Читать книгу "Баушкины сказки. Сборник рассказов"

А наши-т полюбовнички цельну ноченьку не смыкали очей – миловалися…

Петел ишшо не пропел – подпол опустел… Попадья-т всполошилась: лишенько-о-о! Кажну щель вылизала – отца-т, Онисима-т самого, и след простыл… И на кого службу-т служить оставил, соко-о-олик? И панькадило-т что чадушком исчадии-и-ило!..

Тут такое подошло: след’вателя выписали с села. Тот не успел-съел – ему уж ушко нашепт точит, что т’ты! Точно: Онучина, дурочка… не к ночи будь помян’та. Мол, Палашка отца спровадила, шалавая, хто ж ишшо. А про Васильшу – тишко! Стюркя ей подучила, д» подсластила: дошку, слышь, прошлогоднюшню подкузьмила – та-т язычину и прикусила, беспрекословит: дескать, Палашка одна – ей и судите, потому виновная.

А Таисья промежду тем носом-т не шмыгала – Василья под уздцы, винцом подпоила, покуд’ва тепленькый, д» в подпол спустила-затаила.

А след’ватель что – след’ватель толь на Палагеюшку нашу полногрудую глянул – ровно легавый какой сделался: усищи свои топорщит!

Тьфу, страм один, прости Господи! Закобелял: куды, мол, отца спровадила, девица, заарестую ить, красная! Шьет дело, д» на белое тело!

Та-т, Стюркя-т, нешто утерпела красоту-т скоромную! Что ты-ы-ы!

Искривило всю, скособочило! Чело что лишаем каким источило! У-у, нечистая сила, некошная! Укокошить бы т’тя, Палагеюшка!

К Онучиной кинулась, к чокнутой, – а та-т, лахудра, доху ухайдокала – перстом Стюрке тычет в личность: де’ть, прохудилась дошка-подвздошка, доха-пройдоха! Д» проходимицей Стюркю окрест окрестила – ту-т всю пуще перкосило!

А Онучина, поскудь, покуд’ва минут’чку улучила – д» всяч’ску околичину про Василья след’вателю и присочинила, да к Василью, слышь, что к кобыле седло, силком Таисью присовокупила: деск’ть, Онисима они спровадили, антихристы!

А на кой ляд сдалась Стюркя след’вателю? Он толь разлакомился на Палагеюшку, толь губищи расквасил: и как заарестует под рученьки-то белые, и как под конвоем в темницу сведет, посодит за решётушку…

Так нет, Онучину принесла нелегкая – поташшила, повитуха ты пропетушница, в подпол за уши. Насилушку Васильшу вызволили, потому слюбился с неволюшкой, что с подушкой пуховенной: нейдет ни в каку строку, спятствовал, что дурня какой сделался. Сам нейдет – и словцо не молвится, точно цепень тяпанул за язычину – тот и типунится. Святые Угодники!

Так Онучина чиниться удумала на Василья со Стюркою – окрестила их, соколиков, под венец подвела.

Да толь попадьица-т вступила, поди ж ты – не упади. Вывела Палагею на воду: мол, любилась с Васильем, по углам обжималась при живехоньком-т муже. А Онисим поперек глотки им встал – потому праведник! Вот и спровадили. (На Онучину толь чихнула – та сейчас ничком.)

След’вателю час от часу не легче, потому к Палагеюшке Васильша цепляется, что камушек, на выюшку вешается!

А тут ишшо Плюгавич, что цыплок, вылупился: мол, Палагеюшка-касатушка отца не прикасалася, мол, на ём, на Плюгавиче, грех кишмя кишит, он-де загубил невинну душеньку, его и заарестов’вайте! А тело иде? А в водице-воде: дно обыщете – отца обрящете!

Закрутили верев’чку, неча сказать, изверги!

Ох и хор-р-роша-а-а Палагеюшка!..

Это ж видано ль: тринцать три дюжие мужука водолазничали, по дну шастали денно и ночно, шары свои на пучину пучили – чистехонько донышко что стеклушко: ни отца, ни Онисима!

Замутили-закрутили дело в омуты, ровно теми веревкими, завили мертвяцко тело, д» в морюшко-моревно спровадили на прокорм рыбишне. Ох и горюшко!

След’ватель что – след’ватель поясок затянул потуже и пустился во все тяжкие дознанию производить: что упало, что пропало, что влетело во трубу в невесть каком году.

Вот след’ватель и расследовает, д» все больше про Василья губу раскатал – выискивает: откель, мол, прибыл-стал, из кой-такой волости, д» с кой-такой милости аль жалости. Потому чужень инородный.

Да так шерстить, д» шустрить присягнул, точно кобылу пристягнул, д» присвистнул: толь ишшо последней Маланье под исподь не кивнул, эвон лишенько-т.

