Читать книгу "Баушкины сказки. Сборник рассказов"

С той поры, сказ’вали, и не тронул Симушку: мол, споведаться споведуйся хошь отцу Федосею, хошь черту рыжему – д» дело разумей. Так и поставили промеж собой: с первым кочетом пробудится – и сейчас в церкву, к отцу, а после каракульки пер’пис’вает черным по белому д» лист к листу и склад’вает: стоп’чка-т уж большущая! – всё чин чином, всё как у людей. Д» блинками, ватрушкими умаслива’т, кады вечерять подойдет времечко… А там и ноченька, и сон сладостный… А с утреца верёвочка вьется сызнова…

Так они и жили покуд’ва…

Вот живут. Сели раз завтрикать. Все, Чухаревы-т, как люди завтрикают, – один Яков Яковлич мордуется: что эт», мол, понаварила – кус в рот нейдет – и тычет Мавре Як’левне. Пущай, мол, Серафима Саввишна домовничит топерича – и сдобрил свою реченьку перчёным словцом. А Мавра:

– Эт» ты нарочно, мол, девчонку выписал, – криком кричит. – Сживают, мол, со свету, люди добрые. По миру пустит, мол, супостат, потому дом под собе подмял! Ты долю, мол, отдай законную – уйдем, мол, толь нас и видели, гори, мол, всё синим пламеньем. – Да Василей, как про долю-т песнь завела Мавра Як’левна, туды ж: сидит поддак’вает.

Яков Яковлич не стал рядиться да чикаться: сгреб персты в кулак – всю пятерницу как есть – и – на-кося, выкуси! – лыч казал д» присовокупил словцо вострое что шестым перстом!

– Антихресть! – толь и молвила Мавра Як’левна, д» прикусила губищу, д» ширинку скинула латанну-перелатанну, что старе поповой собаки, д» швырнула Серафиме Саввишне: домовничь, мол, экая, мол, какая девчонка шустрая…

А Яков Яковлич что – Яков Яковлич не стал рядиться да чикаться: скрутил ширинку ту – д» ка-а-ак накинет на шею Мавре Як’левне, что кобыле хомут, ка-а-ак стянет телеса верёвкими – та, Мавра-т, сказ’вают, ин побелела, ин бельмы выкатила.

– И ключ неси от сундука от Арин’шкина, шельма ты рыжая. – А та и отдышаться не отдышится, потому чует: пришла ейна смертушка, к самому горлу подступила подступом – а всё своё твердит, поперечное:

– Да ты что, Яков Яковлич, режешь без ножа? Опомнись, братец: то ж Арин’шкино приданое! Ты ж сам наказал стеречь! Родимые матушки! – И на Симушку зыркает! – Э-эх, видела б покойница… – И заходится кашлем, потому придушил, душегубец, как есть, и не поперхнулся! А Чухаревы, слышь, сидят, что мыши каки, и не шелохнутся: тяжела рука у Як’ва-т у Як’лича. Одна Симушка дрожит ровно осинушка.

– Врешь, Маврушка! Ты покойницу не трожь, рожа твоя сивая! Не твое, мол, дело собачье! И на кой, мол, ляд сдалось ей приданое во сырой во земле, кады тело белое уж который год как сгрызли червы и не поперхнулись? Неси, мол, ключ, кому г’рю! – Та и понесла, Мавра-т, безропотно, потому куды кинешься?

А Яков Яковлич, как ключ увидал, что чумной кой сделался: сейчас к сундуку заветному – и пошел шерстить приданое, лист к листу сложено в стоп’чки. Вот вымает что, оглядом огляд’вает – и Симушке подкид’вает: а там что полушубочек не полушубочек, там шалочка не шалочка. А и туфлички лаковы, и чулочки гладкие, носи не хочу, – чего толь не напасла Арин’шка, царствие небесное! Да сымай, кричит, Яков-то, Яковлич, ремки старые – рядись, мол, в обновы шелковые, Серафима Саввишна! Разошелся, что легкая в горшке. А Мавра закусила губищу – а сама волчиною на Симушку выгляд’вает.

– Ишь ты, образина старая, нешто на свои телеса натянуть удумала наряды Арин’шкины? – А та толь ширинкою и утирается, потому звезда-т во лбе горит…

А Симушка отродясь и нарядов эт’ких не вид’вала: стоит что глуподурая, глазищами лупает. Глуподурая-т, она глуподурая, а всё одно: женчина… Вот понабрала тряпиц из сундука – да в свою комнатку и завихрилась. Уж сколь там времени минуло, а толь явилась не запылилась пред очами Як’ва Як’лича д» всей Чухарёвой челяди. Борисушко, слышь, кость большущую, сказ’вали, едва не заглотил – еле и отходили молодца! Василей ровно на кол сел, а Яков Яковлич толь и вымолвил тихохонько:

– Ишь ты, ишшо краше, мол, Арин’шки…

Симушка краской и залилась, что неб’шко розовым заревом, закатное. А Яков Яковлич – толь его и видели – сейчас в комнатку ейную: схватил ремки, что с себе скинула – д» в печь: гори они синим пламеньем. Симушка-т, сказ’вают, и не опечалилась: до того пришлись ей наряды Арин’шкины.

