Читать книгу "Умру вместе с тобой"

Глава 37
Хронология

Вечером, вернувшись с работы, Катя первым делом спросила Мещерского, открывшего ей дверь:

– Как он?

Мещерский шепотом сообщил: Миронов спал, потом проснулся и на какое-то время «уподобился урагану» – названивал по телефонам, узнавал, распоряжался, ругался, доказывал. Порывался куда-то ехать. Но его шатало из стороны в сторону, и голова у него кружилась. Вконец обессилев, он снова уснул.

Они шептались в холле, как заговорщики: «Нельзя его отпускать никуда сегодня, а завтра посмотрим». Катя собралась немедленно извлечь из морозилки курицу и «сварить горячего бульона – ему полезно». На цыпочках они поплыли на кухню, но не удержались, заглянули в комнату – Миронов лежал на диване на высокой подушке. Он смотрел на них.

– Как дела, Володя? – спросила Катя, подходя и садясь у него в ногах.

– Нормально. Спасибо вам и Сергею за хлопоты. Я сейчас соберусь и поеду домой.

– Нет. – Катя взяла его за руку. – Пожалуйста, останьтесь.

– Не хочу вам мешать здесь.

– Останьтесь, – попросил и Мещерский. – Впереди важные дела, большие события. Вам силы потребуются.

Катя вглядывалась в бледное лицо Миронова и… не то чтобы она нервничала по поводу слов Серафимы… однако… странное какое-то чувство… хрупкости… словно то музейное стекло снова дало трещину и растаяло, как лед, открывая нездешние дали… пылающий костер, запах керосина… и пепел… ничего, кроме пепла…

– Феликс пробудет в клинике еще несколько дней. – Миронов снова откинулся на подушки. – Я звонил в больницу. Никаких следственных действий врачи с ним не разрешают, пока он в реанимации, да и потом велят ждать улучшения состояния – он на снотворном, на успокоительном. Врач мне – была же попытка суицида, возможен рецидив. Надо, чтобы время прошло. Я не стал спорить… я… я вообще пока не уверен на сто процентов. Такие улики мы нашли, и он сам признался. Но он не конкретен в деталях.

– То есть? – спросил Мещерский.

– Он сказал про Изи и Афию. А вот про Полозову и Динару – такое ощущение, что он про них не знает.

Катя молчала.

– Но эти штуки, кнуты – все перевесят как улика. Любые нестыковки. Эксперты ими уже занялись. Там, правда, нет ни следов крови, ни следов костного вещества, ну, это и понятно – убрал за собой все, подчистил. Я звонил в больницу насчет Динары – она до сих пор в реанимации.

– Она все равно Феликса не опознает, – заметила Катя. – Я тоже сказать не могу, он был на остановке или не он, так же, как и насчет Серафимы. Она…

– Что?

– Она не в себе, говорит странные вещи. – Катя тут же обругала себя, зачем вообще упомянула сейчас куратора музея. Но чувство тревоги после ее слов нарастало… Отгоняя от себя «всю эту чушь», Катя все равно в душе испытывала какой-то необъяснимый трепет.

– Феликс не может не знать про домработницу Динару, – заметила она, помолчав. – Динара ему знакома хотя бы потому, что это она устроила скандал тогда в квартире Афии, увидев Феликса вместе с ней и Изи в постели. Хохловская нам это подтвердила. И как раз связь Афия – Изи – Динара для Феликса налицо. Но это не причина убивать! Это какой-то абсурд. В чем была в той ситуации – пусть и двусмысленной и неправильно понятой Динарой – угроза для Феликса? В чем тайна? Динара приняла одно за другое, однако… Что-то тут не так. Помните, что она шептала нам там, на остановке? «Я видела и рассказала ей. А она тоже видела». И что-то про скверное плохое дело. То есть сама Динара имела в виду этот случай в квартире утром. Кому она рассказала об этом? Мы до сих пор считали, что она сказала об этом Афии. Но они ведь поссорились крупно. А если не ей, то кому?

– И кому, по-вашему?