Его, след’вателя-т, кто народ завидит – посейчас в подпол – и затаился. Потому, сказ’вают, каков поп, таков и приход. Уж луньше холод стуж-лют, нежель людской суд.

А Палагей’шка пышная-а-а… что пламень какая-а-а…

А толь про Василья-т понаплели цельный короб лаптей, д» все с драного лыка, потому ни в одну строку не вставишь. (Разе что рифмоплетка какой перетрет в тряпичку, д» пропечатает по первое число. А след’ватель что – след’ватель службу служит, д» при печати приставлен. Эвон.)

Эт, мол, отец самый, Онисим, Василья приваж’вал, адли родного сына: что сыра кого в масле катал. Вот и выкатал на свою-т плешину!

И-и, дак ить он, отец, чего катал-то: Таисью не ведал, к кому стволу притулить, «от он Василья-т и окрутил, что оселедец вкруг перста. Д» выведал, на каку-таку уду молодца удить: лясы с им точил. И то: сызмальства отец сочиняем слыл, Онисим-то. Вот оно складнем-т по плешине и вышло.

А Василей-т, слышь, поперву уши распетуши-и-ил, шибко: все выспрашивал, д» в книжицу прописью пропис’вал. А тот дурнем на все лады лулы свои складал!

Дед Сисой след’вателю поклон бил, правду-истину доносил:

– На исповедь я давеча забрел. Д» толь не до деда, не до Сисоя отцу-т, Онисиму-т. Все Василей ему мил. Вот поп поскреб подбород, д» и городит огород: «А что эт, Василей, сказ’вают, буньто Бельдыев-т, поэт, блядовать стал, поэт-то? И ить публикует се’я, на публику-т пялит!» Тьфу ты! Спасибо, попадья как тут: «Отец! И-и! Пошел долбить дятлом! Завтрева сызнова в Писании пустобрехать пустишься! Бельдыев-Белибердыев! Людям ить глаз не казать, Вася, что бельмами обросла! Ты что надысь присовокупил к Писанию, песий ты хвост! Ты службу служить установлен, а не побрехлом брехать»! А толь я т’те, след’ватель, так скажу-отрежу! – расхвабрился Сисой, ровно пустое ботало. – Эт отца бес попутал! А все потому Василей прибыл-стал! До какого дошло: ослицу Валаамову величал ослом, отче-т, Онисим-т! А все Василей: его промусел! В узел отца взял! (Упокой Господь его душу грешную!) Сисой-то плохой! Эт толь сивушкой у Сисоя тешиться – он обратно и хороший. Эт толь сиськи у тетки Сисоихи тискать, у распустехи! – Разошелся, что легкая в горшке! – Эт толь…

– А откель Василей прибыл-стал, а? – оглоушил Сисоя след’ватель, ввернул, слышь, словцо ловко, точно мышью шмыгнул в норку: потому службу служит, а не глотку луднем лудит.

– А пес его знает…

Да пса-т не допросишь, дедушко Сисой, потому пес: какой с его спрос? След’ватель ин щетиной оброс – сейчас тявкнет… Затяну-у-ули нит’чку…

Ой! Сисой! Да тот Сисой собой не свой: осовел от сивухи-т, косой. Туды ж! Мышь! Сысуется на Васьцу, свистунец бусой!

Постой-ко, а эт кой Сисой? Эт не той случаем Сисой?.. Не-е, не той! Кабы той, не пускал бы ноне в повесь звук пустой, д» не пускался б во все тяжкие, д» с устатку по кустам трусцой, д» за Васьцею-Палашкою, что конь безуздой…

Ах, родимые мои матушки, а за им Сисоиха какой повитухою…

А уж как согнулась под его гнетом, как пала наша лапушка на снег густым пятном – луна в небесех толь и гаснула, д» что тухнула…

Слово в стих залетело мухою, лоно стиха лопнуло – вылупился, словно цыплок-птенец, звук – и поскакал…

Солнце в небе купалось, в пене облаков плескоталось! Кра-а-асное, кипенью кипело, за водоросль елей зеленовласых цепля-а-алося…

А уж запесневела-а-а… Губки-лепестки и раскрылись: медо-о-овеннные, д» бедо-о-овенные…

Распрямилась, раскудрявилась, д» ровнешенько березушкой. А слеза блазнила чистехонька, что сок.

– Не горюнься, сокол, не первой ты у мене, не первокровушек…

– Да чем лучше он, Палагейша, тот? – на ушко шептал.