– На-ко «от, владей, твое добро! – И влагает, Яков-то, Яковлич, ключ в ейну ладошку влажную. Д» Василью с Бориском наказ’вает: – Снесите, мол, сундук в покои к Серафиме Саввишне. – Д» Мавре подмиг’вает: – Что, мол, Сундукевна ты старая, профукала свое приданое? – И в бородищу свищет-смехается. – Д», слышь, обед не подавай ноне, кулёма ты, – пущай, мол, Серафима Саввишна понаварит борща: да картох кроши поболее – да ишшо кулеша: уж больно уважаю я кулеш – да киселя овсяного… Понаваришь, не то?..

– Понаварю, отец мой, будь покоен: персты обсосёшь, – осмелела Симушка. А тот, Яков-то, Яковлич:

– Да я не толь персты – всю пятерницу, как есть, коль утешишь, в рот возьму.

– А как же каракульки?

– Не простынут – не щи! Какие твои годы – успеется. Без трапезы-т, на пустое брюхо, много ль наперепис’ваешь? – Симушка толь и пшикнула, довольнёшенька. Борис’шко, сказ’вают, надулся что мышь на крупу.

Вот понаварила – д» понесла: поднос, что с яствием, слышь, весь собой сребряный, ширинка на пышных на бёдр’шках шелковая, платьишко Арин’шкино в обтяж’чку крыжавчато – грудушки ин колышутся: ишь, отростила, не гляди, что шешнадцать годков! По колидору так, зна’шь, идет, д» в зеркала толь и погляд’вает: а и хороша-а-а-а, истая королевишна! Случился Василей ей: куды, мол, путь дёржишь, девынька, а не поднесть ли кушанья – а сам изловчился д» за грудушку цоп – и шшупает, ин слюной изошел, чтоб тобе пусто було. А наша-т королевишна – поднос ему под нос – толь и куражится, толь и посмеивается: да нужон, мол, ты мене, пупырушек. Тот, Василей-то, стерпел, а куды кинешься, д» губищу закусил себе тихохонько, не солоно хлебавши-то: поглядим, мол, ишшо, который кому нужон…

А Симушка толь на плешь ему и поплёв’вает: завей горе веревочкой! Вошла, слышь, в горницу, д» что госпожа. А Яков Яковлич завидел тело белое д» пышное, ин носом повёл, потому чует: дух шибко сладостный, терпежу несть.

– Ну, потчуй, что ль, Серафима Саввишна. – Д» потирает ладошкими, д» в бородищу смехается. Симушка сейчас и пошла потчевать: а там борщ не борщ, там кулеш не кулеш, там кисель не кисель! Яков Яковлич что с цепи сорвался: в три горла жрет – и не поперхнется. А и Борисушко жрет, ин за ушком трешшит, а и Василей наяривает. Одна Мавра мордуется: корку сосет черствую. Соси, дурища, – Симушки и дела несть: сама понаелась так, что платьишко Арин’шкино по шву трешшит.

Вот поели все кушанья, Чухаревы-то, – Мавра, слышь, толь слюной и изошла – а Яков Яковлич:

– Сведи мене, мол, Серафима Саввишна, – сказ’вает, – в опочивальню: потому чтой-то сон сморил слад’стный опосля эт’кого обеда царского. Ну уж уважила! – И цалует рученьки ейны белые, и кланяется в ноженьки. Та и повела: плывет что павушкой. А Мавра сподтишка змеищей какой и пошип’вает:

– Ишь, мол, титьки свои распустила, бесстыжая! – Так Борисушко, сказ’вают, едва на Як’ва Як’лича не кинулся, толь кулачищи и сжал до сукрови! «От они где, страстушки-т!