– Надо обратиться к хронологии убийств. Фактов много. Но хронология – это нечто упорядоченное, да, Сереж? – Катя обернулась к Мещерскому. – Ты у нас с логикой дружишь. Так вот, единственный логический ряд – это хронология убийств. Первое преступление, которое совершили предположительно при помощи подобного кнута – это убийство Аллы Полозовой на станции. Это было рано утром в пятницу. А до этого Полозова дежурила сутки. Но ведь это случилось уже почти через неделю после того, как Афия и Изи провели ночь в клубе в компании Феликса и привезли его домой и после того, как их там застала Динара и устроила скандал. Все это произошло в ночь с субботы на воскресенье и утром в воскресенье. Афию убили в следующую субботу, то есть на следующий день после Аллы Полозовой. Между собой они не были знакомы. Однако Алла знала Динару по работе в гостевом доме. Еще через несколько дней убили Изи, которая в общем-то скрывалась, ее и нам-то было не так легко найти. А еще через несколько дней попытались устранить Динару.

– А до этого в день убийства Афии к ней вдруг на дачу явилась Серафима, – вспомнил Миронов. – И она ведь тоже общалась с Феликсом. Он сам мне в этом признался. Хотя у нас об этом вообще никакой информации. Она ему говорила про опасные артефакты.

– Кроме Серафимы, на дачу к Афие приезжала Изи, ее видел Глеб Прохоров, – продолжила Катя, – и вспомним, что он сказал – они поссорились. А ведь до этого они были дружны. Феликса вместе из депрессии вытаскивали, беседовали, время в клубе проводили. Что же случилось, из-за чего такие внезапные перемены в отношениях? Почему они поругались, а Изи уехала в гневе? И по времени когда это было? На наделе после того, как они провели ночь в клубе «Царь». Я сначала думала, что Изи склоняла Афию украсть из музея статую, которая для Изи как последовательницы культа джу-джу очень ценна. Но Ахилл меня высмеял за эту версию. Тогда в чем была причина их ссоры? Итак, согласно хронологии, между всеми основными событиями – примерно неделя. Первой прикончили смотрительницу Гостевого дома. Так вот я все думаю сейчас… Может, мы начали не с того конца? Может, какие-то события произошли там, в гостевом доме, когда Полозова дежурила как хостес? Нечто, что она могла там увидеть. И что ее поразило и рассердило. И заставило рассказать об этом Динаре, когда та, в свою очередь, начала ей жаловаться на свою хозяйку, обвинив ту в распутстве, которого, в общем, тоже не было.

– Как мираж все, – хмыкнул Мещерский.

– Динара сказала: «Они на прислугу не обращают внимание». Она имела в виду всех троих: Феликса, Изи и Афию. Но, может, и кого-то еще?

– Поехали прямо сейчас. – Миронов рванулся с дивана.

– Куда? – Катя даже испугалась.

– В гостевой дом на эти чертовы выселки. Поднимем всех там на ноги. Узнаем, в какие дни точно за эти три недели Полозова и Динара работали в одно и то же время.

– Поедем обязательно, только завтра, – мягко урезонил Мещерский. – Прямо с утра. А сейчас…

Он как фокусник извлек из-за спины бутылку вина и штопор.

– Красное. При кровопотере нет лучшего средства для восстановления сил. – Он откупорил бутылку, приоткрыл окно спальни и вылил успокоительное, которое Катя тайно намешала Миронову по совету врача. Щедро плеснул в чашку красного вина и протянул Миронову.

Тот выпил вино залпом, как воду. И его бледные щеки сразу порозовели.

Мещерский налил ему еще.

А потом они с Катей удалились на кухню – варить питательный куриный бульон. А когда торжественно внесли его в супнице спустя час, Владимир Миронов уже крепко спал. И даже во сне более уже не походил на бледное привидение солнечногорских лесов, долин, полей и холмов.

Утром на разбитой полицейской машине они все втроем отправились снова в Солнечногорск, в гостевой дом на Бутырские выселки. Тот пустовал – будни. Встретила их на ресепшене все та же менеджер-хостес, что и в первый раз.

– Прямо напасть на нас, – пожаловалась она им. – Сначала с Аллой беда, а теперь вот и Динару машина сшибла. Как проклятие какое-то. Словно колдовство.

— Нам надо посмотреть ваш график работы за октябрь, – объявил Миронов. Чувствовал он себя все еще слабым, но крепился изо всех сил. – За последние три недели. Когда они работали здесь в доме обе – Полозова и уборщица.