– Да не луньше, Василек, не луньше: ни чемушко. А все свой. – И склонила головушку на плечо Василево. – А уж люб ты мне, уж так люб Палагеюшке. А толь житья нам не стать, Василек: иннай ты. – А сама милует до полусмерти, шалавая: ой, горе горькое…

То было ишшо в те первы поры, когда Василей прибыл-стал… А ты гришь, Сисой… Сисой-то он Сисой… А толь не суй нос в повесь-сказ не свой. Ишь, прыткай какой: точно прыщ вскочил запятой… Ступай-ступай своею строкой…

Ох, пустёхонько ноне без отца-т, а без Онисима и того пуще! И паства, ишь ты, распустила губищу: шлепает невесть что, – и церкву, слышь, скособочило-скривило: пузом скется по земле, будто пизань какая загранишная! И ить служба стоит без отца-т, точно столбец нечитанный!

Ну, куды кинешься – приписали кого-то: росточком – пупырышек, д» из бородищи толь торчит, ровно вошь из коросты. Святые Крестители! Толь хто народ его отцом-т почитает, что ты? Последний пес, и тот отворачивает!

А уж до че’о отче-т, Онисим самый, справный! Уж так эт» он станет, эд’к бородку помнёт, да глазком мигнёт, да проповедь свою сказ’вать зачнет чи-и-инно… А нонче?.. И пошто-тако пропал пропаднем, праведни-и-ик!

Сам полковник пожаловал-стал – след’ватель сейчас поклоны пред им бил: мол, затянули верев’чку. А сам подлюка промеж себя такую думу думал: «Дай Бог тебе быть полковником, д» не в нашем полке…»

– Зна-а-аю я твою верев’чку, пустая твоя кобура! Шкуру б с тебе снять! – Да на Палагею, что червяк какой на яблочку, скорчился. – А ну, – кричит, – сказ’вай, куды отца прячешь Онисима, а?

– А ты обыщи! – «От бесстыжая! И пошла всею варею на полковника – тот копытом бьет! Туды ж!

Стюркя аж зубьями скрыпнулы, разбузыкалась: погубить Палагею крест-накрест удумала. А полковник-т расхвабрился ухарем: прет на Палагей’шку, харя ты!

– О-ох, пустобрёх! – Откудь ни возьмись, вставила свое, д“ Сисоиха. „От ить выхухоль, прости Господи! – По мне он сох, Онисим-то! Сушонкою…

– А ну, цыц! – И встал всею звездой.

– Да что ты мне звезд’чкой своей тычешь в личину, анчутка ты – сама в чине, сама звездатая!

Тот, полковник-от, покуд’ва растяпил рот – тетка-т, Сисоиха, сиськой своей ему погон и тиснула.

– Со мной он жил, – кричит, – моим пышнотелом тешился! – Да попадьицу, слышь, преснолицу завидела – сейчас в раж вошла. – Больно тоща ты, мат’шка, д» смотришь каким пустым мешком, д» шамкаешь, кум’шка. Мужуку-т како слакомье?

– Да на что ты нужна-т ему, кулема, со своими мякитишками! – Ин смешком попадья подавилась камушком.

– Мене он мял, – та блажит, неуёмная, – со мной жил! – «От лишенько!

– Да коли б с тобой, – полбеды, – встрял Сисой. – Ты, пондполковник, ей не слушь, – свое гнет, – с ей хто толь не жил. – Ты мене слушь луньше. – Полковник наш стоит что какой оглоушенный. – А жил он… со стихом, о! – Тот, полковник, толь и присвистнул.

– Сисой! Христом Богом молю, акстись! – Попадьица заголосила.

– А все чрез Василья стало: был человек – и сгинул! Как есть, под земь ушел… – Полковник что – полковник ровнешенько аршин заглотил…

Затяну-у-ули верев’чку…

– А ну, хто тут стих, выходь: ать-два… – тихо-о-охонько так полковник выпалил, д» шары вылупил.

Ин нейдет стих без отца-т, без Онисима… Нешто нонече слог – так, прискок один худой, без отче-т, без соколика… повесь скисла вся, что квашня кака нетискана…

При отце-т, бывало, ин гарцует-прет перо-т. А ноне что – ноне выскудел слог: скется себе, словно по песку, д» пустой мешок…

А уж отче-т, отец-то сам, до ч’о дюжий добрый молодец: и удумывать не надобно – сам в повесь просится.

Нешто тот, чужерод-от бородат – другой отец-то – с им сравняется? Что ты? И описал ба – да в бородищу личнось свою упрятал, кабы хто не скрал. Страм один…

Да и пропечатай эд’кого по перво число, и что? – пустое рукомесло, потому вся нит’чка вытончится красная… «От отче Онисим…

Э-эх, запропал, сгином сгинул, пра-а-аведник… Златоу-у-уст…

Полковник что, полковник свое: шары, слышь, вылупил, закусил удила, д» на ус намат’вает: ту-у-уго дело, потому затянули верев’чку-т. А он, полковник-от не голубок какой – воробей стреляный. Там такой калач, что ты, – клыки обломай’шь! О как! Сгреб дело в кулак.

