Текст книги "Валькирия в черном"

– Пройдемте в учительскую, пожалуйста, – сухо сказала завуч Ильина и потом громко – рабочим: – Аккуратнее тут, приду – проверю качество!

В просторной пустой учительской с великолепными светлыми старыми окнами и вполне современной мебелью и компьютерами завуч Ильина пригласила Катю сесть.

– Подростки учились в этой школе, а сама убийца по фамилии Зыкова была принята на работу в пионерский лагерь в качестве преподавателя физкультуры, так, кажется?

– Любка-ведьма придет, с собой яд принесет…

– Что? – Катя не ослышалась, это тихо скороговоркой детской считалки произнесла завуч Ильина.

– Да, с собой яд принесет. У нас ведь маленький город. И приезжих мало, и уезжали отсюда редко. Вроде и Москва недалеко, а вроде как и далеко. А тут завод, фабрика, люди всегда работу у нас в городе находили. Даже в последние годы. Сядьте утром в электрогорскую электричку – свободно, не то что в Клинской, Чеховской, не говоря уж о Тверской, оттуда валом валит народ на работу в Москву. А у нас все здесь и работают, и живут, и детей растят. Сами в школе учились, потом и детей своих привели. Я хочу, чтобы вы поняли, что наш Электрогорск – особенный город.

– Я это уже поняла.

– Кто умер там?

– Гертруда Архипова.

Завуч Ильина прижала в испуге ладонь ко рту, словно сдерживая возглас.

– А две ее младших сестры сейчас в больнице в реанимации, и Архипова тоже там. Ждем вестей об их состоянии, – сказала Катя.

– Гертруда и Офелия Архиповы учились в нашей школе – старшая до пятого, средняя до третьего класса, а потом тут у нас образовалась гимназия с углубленным изучением языков, программирования и истории искусств, и родители перевели девочек туда. Младшая их уже туда пошла в первый класс, она, кажется, один год пропустила. Что вам за смысл сейчас заниматься отравлением 1955 года?

– В Электрогорске помнят отравительницу детей Любовь Зыкову, – сказала Катя. – Сначала я лишь предполагала это, теперь убедилась – помнят. Через столько лет эта жуткая история не забылась. И вот теперь в вашем городе уже второй случай отравления людей.

– Второй? Вы о чем?

– Было совершено убийство с помощью яда.

– Зачем вы пришли к нам в школу? Вы что, кого-то из учителей подозреваете?

– Нет, что вы. Я пришла в надежде узнать побольше о том старом преступлении. О погибших учениках, о тех, кто, быть может, выжил. Кто что-то помнит.

– Когда я еще училась в школе, мы уже пели вот эту считалку «Любка-ведьма придет», а отец мой темнел лицом, снимал ремень и сразу же лупил меня как сидорову козу. Строгий был человек. А тема эта всегда была с тех самых пор тут у нас под запретом. – Завуч Ильина скрестила на полной груди руки. – За любой вопрос по этой теме – ремнем, так мой отец меня воспитывал. Но мы все равно все узнавали сами, шептались, передавали друг другу, рассказывали и на то место ходили, в лагерь «Звонкие горны». Дети всегда задают вопросы. И мы задавали, и потом, когда я уже после института юной училкой в эту самую пятую школу пришла, – тоже спрашивали. А уж сегодняшние дети, в силу своего развития, такие порой вопросы задают… Не знаешь, что отвечать. Я помню, когда сама узнала, школьницей – не от взрослых, а от подружек, меня это в шок повергло. Она же, эта убийца, воевала на войне, ее наградили. Она была разведчицей. Сейчас столько сериалов про войну, про разведчиков. И тогда мы тоже в кино бегали, фильмы о героях войны – да мы жили ими. До Электрогорска немцы в войну не дошли, их тут совсем близко остановили, был рубеж обороны, и завод работал, не эвакуировался. И мы все спрашивали: как же так, чтобы после всего она приехала сюда к нам и сотворила такое. За что? Я и до сих пор это спрашиваю. А когда подростки начинают задавать вопросы на уроке, на перемене… я приказываю им замолчать и не поднимать эту тему. Мне нечего им сказать, я не могу объяснить.

– Может быть, вы знаете каких-то непосредственных свидетелей тех событий?

– Все умерли – те, кто был тогда взрослым. А кто был детьми… Кстати, как странно… вчера вечером я видела на улице в машине Петра Глебовича, он так давно в Электрогорске не появлялся.