– Они менялись часто. – Менеджер пожала полными плечами и включила старый компьютер. – У Динары ведь клиенты были свои. Вот график… значит тогда, перед тем как Алка… ох, даже говорить об этом до сих пор не могу. – Менеджер вздохнула. – Значит, они обе работали в четверг. Ну, и в пятницу тоже – только утром, потому что Алла-то рано ушла, а Динара уже при вас. А до этого вместе работали еще во вторник. На той же неделе. Ну и в среду. Здесь уже по графику – обе до одиннадцати.

Катя прикинула в уме – вторник, среда. Это уже после той ночи в «Царе» на выходных. И после скандала, который Динара устроила Афии. И кажется, в среду к Афии на дачу заявилась Изи. А потом накануне убийства – Серафима.

– Во все другие дни октября у них был разный график, – сообщила менеджер. – Они вместе не дежурили.

Итак, если Полозова и увидела что-то здесь, в гостевом доме, и рассказала об этом Динаре, то это произошло во вторник или в среду утром.

Миронов подумал о том же.

– А кто снимал гостевой дом в четверг, пятницу и в понедельник, вторник, среду? – спросил он. – У вас есть данные?

– Ну, когда Алка с моста-то… я говорила уже вам. У нас тут полная коробочка была – и в других гостевых домах тоже. Корпоратив какой-то фирмы торговой, и еще семья с детьми. Они все с вечера четверга заселились. А в понедельник… вообще никого не было.

– Никого?

– Нет. – Менеджер снова печально покачала головой. – В понедельник все либо уезжают утром рано, либо вообще никого нет. Не бронируют. Начало недели – это мертвый сезон.

– А во вторник, среду?

– Тоже никого. Тоже мертвый сезон.

Катя чувствовала разочарование. Все ни к чему. Это просто обманка…

– Но у вас есть какая-то книга записи клиентов, бронирования, компьютерный список? – не отступал Миронов.

– Мы паспорта у наших гостей не спрашиваем, – гордо отчеканила менеджер. – Это гостевой дом, а не казарма. Это для души. Мало ли кто сюда приезжает в тишину, к пруду, на природу? И мужья с чужими женами, и любовники. Мы не отель на час – это не наш профиль, но к гостям относимся с пониманием и в частную жизнь не лезем. Поэтому нам документы их ни к чему.

– А лист бронирования, оплаты?

– Через booking нас можно забронировать, пожалуйста, мы там в списке, – снова гордо ответила менеджер. – Онлайн.

– А собственная бухгалтерия, учет? Вы же отчитываетесь о прибыли, налоги платите. У вас должен быть список оплаты за номера.

Она смотрела на него, как на надоедливого овода – волооооооокий такой взгляд, коровий: ну что ты ко мне пристал?

– Ладно, сейчас документы подниму. – Она полезла в стол за папками, полными квитанций. – В понедельник никакой брони. И оплаты соответственно. А во вторник… есть… надо же… Сняли гостевой дом. Только не этот.

– А какой? – спросила Катя.

– Во-о-он тот, что у самого пруда. – Менеджер указала на третий по счету коттедж, самый крайний – он казался намного больше остальных, с верандой и беседкой с мангалом для шашлыков. – Его у нас редко бронируют. Он дороже остальных. Его отделали заново внутри зимой – ну, евроремонт.

– А кто его снял во вторник? – спросил Миронов.

– Не знаю. Я не работала на той неделе вообще. Здесь за главную Алла была. Оплата проведена через нашу кассу – наличные, не картой. Обычно тот коттедж большие компании снимают. Он у нас чаще всего под корпоративы идет.

– И там тогда был корпоратив? Во вторник? Среди недели?

– Я понятия не имею. Вот здесь оплата наличными, по факту вселения, без предоплаты. Дом арендован полностью, а не то чтобы этаж сняли или комнату. Нет, все целиком. Часы заезда – с двенадцати во вторник, время освобождения помещения – одиннадцать утра в среду. Потом в доме произведена уборка, ну, это все как водится.

Катя поняла, что в гостевом доме они больше ничего не добьются. Единственная, кто может пролить свет на эти факты, – это уборщица Динара.

Покидая выселки, они оглянулись – за монолитным забором виднелись лишь крыши коттеджей. Крыша коттеджа у пруда сияла медью.