След’вателя отписал, полковницу – обратно – выписал, на постой к Сисою стал – и полковничает во всю ивановскую, толь свист стоит.

Полковницу-т, слышь, выписал, а сам-с-усам, что пес какой, на Палашку пялится, д» хвостом холки бьет, пустое ты ботало.

А полковница-т – не на ту напал: там такая полковница! – нашу Палашу бедовую завидела: «Эт что за девка дебелая?» – Д» мордоворот свой скривила-отворачивает. Стюркя ин сверкает, злыдня ты завидущая.

– А ну цыц, я т’е г’рю! – Полковник-т, д» на ту полковницу ка-а-ак цыкнет. – Я на кой т’я выпис’вал? В службу, шкур-р-ра ты, мешаешься! Я т’те!

– Федот…

– Я т’те дам: Федот! Федот, да не тот! – А рот точно дот! – Отпустила мордоворот, ровно бороду! – Нет, ну не песий полкан, а? Что на цепу: того и гляди, цапанёт!

– Люди добрые! – Полковница тут инда высплакнула, засопливела. – Это ж ноченек сколь не смыкала очей, покуд’ва он полковничал! Лишенько! Д» по чужим подолам службу-т выслуж’вал!

– Я т’те выкушу! В службу, что мышь в прощель, просклизнуть хошь, шкура ты? Я т’те вышколю!

– Ты-то вышколишь! Прощелыжить – первёшенек! Что, скаж’шь, Кривошеина нешто не от т’тя тяжелая? Тятька ейный т’те и выкусит…

Ничего на то полковник не ответствовал – успокоил ей, муженёк, уважил супружницу, – тумаком, д» кулаком… Потому служба…

Спасибо, Сисоиха выблюла: что сосунца кого молоком выпоила. Та, полковница-т прибитая, что глохтуша какая заглат’вала, а опосля шелковый платок ей пожал’вала, д» со плеча. Так Сисоиха отцу-т (другому отцу, не Онисиму – Царствие Небесное!) на исповеди что поведала-т: там, г’рит, полон баул польт д» платья всяк’ва понаволокла, эт полковница-т. Хвасон, вишь, казать принесла ей нелегкая, сороку фостатую. А сама в новёшеньку шальку лыч свой бесстыжий от смеху кутала, лизоблюдь така! И лизоблюдь! Потому люди добрые того отца с лица знать не хотят, сумлеваются. А эта льстится пред им, стелется: како же, Онисим-т, отец истинный, крестом ей окрест-окрестил, так с ей сто чертей сошло, эвон что! А пред энтим чинится, балахмыстничай’т, червоточина. Тому-т, отцу-т, службу выслуживать не пред кем – «от он и радым-радёшенек: хошь и грешники повадились, а все служба идет.

Д« слышь, полковницу споведовал: случись худое что – а та уж чистёхонька. Потому грех с ей снял, с полковницы: почитай, мол, мужа, в службу носа не мешай. Да, сказ’вают, не толь грех – кой ч’о ишшо прихватил, кой-каку вещь: там, бельишко како-никако белошвейное, с кружавчиком, д» медяшечки-брошечки завалящие. И больше ба уташшил, бородища ты сивушная, д» вышел пупырышком.

А полковница, полковничиха-т, и апчихом не чихнёт, ин на нет истощилася: на полатях знай себе пролёж’вает пролежни, синяком своим знай посвёркивает.

Да полковник-т ноне ошале-е-ел! Палашку денно и нощно допраш’вает: кажну косточку обсосал, точно тот шелудивый пес, при живёхонькой-т супружнице: та-т ишшо тёпленька! Да Палашка жаром пышет – а полковник в раж вошел: пишет и пишет. Это ж сколь бумаги извел, изверг ты, на протокол. До того дошло: сыском обыскивал – та пред им оголялася… Нешто чаял сыскать полковник отца в какой прощели аль за пазушкой у деушки, что вошь? А куды кинешься? Дышло-т оно дышло, д» кабы куды не вышло. А Палашка бесстыжая стоит нагишмя, носом шмыгает: Васильшу-т, слышь, полковник засадил в острог: не пролезло б что промеж строк… Потому поперек красной строки в пекло не лезь кромешное… Ох и страстушки…

А Стюркя меж тем скумекала: к матери-попадье в подол лбом тыкнулась, словно цыплок в скорлупу: мол, люб Василей девице, благослови, мол, мат’шка. Та, попадья-т, и радёшенька: и то, засиделась-закисла виса в девках-то, сало отростила. Д» к полковнику, д» челобитничать во все чело: мол, Василей Стюрке жених, отцом Онисимом ишшо просватанный. А Палашка – мужняя жена – и неча ей к Василью подмешивать.