Яков Яковлич, как до опочивальни-т добрел, не стал, слышь, рядиться да чикаться: на постелю, что мешок пустой, шмякнулся – д» манит эд’к перстом Симушку. Та и задышала что: груд’шки толь ходуном каким и ходют туды-сюды, пышные: и кады округлилась девка? Что щепка пришла! Ох и чудны дела твои, Господи! Так Яков-то Яковлич:

– Не стану я, мол, – г’рит, – рядиться да чикаться. Дюжа справная ты, Серафима Саввишна, больно ладная! Я уж грешным делом подум’вал: плоть моя немощна. Ан нет: увидал тобе – и встала плоть на дыбы ретивая, что у кого у вьюноша! И не обуздать, потому блазнит пламеньем! – А сам смолит своим глазом чёренным, хошь прикуривай, до душеньки до Симушкиной добирается. – Вдохнула силу ты в мене мужску, Серафима Саввишна, моя ты любушка! – А сам говорит да меж тем пугвички на платьишке Арин’шкином расстег’вает, словно ослобождает тело белое из оков стальных. Та толь и застонала бессильная, потому такими усыпал поцалуями полюбовничек, что и темной ноченькой не мнились во сне тем слад’стном!

– Любишь мене, моя гулюшка? – А та толь склонила головушку к ему на плечо безмолвная. – На-ко «от колечко, моя желанная. – И сымает большущий перстень с пальца мизинного, и надевает его на пальчик Симушкин. Та толь кольцо завидела – сейчас заулыбалась и ну лобызать свово любезного. – Озолочу с ног до головы, моя зазнобушка, на руках всю жизню носить стану, моя звездочка ясная! – И елозит бородищею густой, щетинистой по белым по нежным по грудушкам, и до лона до девичьего добирается. И толь скинул с ей одежды тесные, что сковали прелести пышные, толь взревел что лютый зверь, завидев красу девственну – заскрыпела дверь тихохонько, и нарисовался Василей, сам собою махонькый д» седенькый…

– Ох! – Толь и выдохнул, толь и прикрылся стыдливо ручонкою. А Яков Яковлич:

– Задавлю, собака! – кричит. И кидается на Василья – тот еле живехонькый и вырвался. Сам еле живехонькый, а туды ж, свое поет:

– У зятька твово, Яков Яковлич, око вмиг станет невидящим, коль долю за дом отдашь! – А Яков Яковлич:

– Дулю тобе, а не долю, песий ты сын! – И кажет лыч зятьку. Тот толь посмеивается.

– Дело хозяйское… Какать хошь… А как я к отцу Федосею навед’юсь, а, Яков Яковлич? Д» обскажу ему, кой ты блуд творишь на старости-т? – И что мышка в щель: толь его и видели.

– А ну стой, песий сын! – И за грудки зятька, Яков-то Яковлич, – не на того напал! – и запер дверь на семь замков. – Я т’е наведаюсь! – А сам вымает большущий нож – Симушка толь и зажмурилась, под одеялку толь и забилася! – И коль слово, коль полслова вымолвишь, – пеняй на себе. – И ножом тем у виска у Васильева посверкивает. – А про Серафиму Саввишну болтать пустишься – помело твое пустое оттяпаю! Уразумел?

– Как же, Яков Яковлич, уразумел…

– То-то. И заруби собе на носу – а не то я сделаю зарубочку: Жана она мене! Слышь, не то?

– Хороша жана у шурина, д» толь невенчанна!

– Видит Бог, не хотел я рук марать, да придется, видать! – Глядь, а Яков Яковлич уж и тычет ножом в глотку зятька Василея.

– Постой, шурин, шуткую я! – А сам хорош, кровищей умывается: в три ручьи по брюху текёть!

– Стало, и не вид’вал нич’о, и не слых’вал, и про долю за дом запам’товал?

– Роток на замок, д» запер зятёк! – И толь покряхт’вает! – Да уж чтоб намертво, Яков Яковлич, залепил денежкой! – И что пес шелудивый в глаза Як’ву Як’личу загляд’вает. Тот толь и плюнул:

– Рожа ты сивая! Нахлебники проклятые! И навязались на мою голову! На, подавись! – И достает из мошны бумажку засаленну, д» на рот поганый Васильев налеплива’т. – Да Мавру подошли чрез полчасика: пущай кровищу вымоет! Срам один!

Василей покланялся в ножки кормильцу и сгинул себе, А Яков Яковлич сейчас к Симушке:

– Топерва нас, мол, толь смертушка и разлучит, потому наша любовь на кровушке замешана…