Глава 38
Мещерский и духи. Церемония

Лахор. 1932 г.

(Что, в общем-то, невероятно)

Они оставили Миронова в УВД и во второй половине дня на автобусе вернулись из Солнечногорска в Москву. Кате не хотелось расставаться с Мещерским, но необходимо было заглянуть в Главк, узнать в управлении розыска последние новости о Феликсе и его содержании в больнице под стражей. Она выбрала компромисс – предложила пообедать вместе, как обычно, в «Кофемании» напротив Главка. Они сели на открытой веранде кафе – октябрьский день выдался теплым и погожим, и веранду еще не убрали. Пообедали, обсуждая последние события – в основном говорила Катя, Мещерский отделывался лишь короткими замечаниями. Все о чем-то думал. О своем.

После обеда Катя уже готова была бежать через Никитскую улицу в Главк, как вдруг заметила, что Мещерский куда-то пристально смотрит.

У памятника Чайковскому остановился черный «Мерседес» с дипломатическими номерами. Когда они с ним поравнялись, машина посигналила. А затем медленно опустилось затемненное стекло со стороны водителя.

Фокстрот. Тот самый… В исполнении Эллы Фитцжеральд.

Из машины на них смотрел Ахилл Кофи Ассанте.

Катя остановилась как вкопанная.

– Вы не улетели?!

– У меня не выросли крылья. – Он произнес это своим глубоким басом. – Добрый вечер.

Вот тебе и наши расчеты… вот тебе и его дипломатический паспорт…

— Отчего мне так знакомо ваше лицо? – спросил Ахилл Мещерского. – Я давно хотел вас спросить об этом.

– И мне тоже казалось, я вас видел раньше. Может, мы в Африке где-то встречались?

Ахилл усмехнулся. Помолчал.

– Хотите пройти церемонию? – спросил он.

– Да, – ответил Мещерский.

– Сережа, Сережа, подожди… Какую еще церемонию? – всполошилась Катя.

– Вы же хотите знать, кто убил Афию, Изи? – Ахилл глядел на них, склонив голову набок, снова словно изучая. – Чем гадать, лучше спросить их самих. Они сами расскажут вам все.

– В джу-джу и такое возможно? – резко спросила Катя. – Вызывать мертвых?

– Духи не знают невозможного. Это мы, люди, порой теряемся в догадках – что возможно, что нет. Что было на самом деле, а что должно было случиться, но не произошло, потому что…

– Почему?

– Потому что был сделан осознанный выбор. Тот, что меняет все. На который не все способны. Только те, кто не боится отдавать. Жертвовать.

– Где пройдет церемония? – спросил Мещерский. – Когда?

– Сейчас. Садитесь в машину. Здесь недалеко.

Мещерский открыл дверь «Мерседеса». Сердце Кати упало, но она… Разве могла она отпустить его одного? Пусть это какое-то новое безумие, но в этом деле уже столько безумствовали, что… Может, так и нужно для этого дела? Не слишком заморачиваться насчет реалий?

Ахилл проехал всего несколько сотен метров вверх по Большой Никитской – через площадь, мимо посольств – и свернул в Скатерный переулок. Дом – старый, доходный, отреставрированный недавно, наполовину пустой, с непроданными дорогими квартирами. Ахилл привел их на третий этаж. Катя еще в машине заметила, что одет он на этот раз не в костюм, а в просторные пестрые национальные одежды типа туники, и… круглая шапочка на голове, словно митра.

В пятикомнатной квартире – никакой мебели, белые стены. В одной из комнат – циновка из пальмовых листьев и низкий столик. Ахилл сделал приглашающий жест и сел прямо на пол, на циновку. Мещерский последовал его примеру. Катя опустилась на колени, уперлась руками в них. Она зорко следила за Ахиллом. Он вытащил из складок одежды кожаный мешочек и высыпал из него черный пепел в медную плошку, стоящую на столике.

– Какую часть тела покойника вы сожгли на этот раз? – спросила Катя. – Палец? Язык?!

Ахилл молча достал из складок одежды маленькую бутылку из выдолбленной тыквы и, выдернув пробку, налил из нее немного черной вязкой жидкости на дно медной плошки.

– А это что, настой ибоги? – еще резче спросила Катя. Она вспомнила больницу. И как тот нарик из морга орал, что его пожирают заживо, что нет спасения от…

– Он может отказаться, это его выбор. – Ахилл глянул на Мещерского.