Полковник шары пуще прежнего выпучил, точно паучище какой: само плывет тело белое, д» в клешни полковничьи! Запылала личина, что лучиною, звезд’чка на погоне вспыхнула… В ту пору полковница с полатей второпях спустилася…

Спуститься-т она спустилась, како же, да слог все одно нейдет, морду отворач’вает. А и куды идтить: отца нетути, потому немотствует, Василья в остроге след простыл…

Э-эх, бывала пора-времечко, адли младое сладко семечко: слог так и пёр… при отце-т, при Онисиме…

А Палашка-т: нешто и та на полать п’шла? Палашка-т? А что Палашка? Куды ей присовокупишь, куды пришпилишь, нешто к Плюгавичу?..

Полковник-т собой не свой – на службишне: личность уставная! Эвон, вставь его во всей красе, д» во пестру строку – сейчас сложишь буйну головушку…

А Сисой?.. Толь навострился – сейчас Сисоиха плешь ему чешет всей клешней, куды кинешься…

Слышь, а полковница-т? Нешто спустилася? Да спустилась уж: д» толь как спустилася, так и обратно прёт, ступа ты беспестая. Супца постненького – пес ей дери – в роток взяла, подзакусила хлебышком, кубышка ты, – вот и весь сказ: мясопуст ить нонече, не помяскаешь!

Затяну-у-ули верев’чку…

А Плюгавич-то – «от заполошный что – к Палашке-голушке кинулся – укутал пальтишонком ей ляжки бесстыжие, так это. А то, понимай’шь, стоит, халда, посвёркивает: креста на ей несть!

А Стюркя-т на что? Пустое все… Василья на ту уд’чку не выудишь…

Да и полковник-т – не лыком шит – одумался, д» и звезда большущая лучом своим пошла пред очми ёрничать-енеральничать… с Палашкой спутаешь – лыч один и выкусишь. А хор-р-роша… Д» к погону не пришьёшь…

Спасибо Васильше-острожнику, от услужил-т: ушел с острога-т, заломал решётушку, д» ишшо кобылу самолучшую увел, милок, у стражника!

Ожил люд, разбузык’лся! Славословят Василья нонче точно отче Онисима самого, величают не иначе Васильем Поповичем, потому чтут его богатырскую силушку. Один стражник – собачий сын – не чтёт, сумлевается. Како же? Кобылу с-под носу свели – и в ус не дул, и в свисток не свистел, висельник.

– А на что дуть-свистеть? Не соловей какой – блажить-разбойничать. На службе служу, стражничаю. А кобылу хто помянет, тому с глаз долой: потому, д» в эфтом дому, цыган ишшо при отце Онисиме – Царствие Небесное, покойницкое! – свел. Ему, отцу-т, и отчет давал-отчитывал. Он – Онисим-т, отец, – и грех сымал. А что Васильша ушел… Сколь служу, сколь стражничаю, соколики, ни едина душенька отсель, с острога-т, сама жива не ушла – все больше, знай’шь, выносили, д» вперед белыми ноженьками… Можа в щель каку прошел, потому он, острожник-т что мыш какой: все прыг-скок, д» промеж строк…

Полковник скумекал: сейчас в острог, кажну щель обошел, Васильшу в щели нашел, на свет божий выташшил, д» стражнику, слышь, нашив’чку на мундир нашил, д» пятачок на вод’чку присовокупил (никак в енералы навострился) – тот, стражник-т, толь ус и подкрутил, потому крепка-а-а, д» дале службу справляет-выслуж’вает, завей горе верев’чкой.

Д« хтой-то народ и пришепёт’вает: а можа, отче-т, Онисим-т, тож» в щель каку ушел острожную?..

Оно, конечно, в остроге-т чего толь не сыщешь: воды живой одной и несть…

Д« нешто отче вороб’ш какой, что ты! Вылетел – топерва не поймай’шь и пёрышка…

А Василья полковник с острога вы-ы-ыпустил, пострелок такой. Поми-и-ил’вал, полковник-т, поспел. Потому блажь ушла, вот и помил’вал. Прости, дес’ть, Вас-ся-а-а-а, бес попут-та-а-ал (Известный бес-то, Палашкой проз’вается.) Да сказ’вают, ишшо и цаловать Васьцу в самые что уста пристал каким листом. По-пластунскому пред им упласт’вался – тот, Васьца-т, насилу и ослобонился: тяжела клешня-т, лапа что, полковничья.