Изрек – и сейчас, сказ’вают, на небе-т кабудьто что надтреснуло…

А та, Симушка-т что, ни живехонька ни мертвехонька: стыд прикрыла – и точно мышь кака к себе в комнатку шмыгнула. Мат’шка, причит’вает, и пошто ты мене, мол, покинула, несмышленую… Там ревмя ревет, заливается, там лбом об пол бьет. Бить-то бьет, да сама промеж тем на перстенек погляд’вает, д» думку каку и подум’вает, а подум’вает небось Серафима-т Саввишна хозяйкою сесть что в доме Чухаревом-то: Яков Яковлич не гляди что старик – сла-а-адкий полюбовничек… И сглотнула слюну… А Борисушко? А что Борисушко-т? Ни кола ни двора, д» без штанов сидит на шее у Як’ва у Як’лича. И потом Борис’шко-т сонный полюбовничек – тады как Яков Яковлич явственный… И зарделась краскою, что поспелое яблучко. И сейчас дверь скрыпнула: Василей, принесла его нелегкая. Д», слышь, шея-т что тряпицею кой замотана: сам черт его не берет! – Слышь, Серафима, что ль, Саввишна, можа, и у нас с тобой чего получится, а, жана невенчанна? – А сам, Василей-то, изловчился, шельма ты рыжий, д» ухватился за грудушки за пышные – шшупает, того и гляди, живьем сожрет: а ты не кажи, шалава ты, кому ни попадя! – Я мужичина-т хоть куды! – Симушка толь зевнула, д» рукой махнула, д» перстеньком сверкнула: ступай, мол, собе, и без тобе, мол, тошнехонько, мельтешишь, мол, тут без толку. – А перстенёчек тот, промеж нами будь сказано, с Арин’шки снят, кады она была ишшо тепленька… – А Симушка, ишь, в раж вошла:

– Не пужай, мол, – пуж’ная. Улепёт’вай, мол, восвоясь, Василей… как там тобе по батюшку… А не то покличу Як’ва Як’лича…

– Я-т улепётаю, с мене станется. – А сам на стан на Симушкин любуется, ин трясун взял, до того телом белым хо’ца полак’миться: ишь, губу раскатал! – Да вот как бы тобе не улепётать отсель, Серафима Саввишна. А по батюшку я Василей Кузьмич… – Сказал – и сгинул, толь его и видели…

Повечеряли молчком, Чухаревы-то, точно из-за угла мешком пужаные, – и тую ж ночь почивает Симушка, да чтой-то сон нейдет: уж она маялась-перемаялась, толь под утречко и уторкалась – и сейчас явился Борис’шко, ишшо чернее самого черного!

– Сказ’вают, сошлась ты с дяд’шкой! Его любишь топерича! А как же я, Симушка?

– Да ты что, Борюшко? – И сейчас смекнула, откель смрадом-т несёт. – Нешто поверил, мол, сказкам Васильевым? Отказала я ему: склонял он к блуду мене – «от и мстит топерь. – Говорит, а сама и не поймет, спросонная, кого любит более тело ейно белое, Бориска аль Як’ва Як’лича. И просыпаться б не просыпалась ввек от сна того слад’стного, и взамуж за Як’ва Як’лича страсть как хочется, а особливо сесть хозяюшкой в доме-т, в Чухаревом-то! А сама, бедовая, в объятья Борискины в жаркие, что в пропастину каку, проваливается: пропадать, так пропадом! А тот зацалов’вает в усмерть тело белое д» на ушко и нашепт’вает:

– А ты докажи, что не творишь блуд с дяд’шкой – дозволь в плоть войти хошь разок! – А Симушка, кумушка ты шустрая, промеж себя так и кумекает: а каб и дозволить, мол, то ж во сне! Я Як’ву Як’личу, мол, в явь дать полак’миться д» понесть от его – тады, мол, уж никуды не денется! И до того ей стало слад’стно, что, сказ’вают, ин разверзлись хляби небесные…

И толь раскрыла ворота Симушка, что ведут в лоно заветное, – дверь тихохонько и скрыпнула…

– «От они иде, голубчики! – И застило бел свет пред Симушкой: сейчас очнулась от сна от слад’стного… Борис’шко… живехонькый… Грешница, страшная грешница… И Мавра голосит Як’левна… И Яков Яковлич в однем исподнем, в руке свечечка подраг’вает…

– Пригрел на груди змеюку подколодную! – А сам слезьми обливается! А Василей, слышь, стоит, что в воду глядит. – Проваливай, – кричит в крик, – чтоб глаза мои тобе не видели! Василей, завтрева ж свези ей восвоясь, пущай, мол, Митревна покуражится! – А сам ревмя ревет – и не стыдается, бедовая ты головушка, эк» убивается, по бородище толь в три ручьи и текёть, д» воском на земь льет, потому свечечка в руке ин отпляс’вает. – А ты, песий ты сын, ступай за мной! – И Борис’шка взашей выталк’вает. – Выкормил, выпоил на свою-т голову…

И осталась Симушка одна-одинешенька, и всю ноченьку-т не сомкнула очей: всё, слышь, плакала, всё, слышь, жалилась покойной что матушке на судьбу проклятую. Чует, пришла ейна смертушка: уж Митревна-т не станет рядиться да чикаться…

Под утро уж явился Борис’шко. Явился – д» в ноженьки Симушке кинулся.

