленное место для ночных свиданий)? Я вот удивилась и тем на первой же неделе занятий выдала себя: всплыло, что я на два года младше одноклассников, когда по недомыслию спросила, отчего под деревьями валяются маленькие воздушные шарики. А удивил бы его «чай», которым позади актового зала каждый день на большой перемене торгуют двое пачуко (так у нас звали ребят из семей чикано[7]7
  Пачуко – субкультура испаноязычных жителей США, весьма популярная в Лос-Анджелесе в конце 30-х – 40-х годах ХХ века. Чикано – в описываемый период оскорбительная кличка малоимущих испаноязычных американцев.


[Закрыть])? В силах ли он даже вообразить Джорджа, который, как знали некоторые из нас, ходил с пистолетом и отнимал деньги у служащих автозаправок? Или Эллу и Неллу, двух сестер-карлиц, которые возглавили бойкот, объявленный Библейским клубом, и добились отзыва нашего учебника биологии? Известно ли ему, что латынь больше не изучают и Шекспира тоже, а на английской литературе в десятом классе учительница, явно недоумевающая, что с нами делать, раздает в начале урока экземпляры The Reader’s Digest (написать краткое изложение одной статьи на выбор) и до конца часа отсиживается за своим столом, молча вяжет в полудреме? Станет ли ему ясно, что гимназия в его родном Любеке, где четырнадцатилетний Тонио Крёгер пытался пленить Ганса Гансена, убеждая прочесть шиллеровского «Дона Карлоса», – нечто инопланетное на фоне средней школы Северного Голливуда, альма-матер Фарли Грейнджера и Алана Лэдда? Нет, не станет, и я надеялась, что он никогда не узнает правды. У него хватает своих печалей: Гитлер, Германия, превращенная в руины, изгнание. Ему лучше не знать, в какую даль от Европы его занесло.

Он говорил о «ценности литературы», о «необходимости защитить цивилизацию от сил варварства», и я говорила: «Да, да», и четкое ощущение нелепости нашего присутствия в его доме, ощущение, которого я ждала всю неделю, в конце концов возобладало. Во время беседы мы могли самое большее наговорить глупостей. Но чаепитие в строгом смысле слова, социальный ритуал, который дал свое имя всей этой процедуре, давал новые возможности опозориться. Я так опасалась пошевелиться неуклюже, что все мысли, которые я, возможно, отважилась бы высказать, просто вылетели из головы.

Помню, я начала прикидывать, когда можно будет откланяться, не нарушая правил хорошего тона. И догадалась, что Меррил, хотя посмотреть на него – он сама раскованность, тоже будет рад уйти.