Д« тую ж ноченьку Палашку свою высвист’вал у околицы: одно д» потому заладили, словно маслом писано. Вида-а-али, д» мысалы утира-а-али, потому у кого толь не текло по усищам-т…

«От кабы что поперечное аль какое перчёное… К Стюрке б приструнился, Васьца-т, аль к попадьице самой… Не-е-ет, свое лепечут: поют, что поп на клиросе…

Отче Онисим, и тот, на небесех небось с бок на бок поворач’вается…

Да-а-а… Затян-у-у-ули верё-о-ов’чку…

На тую ж страницу повести, д» принесло ветром трех странниц. Что первая тетка-странница, так та сына сыскивала, Василей именем. Повеселел люд, а то ж было совсем нос свой повесил, что какой хлыст, д» на гвоздь. Василья-т шибко вызнать хоч’ца: откель прибыл-стал, какой-такой матери. Подвели к тетке Василья за белы рученьки: сличай, мол, обличие. А та: так то мужучина, д» оброс щетиной, что какой псина. Мой-то, мол, вьюнош. Ушла ни с чем, казала люду лыч, толь разбузыкала, д» голову, чумичка ты, заморочила.

Что как друга тетка-странница, так та отца-праведника сыскивала: проведала, како же: мол, сгинул отец, Онисим-то, «от и принесла ей нелегкая – чуни «он, и те ухайдокала, трепалка ты старая. И что эт» удумали: в Сиберью-т всем сбродом кинулись? Все не сидится им, все чтой-то выиск’вают. Эт, де’ть, плетет, при конце света такое лихо случается, отцы-т гином гинут, Онисимы. Д» ишшо на другого отца-т глянула – тот что оцепенел каким цепенем – д» вся и окрестилася…

А что третья странница… Так та и вовсе носом повела по углам, понюх’ла – и поминай как звали ей… Святые Угодники…

Взяла тут полковника кручинушка, взашей душит: уж такая до того лютая, что и пёр’шком не выпишешь. Толь ухватит за кончик верев’чку – та сейчас на нет и высклизнет, что склизень какой. И кой назлокозничал, како-тако лишенько? Кабы не кабы, да не то, так был ба енералом давно…

А тут ишшо и Кривошеина со своею брюшиною пожал’вала: мол, не обженишься, погань такой, шкура ты полполковничья, тятьку на т’я спущу – не видать тады тобе мало что звезд’чки – погона самого последнего. А уж коль обженишься – заместо тятьки царствуй-енераль вовсю (потому тятька ейный самый енерал и есть!). Куды кинешься? Полковница-т ишшо тепленькая!

Д« спасибо папаша-енерал, Кривошеин что, самолично прибыл-стал с самое Москвинишны: дщерь свою беспутную наставил на стезю истинну. Уж что он там с ей делал, един пес и ведал, а толь от бремени сейчас и разрешилася дщерь Кривошеина: да сказ’вают, дочь-девчонка на свет вышла со звездой-во-лбе-горит: ну чистый Федотка, полковник-то!

А тут полковница-т что удумала: покуд’ва полковник Федот раззявил свой рот – она с енералом слюбилася, с Кривошеиным. Не желаю, де’ть, полковницей – женовать, так с енералом. И что – сейчас и окрутилися. Тот, другой, отец и окрутил: потому служба, куды кинешься.

С полковником-т полковница толь блудодеела, похоть тешила, потому без венца с им записалася, по-походному. А тут все чин чином, срам и прикрыла венцом, что корова седлом, топерва глядит енеральшею, не иначе Кривошеиной, Федотку свово и знать не ведает. Да и енеральская дочь, меньшуха Кривошеина, от его открестилася, как в опалу-т попал: мол, нужон ты мне, лыч полполковничий, сама, мол, сяду енералить енеральшею. Уж луньше слыть дщерью енеральскою, нежель женой полковничьей. Толь и свистнула, виса ты, толь и след ей простыл.

А полковнику того и надобно: Палашка слаще сладкого, пуще самой что раззвезды пышет, пышнотелая.

Д« полковница-т… тьфу ты, енеральша-т… Напакостила, Кривошеиха-т: прошептала енералу, губошлепая, про Палашку лишенько – тот, енерал-т (а что, сказ’вают, весь изранетый: сейчас за палаш и хватается!), отписал полковника в самый что ни есть полк-располк полковничать, сложить свои белые косточки… А сам, енерал-т, с молодкой своей стал к Сисою на постой – д» ка-а-ак пустился енеральничать – народ сызнова по норам д» подполам попрятался. То, сказ’вали люди старые, светопреставление самое и есть.