– Прости, прости, мол, моя ясная, чрез мене, мол, гонит тобе дяденька! – И цалует, цалует, что на веки вечные прощается! Уж он цаловал ей – зацалов’вал, уж миловал – замилов’вал. Всё одно сидит, что неживая, Симушка, толь на перстенек и погляд’вает. – Не молчи толь, хошь словцо вымолви, моя любая, сердце ж кровушкой обливается!

– А я ить что удумала, Борюшко: мол, во сне мы с тобой любимся… – А тот толь головушкой и покач’вает:

– В ниверститет мене дяденька сватает, на дольнюю сторонушку.

– Чай, не вернёсси уж, ученый-то?

– А ты станешь ждать, моя ненаглядная?

– Э-эх, бедовенный, нешто я ведаю, что со мной станется завтрева? – И опустила очи свои – звезд’чки лучистые.

– Всё одно моя ты, Симушка, всё одно окрутимся… – С тем и простились Серафима Саввишна с Борисом с Онисимычем.

А после и Василей явился Кузьмич: толь двер’чка и скрыпнула.

– Сбирайся, мол, Саввишна, жана невенчанна, потому Сивко уж запряжён – брыкается. – А сам, слышь, и не кажет глаз, старый пустозвон, побрехло ты, коровье ты ботало! – Д» не с пустыми руками спровадил т’я Яков Яковлич: эвон сколь добра пожаловал, потому руки цаловать должна белые милостивцу… и везет же нек’торым… – Д» тычет Симушке в личность дошку новешеньку, д» платьи шелковые, д» конхветку сладеньку, д» монетку златеньку – д» пес его зна’т, чего толь не понакладено в сундуки пудовые. Повеселела наша Симушка, а сама на перстенек и погляд’вает.

– Мне б проститься с Як’вом Як’личем, почеломкаться, рученьку б белую поцаловать милостивцу! – Ишь, льстивица лукавая, чары свои женские так и распуска’т, так и ластится хошь к псу шелудивому, толь бы мужеска полу был!

– Больно нужна ты топерва Якову Яковличу! – И шепотком: – Занемог он, Саввишна, изошел мужскою немощью…

– Так я вмиг излечу, что корова помелом, слижу! – А сама, шельма ты рыжая, нешто затосковала по полюбовничку сладкому, ин заныло тело белое! И который слаще – Яковка-ягодка аль Бориско-барбариско – и не ведает…

– Ладно, ступай себе. Слышь, не то, Сивко ржет, надрывается.

Обрядилась Серафима Саввишна во всё новешенько, да что с иголочки, села в саночки-салазочки… Д» на путь-дороженьку окрест и окрестилася, д» на дом на Чухарев и обернулася… А в окошечке, д» за занавесочкой, чтой-то чернеется: Яков Яковлич?.. Сердечко и заныло девичье… Д» сказ’вали, в небесех словно молонья кака и вспыхнула: молонья, д» середь зимы, святые угодники! И что деется? Никак светопреставление?..

– Н-но, п’шёл! – Василей присвистнул Кузьмич – и заскрыпели салазки полозьями…

Вот едут себе. А ей, нашей Симушке, так, зна’шь, в память и врезалось лицо Як’ва Як’лича за занавесочкой… А и Борис’шкины жгут словеса-т, что прошептал на ушко: мол, окрутимся…

– Любишь его? – А она, Симушка-т, голов’шкой толь и покач’вает: любить-то любит, да пойди выведай, которого… – Тпру, прибыли… – И Сивко стал, что кол вкопанный.

Старая Митревна-т на крыльцо выскочила и уж костерить пошла унучку нерадивую д» сейчас язычино и прикусила, потому глядит, шары свои вылупила: уборы на Симушке уж больно пышные-богатые и добра-т видимо-невидимо… Д» Василей Кузьмич и шепни ей на ушко словцо заветное, д» сдобри ладошку бумажкой денежной… Она, Митревна, сказ’вали, и растаяла:

– Ой, проходите, мол, в горницу, дорогие гостьюшки. Чем Господь послал, попотчую, мол. – И сейчас стол яствием уставила – и уж так умаслила Василья Кузьмича, что тот за столом носом клевать и пошел… Она, Митревна-т, и пустилась пытать Симушку да так ничего и не выпытала…

Вот сколь там времени минуло:

– Слышь, Симша, что ль? Отец-то почил твой, царствие небесное: сгорел от сивушки-то от проклятой! – И залилась безутешная, старая Митревна, душу людям добрым травить пустилась во все тяжкие. Так голосила, что Василей продрал глаза, а Симушка как сидела, так и сидит, шары свои вылупила, ни слова ни полслова ни молвила: мол, туды ему, пьянчутке, и дорожка-путь… Так Митревна, сказ’вают толь и помотала головенкою д» язычино-т попридержала свой сызнова, потому уж больно перстенек Симушкин посверкивал…

А Василей меж тем прощеваться стал: не поминай, мол, лихом, Саввишна, не забижай, мол, Саввишну Митревна – А Симушка не стерпела, сейчас ему в ноженьки и кинулась: поклонись, мол, Василей Кузьмич, от мене Як’ву Як’личу – а после что вихорь какой и сгинула, толь ей и видели.

Вот сидит в чулане, что мышь кака, да слезьми и плачет-обливается…

А как ноченька спустилась с небес украдкая, так она и завыла в голос, что было сил: ни Борисушка-т, ни Як’ва Як’лича под бочком – одна-одинешенька, вдова вдовой…

А меж тем времечко-т идет: ему что, ни гореть, ни вдоветь – знай, катись собе тихохонько… А меж тем живут Симушка с Митревной, д» хлеб’шко жуют сладенький, что Яков Яковлич жаловал – дай Бог ему здравия и долгих лет, – д» денежку псу под хвост выбрас’вают: что сыр в масле покат’ваются.

Наша-т, Симушка-т, сказ’вают, всё весточку ждала от полюбовничка, д» не дождав, удумала сама к ему наведаться д» в ноженьки и кинуться: так и так, мол, отец мой, бери, мол, мене, как есть, потому изнывает тело белое. До того дошло – наняла конюха деревенского, дядь Колю Гужева: свези, мол, мене, дядь Коля, в дальнее в село, к дому к Чухареву, д» про то никому не сказ’вай. А дядь Коля ей: хм, г’рит, ноне-т молчать накладно, хозяюшка, – а сам, пустомесло ты чертово, перстами и пощелкива’т: мол, подмасли ладош’чку червончиком. Та, Серафима-то, – а куды кинешься? – и подмаслила, сказ’вают, д» всё одно распустил трепло свое старое: деск’ть, толь прибыли к дому-т, к Чухареву-т, так она, Симша самая, сейчас, что псина кака шелудивая, и прильнула к окошку заветному, а там чтой-то и чернеется – далёко було, потому не видал, – с тем, слышь, и отчалили, несолоно нахлебавшие…

(Ты-т не нахлебался, скотина такой: в три горла пил-жрал на шиши Сим’шкины – и не поперхнулся…)

Прознала про то Митревна:

– Чтой-то не едет, мол, твой, – сказ’вает. – Куды, мол, кинешься, кады ден’жки проешь проедом? А, Симша, тобе, что ль, г’рю? – А сама к сивушке, слышь, и приклад’вается. И то, попивать стала старая. – Ты работать что думаешь? Аль так: пришей кобыле хвост? – А Серафима и бров’шкой не ведет, толь, слышь, тихохонько подливает сивушку баушке. А та жрет – в раж вошла, – и закусила бы, да Серафима-т всё добро под замок – и заперла, д» ключик схоронила в место заветное: соси, мол, лапу, Митревна, д» поминай, оглобля ты старая, как морила голодом унучку родную…

Та, Митревна-т, что удумала: зальет шары свои бесстыжие – и пошла побирушею по миру: подайте, мол, люди добрые, хлебца-сольцы, Серафима, мол, Саввишна уж больно лютая, не испросишь, мол, ни крошечки. Ну, они, люди-т, всякие: кто хлебца даст, а кто и промеж глаз, потому помнят, что творила Митревна над Симушкой: поделом, мол, тобе, старая…

А та не унимается: у ей, у Серафимы-т, у Саввишны, одна ноне забота-то: платьи, мол, с сундука толь и меняет с кольцыми д» с серьгими. У ей толь польт одних, мол, две, д» ишшо шубейка уж что собою пышная, д» сапожки со скрыпом красные, д» плат, слышь, пуховенный, д» ишшо… И-и, злыдня ты завидущая, чтоб у тебе глаза на лоб поповылезли…

А они и поповылезли: попей-ко столь! Дядь Коля Гужев, что конюхом: уж на что, г’рит, я, г’рит, попил, сокол, так то, мол, толь присказка. Зашел, г’рит, к им давече: к Серафиме, то бишь Саввишне, с Митревной. Так она, Саввишна-т самая, и подливает ей, это Митревне-т, с утра, а первачок ядреный, аж глаз жгёть: живут ж нек’т’рые, а ишшо жалится, пропитуша ты старая, на Саввишну… А тетка Гужиха слушала-слушала: и-и, г’рит, пропастина ты, толь и зна’шь, мол, что шары залить, старый ты кизяк, д» звякать одно д» потому. Аль не видал, что Митревна-т синяком посверкивает, потому кулак у Саввишны: «от халда-т иде – что кувалда кувалдою…