– Сережа, одумайся! Зачем тебе все это нужно?!

– Катя, помолчи. – Мещерский протянул Ахиллу руку.

И тот снова полез в складки своей одежды, достал небольшой складной нож и сделал на тыльной стороне ладони Мещерского надрез. А затем наклонился и сделал надрез у него на лбу у самых корней волос. Окунул пальцы в черный пепел и жижу, коснулся маленькой раны, смешивая пепел с кровью, что-то шепча, словно напевая.

Мещерский закрыл глаза.

– Сережа, Сереженька…

Катя звала его откуда-то издалека. Уже издалека.

Он открыл глаза – солнце слепило. И он увидел… себя. Да, себя, только моложе на несколько лет. И в каком-то странном костюме из бежевой мятой фланели, какие носили в тридцатых европейцы на жарком юге.

Поезд набирал ход. И паровоз… да, паровоз, исторгая черный дым, издал оглушительный гудок. Мимо окна мелькали равнины, сожженные палящим солнцем. Мещерский стоял у окна вагона-ресторана – английского вагона, а рядом с ним высокий парень лет тридцати – яркий блондин с потрясающими голубыми глазами, статный, широкоплечий, атлетически сложенный. Его решительный подбородок украшала ямочка. Он снял пиджак от светлого старомодного костюма и остался лишь в белой рубашке с засученными рукавами – запонки отстегнуты. Он подставлял лицо ветру в открытое окно вагона-ресторана. Мещерский сел за столик, придвинул к себе тарелку риса с шафраном и кебабом и тоном строгого доктора объявил своему другу, что надо есть, есть, питаться, а не мечтать! Что нельзя вот так дни напролет сходить с ума – не есть, не спать, не иронизировать, не шутить, не читать газет, не отвечать на вопросы, а гореть, гореть, гореть, как спичка! Полыхать, как чертов факел!

Официант в тюрбане принес на серебряном подносе чайник, молочник, чашки. Блондин с голубыми глазами сел за столик напротив Мещерского. Но так и не стал пить свой любимый чай с молоком. Все смотрел в окно и на часы. Все ждал, когда поезд домчит их до цели.

И вот – вокзал. Вокзал города Лахора… Поезд медленно шел вдоль перрона под звуки Colonel Bogey March – так, как его исполняли в тридцатые, когда до «моста через реку Квай» было еще далеко. Патефонный марш, стократно усиленный вокзальным громкоговорителем Лахора, этакой черной трубой на столбе.

Colonel Bogey March…

Они сошли под него с поезда Карачи – Лахор. И сразу направились в привокзальную транспортную контору, где арендовали за баснословную сумму старый драндулет Morris – с открытым верхом и чуть ли не с клаксоном!

Город Лахор поглотил их – все полетело мимо, мимо: Монтгомери-Холл, старый рынок Толинтон, грандиозная лахорская мечеть, площади, улицы… Ох, в их сумрачной паутине они, конечно, сразу заблудились и сбавили ход, отчаянно сигналя и медленно просачиваясь на машине сквозь плотную толпу уличных торговцев, нищих, дервишей, факиров, паломников, сипаев, зевак. Но потом вырулили на загородную дорогу и помчались, как ветер.

Холмы Пенджаба на горизонте…

Тенистый парк…

Стена, увитая бугенвиллеями. Ворота и медная табличка с названием места. Красный Крест… госпиталь…

Пальмовая аллея и в конце ее грандиозные корпуса госпиталя Майо с башнями. Они оставили машину с багажом у ворот, и пошли по алее. И тут Мещерский увидел ее.

По аллее навстречу им шла высокая, стройная, хрупкая женщина средних лет, с темными волосами.

Глаза… ее глаза…

Ее лицо…

Ее удивительная красота и что-то еще – то, что гораздо ценнее красоты…

Одета она была очень просто, но стильно – в белую рубашку и светлые широкие полотняные брюки, которые в тридцать втором году женщины еще не слишком признавали. Ее тонкую талию стягивал бежевый кушак, а на голове была тропическая белая шляпа от солнца с легкой вуалью, которую она подняла и приколола, чтобы та не мешала ей.