А куды кинешься? В пондполах-т ноне хол’но – нешто в пекло? Опеть же рекут – ровно реки текут, д» в рот не попадай’т: поперек бат’шка в пекло не лезь! А и где он, отец-т? Онисим-т? То-то…

Пошли хто челобитчики к енералу Кривошеину поклон бить: защити, мол, отец-бат’шка, заступничек, избави, мол, от некошного. Потому верни, де’ть, отца самого, Онисима. Д» растолкуй: сказ’вают, ноне почитай который уж Онисим гинет на нет. «От и в суседнем что селе, одна сказ’вала – по усам текло – так сказ’вала, ихнай онисим сгинул: не успели глазком мигнуть – что корова помелом смела, поминай как звали. Так эт» что – и в тем-т селе, и в эфт’м – все посгинули. То и есть: наш онисим – и они с им, отцы-т!

Затяну-у-ули верев’чку… Это ж в каких повестех видано, а? Эт» ж в добрых повестех-т кажнай стишок знай свой шесток, потому при своих местех. Сказано: ить без воли Господа-т не едино словцо с главы не падёт. А тут что? Распуст-и-и-ились, разбузы-ы-ыкались! Свистоплясь одна, без отца-т, без онисима, и пристягнуть нек’му! Святые Угодники!

А енерал-то? О-о, енера-а-ал! Поенеральничал со всего плеча – а нонече на печи лопает калачи: брылы свои обрил и лыка не плетет, на енеральшу толь пялится д» лыбится – та кобыляет, взнуздать ей некому. Потому шелудивца-т брить – не луньше ль опалить? Эт» ж он, Кривошеин-енерал-т, на словесех что на гуслех – а на деле-т адли на балалае: лулы д» разлулы. П’шёл бить брынды. Э-эх, велик телом, да мал делом…

Повы-ы-ывелся ноне отец на Руси, весь вышел, онисим-т: ни семечка… Сгинул – и дух простыл… Извели, изверги…

Эт» ж топерва чем повесь вести? Каким пером? Аль в каку-растаку упряжь впрясти? Потому супротивит, заморушек! У-у…

А тут ишшо Васильша что удумал: Палашку-т, лишенько-т свое, посвистом не высвист’вает, – потому остыл, опостыл’ла. Вот т’е и любовишна: вся вышла. А Палашка-т что квашня какая скисла: на все село осрамил! Вся плошью точно оплешивела: нешто такую в повесь опишешь? А повесь-т и сама на ладан – будь он неладен – дышит…

Ох перо ты, пёр’шко бедовое, тыс’чепудовое… Эт» в давешни-т поры было: лёт’вало легче легкого, пуховое, – а топерва тащишься точно борона, д» за тощою кобылою…

Прости, Господи, на перо-т, рекут, не ропщут. Пером-т строки не спортишь. А толь и строка адли блошка кака: не подкуёшь…

– Да ты что, Вася? Куды навострился прощелыгою? – То попадья-а-а! Поди ж ты, ка-а-ак выступила, д“ щегла во все уста и вып’стила. А тот, Василей-т, добро в узалок взял, веревч’кой завязал и поминай как звали: завихрился! – Воротись, пошто поскудишь, мордуешься? Аль забыл, откель прибыл-стал, гол-сокол, зелье в горло залил забытущее? Аль мало кормили-поили т’я? Хлебал в три глотки глотищами! Аль мало тешил т’я Онисим, отец-т, точил балясами? „От и выточил на своей-т плеши колушек осин’вый – хошь пляши, хошь блажи…

Да покуд’ва попадья-т Василья паскудила – того и след простыл. Д» енерал око-т свое не дремал: возвернул-снял Василья с самоё Москвинишны, д» в повесь носом ткнул: знай, мол, свое место, потому прописано. Эт» ж кажнай сверчок зачнет свое паясничать, куды отцу-т Онисиму прибыть-стать, в каку строку? Он, енерал, одним оком енеральшу свою любовал, а другим, слышь, службишну блюл-соблюдал, то-то, соколики. А то, вишь ты, дришь ты, до Кудыкиной горы припустил, Васьца-т, добрый молодец, д» трусцой-дрысцой. Ишь, супостатко прыткый кой.

А Кривошеин-т на то и енерал: он мешковать-т не стал: Василья пыткой пытывал, покуд’ва тот не кинул копыта, а уж куды кинул, там топерва не сыскать…

Всё про всё-о-о милок сказал: и откель прибыл-стал, с кой целью целил – енерал и слушать устал, а сам слуш’йет: потому на службе, потому устав. Д» не тот, не-е-ет, устав, коим писец писал, в чернилы ус макал. Тую пись писали-т писаки – читали-т псы-собаки.