«От судили-рядили люди-т добрые – д» так ни рожна и не вырядили…

А Шур’чка одна была: блаженная что (ей и прозвали все, мол, Шур’чка-дур’чка). Так эта самая Шур’чка и пошла к Саввишне. «От пришла: пошто, мол, забижаешь старушку, Симушка, она ить и так виновная, за то, мол, Господь уж покарал ей – забрал сынка на тот свет, пошто, мол, вмеш’ваешь себя в Божий промусел. А Саввиша что? А что Саввишна? Кой разговор с дур’чкой? От ворот поворот – «от и весь разговор… Толь, сказ’вали, на миг сверкнула слеза на глазу у Симушки – то сама Шур’чка кабудьто узрила…

А баушка меж тем Митревна чтой-то стала больно хворобая, того и гляди, к праотцам на тот свет пустится (туды ей и дорожка-путь, прости Господи). Шур’чка как тут: дозволь, мол, Симушка, призреть болезную. А Саввишна: да пёс, мол, с тобой, ходи за старой колодою, отскребай, мол, говны от ей, больно надобно – а сама, слышь, морду воротит белую. Шур’чка и ходит блаженная: там что моет ей, что скребёт, родимые мамушки! А чего не скрести, кады в три горла жрёт от добра Саввишны, ин мурло трескается!

И денно и нощно у постеле Митревны Шур’чка-дур’чка – а тут, сказ’вали, чтой-то закимарила да ровно скрозь сон и слышит голос Симушкин: отдавай, мол, бумаги на дом, куды запрятала, паскудь ты старая, не то, мол, задавлю своей рукою белою. А Митревна ей: дави, мол, молодка, сама, гляди, задавишься…

Очнулась Шур’чка – а Саввишна стоит над Митревной – та толь шары и вып’чила… Еле и отходила старую: та всё грозилась казать рожна кого-то Симушке… Эт» родной унучке, ирод ты старая: выпоила ей Серафима на свою-то голову. А дом, хивря ты, нешто в могилу попрёшь?..

А Шур’чка: можа, послать за батюшком, покуд’ва ишшо тепленька? А куды кинешься? И чтой-то ровно кольнуло в грудь белую – то блаженная сказ’вала: спохватилась Саввишна – и сейчас к дядь Коле к Гужеву: свези, мол, дядь Коля, мене в тоё село самое, да к отцу Федосею. Сколь хошь проси – не поскуплюсь, толь людям не сказ’вай. Дядь Коля не изверг кой: запрёг кобылу – толь их и видели. Д» после уж, как три дни отпил-отгулял, и сказ’вал: свез, мол, ей чин-чинарем – так она поперву-т к дому чёренному и кинулась: там пристала к окну, что банный лист, что псина шелудивая… Д» тёмно було – не разобрал ни рожна… Эт» после уж к отцу к Федосею пожал’вали: так, мол, и так, отпусти, мол, отец, грехи рабы Божией Митревны. А тот, отец: отчего не отпустить – отпущу, мол, на то и приставлен к людям Господом. Поехали – а он: пошто, мол, не спраш’ваешь, Серафима Саввишна, про Чухарев про дом? Та ин побелела, истый крест: а на кой, мол, и спрашивать, кады позабыли, мол, мене его хозяева? А сама, слышь, в дрожь вошла. Ну гляди, отец ей, дело хозяйское.

«От приехали – отец Федосей сейчас к Митревне: почитал там что над ей, пошептал – а после всю челядь за дверь и выставил: уж и что он с ей делал, один Господь и ведал, – а толь ожила Митревна, как есть, ин ноги с постели свесила. Ну, отца под белы рученьки – и за стол, и потчевать: откушай, мол, отче, чем Бог послал, – тот откушал, от добра-т от Симушкина, не стал кобениться, там толь свист стоял. Откушал, роток отер, крош’чки с бороды смел: ну, прощевайте, мол, мир дому сему – а сам воззрился на Серафиму Саввишну. Та что аршин заглонула: ни слова ни полслова не молвится. Отец видел то, поклонился ей – и к дядь Коле: тот уж кобылу запрёг.

Так, сказ’вали, как отъехал отец, Саввишна-т заперлась в своей светелке и три дни выла в голос что оглашенная, людям спокою не давала: како же, понажрутся в три горла – и бузят, ироды Царя Небесного, креста на их несть!