– Мама! – Мещерский крикнул и услышал свой голос. – Мама, вот и мы! Ты получила нашу телеграмму из порта? – Потом он перешел на английский. – Мама, разреши тебе представить – это мой друг Бенни. Бенни Фитцрой. Он так гнал всю дорогу машину! Он водит, как гонщик. Ему не терпелось с тобой познакомиться.

Княгиня Вера Николаевна Мещерская смотрела на них с улыбкой. И протянула к ним руки. Мещерский бросился к ней и обнял ее крепко. Оглянулся. Бенни Фитцрой стоял, словно завороженный, не сводил с нее глаз. А потом медленно подошел. Он был выше высокой Веры Николаевны – сильный, мужественный и… сейчас такой тихий-тихий. Взволнованный до крайности, хотя он по своей врожденной английской привычке старался показать, что спокоен, ну Абсолютно, Тотально Бесстрастен…

Как же, бесстрастен…

Как вулкан подо льдом… ах, эти англичане…

– Бенни, здравствуйте! А я вас таким и представляла по письму Сережи. – Вера Николаевна Мещерская улыбнулась ему и протянула руку для рукопожатия, как эмансипе. – Как я рада! Боже, как же я рада вам обоим, дорогие мои!

Бенни Фитцрой взял ее руку в свои. Поднес к губам. Вежливый старомодный жест. Поцелуй. Но он так долго не отрывал своих пересохших губ от ее руки, склонившись к ней в этом поцелуе. У Веры Николаевны порозовели щеки.

Вот он отпустил ее руку. Но смотрел на нее так, что она сначала удивилась втихомолку, а потом снова смущенно улыбнулась ему. А он все не отрывал от нее своего взора. И был как во сне…

Они вдвоем рядом пошли по аллее. Мещерский видел – мать Вера Николаевна что-то говорила Бенни, показывая на корпуса госпиталя Майо. А он отвечал. И улыбался. Потом становился очень серьезным и все смотрел, смотрел на нее, словно никак не мог наглядеться. Уже не на фотографию в их старой палатке в дождевом лесу. А наяву, в реальности. На закате дня.

Мещерский отстал. Они уходили все дальше, дальше. Два человека, которых он любил так сильно, что…

Слезы… они навернулись сами собой…

Лицо Кати – взволнованное, в смятении. Он увидел его над собой. Он лежал на циновке из пальмовых листьев.

– Сережа… Сереженька…

Он вытер глаза. Сел. Он не чувствовал ни слабости, ни головокружения. Надо же, расплакался, как ребенок…

– Ты не отвечал на мои вопросы. – Катя заглянула ему в глаза. – Ты был как в трансе. Как ты?

– Нормально. Все в порядке.

– Ну и кто же убил Афию? – низким басом спросил Ахилл.

– Я видел только себя и… – Мещерский запнулся. – Когда видишь самого себя, это шизофрения.

– Это не шизофрения, – Ахилл наклонился к нему, – это духи.

– Демоны? – бросила зло Катя. – Это все ваш чертов культ! А еще насмехались надо мной. Суеверной называли. Вы сами как оборотень, Ахилл! Не поймешь вас.

– И не надо понимать. Так спокойнее. – Он глянул на Катю. – Все трехмерно в этом мире: пространство, материя, демоны, боги, духи – как эманация. Возможно, до демонов и богов мы еще не доросли, – он усмехнулся, – а духи… они порой откликаются на наш зов. Когда очень этого захочешь. Так что же вы видели?

– Вещи, которые никогда не происходили. Не могли произойти. Что-то вроде мечты.

– Духи. – Ахилл вздохнул. – Так бывает. Они показывают то, что хотят сами. Они порой и сами сожалеют о чем-то. Что должно было случиться, назначенное кому-то судьбой, однако не произошло. Но ничего исправить уже невозможно. Просто сами люди выбрали свой путь и совершили то, что совершили. Есть разные виды деяний, хороших и плохих. И разные виды героизма и самопожертвования… Но дорога, которую мы выбираем, принадлежит не духам, не демонам, не богам, а нам.

Он помолчал. А потом добавил:

– Афия, наверное, хочет, чтобы вы сами нашли ее убийцу. И сделали свой собственный выбор.

Он снова помолчал. А потом спросил:

– И вообще, что такое есть смерть?

Лахор… 1932 год… Colonel Bogey march.