Вот свое что енерал выпытал, а после Василья на волю и вып’стил – тот и поповылетел-поповыветрился, словно дымок всквозь уста али пуля с дула, чтоб тобе сиверком сдуло, потому в само сердце Палашкино…

– Что ж ты ушел, Васьша ты мой? Испужался чего? – Сокрушалася. – Ты един мне нужон…

Д« попадья ишшо наджабила:

– И-и! В повесь его ввели, как человека, а он? – Совестила. – Восейко – и словцо б прописали како. Так нет – свое гнет, со своим словесем, д» в повесь чужь сун’лся…

– Эт» что ты, тёт’шка, про повесь-т плетешь? – Кривошеин ей и енералит, точно залпом с пушки палит.

А попадья:

– Да кака я т’е тёт’шка, собака ты калина! Ишь, оскалился! Тож“ мне племяш выскочил, что прыщ на плеши без роду-племени! Сто лет в обед – а туды ж, племянничать! Тьфу! – Разошлась, что легкая в горшке. – А повесь не трожь, рожа ты острожная, не тобой писано. На кось „от, выкуси! – И кажет свое неприличие.

А енерал-т и выкусил, не ворона какой: и не тако лихо выкус’вал. Д» как выкусил – сейчас на ус намотал, попадью скрутил – и в подпол-острог, промеж строк – та и смолкла, напоследь толь и молвила, безутешная:

– Заместо отца сесть метишь? Шиш тобе…

Как прослышал енерал те слова… Он, енерал-т, что, он ить изранетый: чуть – сейчас за палаш и хватается мертвой хваткою. Ну, а где палаш – там и Палашка, потому в добрых-т повестех слово за слово цепляется. Вот, стало, Палашка-т пред енералом и является, д» пуще прежнего собою раскрысавица, кривляет-выкаблуч’вает, все как положено, потому не хуж» других прописано, эвон что.

Он, енерал-т, око свое, которо недреманное, и продрал. А как продрал, сейчас и запропал, Кривошеин-т самый: инда взревел скотиной, что штык заглотил. Заглотишь тут’шко, коли така королевишна пышная – в стих толь опис’вай, до того скусная. (А и мало ль допрежь заглат’вало глотищами: тыщи аль мильоны тьмущие!) Вот и енерал заглотил, а то! Службишна-т, вишь ты, шмыг – и в лесок волком, в проплешинку: скется топерва пешая промежду строк. Пропадай пропадом попадья и весь бел острог… Ну, эт» ты лишку хватил, енерал: дале острога пропада-т и не видали: нешто в аду, в геенне огненной, так то сгорали…

Да-а-а… Метил в отца: в само темя – а попал в молодца, д» не по теме. Отцом-т ишшо станется, а вот молодцем-сыном-т, д» рядом с краснодевицей ин не терпится. Пришпорил Кривошеин-енерал лошедь дошлую – и-и-и марш… Шары выпучил, что паучино какой. Он, Кривошеин-т сам, сказ’вали, весь изранетый – сейчас за Палашку и хватается всею клешней.

Эвон, соколики, каким колесом-т, оборотнем, оборотилось-т. Эт» ж видано ль дело, эт» ж писана ль строка, д» не така. Палашка-т хороша-а-а: не мешкала, смекнула белым телом. Надолго ль собаке млин? Васьша-т весь вышел – она сейчас и шмякнулась под енерала плашмя, кумушка ты ушлая.

А тут пыжишься, что прыщ какой, – пишешь: чуть пышшишь, чуть дышишь, потому мнишь: «от испужается стишок – и пшик: что помелом каким смело, что шептуном каким нашептало… Потому и холишь-лелеешь его, а он ишшо и мордуется, куражится, слышь: пожалует аль не пожалует… Лишенько…

Шал’чку накинул промежду глаз (а глазок-т косурится) – и скёшься себе, что кака шалая: выиск’ваешь, д» выгляд’ваешь, в кажну прощель носом шелушишь-шмыг’йешь, можа, иде словцо красное цветет, от сказу лыт’вает, а можа, и строчечка красная откель выскочит чирьем-многоточивом: из-под кочечки, д» скорчит мордочку чисто-речисто закорючкою… Горе горькое… Поди, закуси огуречиком…

Эт», слышь ты, кады-т там бывом быв’вало, д» ноне сплывом сопливым сплыв’вало, д» ишшо ветрищем посдуло: кой-то писателко – так «от тож» сопатил в сопелку, свиристел в свою свирелку-свиристелку, д» всхлипом всхлип’вал: мол, хил сложок, что худ сапожок, что шинелка драная – справить б обнов’чку… Ишь ты, шустрый кой: вынь да положь ему что Боже не гоже… А толь Бог дал – д» и возвернул к собе блудный слог, потому не по Сеньке шинелка…