А толь проходит всё – «от и слёзы поповысохли…

А как поповысохли – сейчас скинула с себе Саввишна наряды пышные, кольцы-серьги богатые в сундук попрятала – обрядилась в каку-то отымалку чёренну: что неживая сидит, в одну точку глядит, ни слова ни полслова.

Митревна ей:

– Ты б хошь покушала, Симушка: Шур’чка, мол, понаварила щец… – Пустое: и с места не двинулась. Митревна с Шур’чкой добро ейно в три горла жрут – а ей и дела несть, потому что потухлая какая, Серафима-т, Саввишна-т.

«От день сидит, и другой сидит, и третий досиж’вает… А тут чтой-то на небесех ровно надтреснуло – Саввишна толь и сверкнула, словно молонья, своими глазищами – да сейчас и застыла сызнова. Митревна с Шур’чкой пер’крестились:

– Никак светопреставление! Прости Господи! – И вечерять сбирают на стол, шибкие, потому подошел пирог рыбишный: сам в рот так и просится, златокорым пышичем. И толь уминать зачали – сейчас в окош’чко ктой-то кабудьто постук’вает: как на стол пирог – так гость на порог. Митревна – за дверь и что сгином сгинула: несть как несть. Шур’чка уж который кусочек заглат’вает – нейдет хозяюшка, «от ить страстушки. На Саввишну глянула – та посыпохивает. Куды кинешься? Пер’крестилась блаженная – и за Митревной в темь, что в омут головой, канула.

А Саввишна меж тем который сон уж догляд’вает, сымает с его сладкую пеночку. И мнится: врывается в горницу Митревна, за ей Шур’чка-дур’чка – и в крик кричат:

– Там твой, мол, приехал – сватает! – Саввишна очнулась: на лбе испарина, ин вся упрелая. А Митревна с Шур’чкой и стоят пред ей: – Там твой приехал – сватает… – Заметалась по избе Саввишна: не ведает, в кой угол кинуться! Приехал, Господи!.. И за дверь выскочила, что ошпаренная, толь и присвистнула. И сейчас молонья яркая небо перерезала – глядит Саввишна: чтой-то чернеется…

– Бориско?.. Яков Яковлич!!! – И кинулась к любому!

– Серафимушка, краса ненаглядная! – И цалует ей!

– Яшенька…

– Симушка…

– Любый мой…

– Моя кровинушка… Пойдешь за мене взамуж, Симушка?

– Пойду, Яшенька! – И сцепились наши полюбовнички в единый клубочек – не распутаешь. И накрыла их темень кромешная… И любились так сладко, стыд презрев, почитай до самого до первого кочета. И Митревна с Шур’чкой носу свово не высунули – так и уснули в неведеньи, чего там у их сладилось…

А и сладилось: тую ж ночь понесла Симушка младенчика чернокудрого с глазами-угольями…

А утречком те дерюжки, что Симушка с собе скинула пред соитием, Яков Яковлич в печь: гори они синим пламеньем…

И сидели Яков Яковлич, Серафима Саввишна да Митревна с Шур’чкой, и сватался Яков Яковлич чин чином, все, как у людей, к своей зазнобушке:

– Человек я сурьезный, баушка Митревна, тверезый, зажиточный, ученый человек, уважаемый. Не прощелыжил, не паскудил, потому закон блюл. Прижил сынка Микиту от жаны моей покойной Аринушки – ныне вдовею уж который годок… – И погладил бородушку, и сверкнул очами на Симушку. Та глаз не сводит со свово желанного, кажно словцо его смакует, а округлилась что, налилась соком, разрумянилась, точно поспелое яблучко! – «От полюбил Серафиму Саввишну – прошу ейной руки. – А Митревна:

– Да я что, отец мой милостивец, нешто поперек? Коли люб ты ей – забирай, обженивайся! – А сама довольнешенька: како же, сядет в доме хозяюшкой полною!

– Люб я тобе, Симушка?

– Ой ли, Яшенька? Ишшо спрашиваешь! Уж так люб, так люб… – И зарделась что закатным яблучком.

– Тады сбирайся, моя любушка! – А Шур’чка блаженная ин прослезилась: больно уж Симушка счастливая, а кой ей возьмет, дур’чку?..

«От собралась Симушка, присели на дорожку дальнюю…

– Ну, поехали…

– Обожди, Яша, – спохватилась Саввишна. – А дом? Дом-т на ей записан: нешто я брошу добро? – И Митревне: – А ну, давай бумаги на дом, старая! – А та упирается, на Шур’чку косурится.

– Да пес с ей, моя любушка! Всё добро тобе подпишу! Будешь в елее купаться, откуш’вать с золота! – Так сказал – д» толь их и видели…