– Кто это?

– Грибов, наш бывший сосед по дому. У нас когда-то были квартиры на одной площадке. Мне рассказывали, в общем, я всегда знала – он один из выживших учеников. Он уже пожилой человек сейчас.

– А информация о других учениках? Может, у вас сохранился архив, нет ли сведений в школьном музее?

– Музей у нас прекрасный, но все экспонаты там начинаются с шестидесятых. Думаете, прежнее школьное руководство хотело хранить память о той трагедии?

– А как эту отравительницу поймали, вам известно? – Катя задала тот же самый вопрос, что и повару Ермолюку.

– Люди на нее указали.

– Какие люди? Кто-то из персонала лагеря?

– Наверное, я не знаю. Разве это сейчас через столько лет важно?

– Мне тут рассказывали про ваш старый цех гальваники. Это правда, что там она нашла свой конец?

– Да, так в городе говорят. И это справедливо. Вы считаете, нет? А я считаю, сто раз да. За все, что она тут натворила. За жизни, которые она отняла, за горе, которое причинила. И за наши разбитые вдребезги детские иллюзии о войне. Тут даже не было никакого следствия после, никого не посадили.

– Кроме этого Петра Грибова, кого вы еще можете мне посоветовать, с кем можно поговорить?

– Зайдите к Суворовой Клавдии Ивановне. Правда, сначала вам надо с ее опекуншей из собеса связаться. Клавдия лежачая после инсульта, так что дверь она открыть сама не может. Договоритесь, чтобы вас у нее встретила сотрудница собеса. Это на Заводском проспекте, дом 10, на первом этаже квартира. Там еще рябина под окном. Моя мама с ней была дружна, скажите тете Клаве, что вы от Инны, то есть от меня. Так она вас поласковее примет.

И за этот совет и напутствие Катя поблагодарила завуча Ильину.

Глава 25
ОСТАНОВКА – «БОЛЬНИЦА»

Перед тем как вернуться в отдел к протоколам допросов, Катя решила заехать в больницу. Утренний час пик миновал, и трамвай, главная электрогорская достопримечательность, снова гостеприимно впустил ее в салон.

Осторожно, двери закрываются…

В обратную сторону.

О, эта дневная загадочная прелесть подмосковных городков…

Когда все давно уже встали, не спят. А кто где – неизвестно, словно прячутся до назначенного часа.

Пустые улочки с припаркованными машинами.

Столетники и кактусы на подоконниках.

Тюль как паутина.

Тихие дворы, окна, отмытые до блеска, закрытые двери.

Вроде как полная отрешенность от происходящего и вместе с тем острое зоркое любопытство и бессмертная память.

Мимо всего этого катит под горку, дребезжа, электрогорский трамвай.

Остановка – «Фармацевтическая фабрика». Остановка, остановка, остановка… Следующая остановка – «Больница».

Катя для начала направилась в приемный покой, первой встретила там старшую сестру, показала удостоверение, та тут же сама позвонила в реанимацию.

– Все в порядке, они живы. У всех троих состояние средней тяжести, но стабильное. Обеих девушек переводят в отделение терапии, они вместе в одной палате. Там у них сейчас их мать и врачи, только что начался обход. Адель Захаровна Архипова пока еще в реанимации, но к обеду ее переведут в кардиологию. Первичный диагноз – подозрение на инфаркт – не подтвердился.

– Как вы сказали – подозрение на инфаркт? – переспросила Катя. – Не токсикология, не отравление?

– Диагноз при поступлении – подозрение на инфаркт миокарда, – старшая сестра сверилась с компьютером. – Он не подтвердился.

– Когда с ними можно будет побеседовать?

– Не раньше завтрашнего дня, если лечащий врач разрешит. А что, полицейский пост так и останется тут у нас? – спросила медсестра. – Там ведь еще и охранники из ЧОПа, и мать девушек Анна Архипова с собой охрану привезла.

– До выяснения всех обстоятельств дела и полицейские, и охрана останутся дежурить, – веско ответила Катя, хотя сама впервые услышала обо всем этом.

Обдумывая слова медсестры о «первичном диагнозе», она деловито зашагала по дорожке больничного парка к зловещему на вид строению, выкрашенному суриком с железной дверью. Тут располагался городской морг и прозекторские.

К счастью, входить и испытывать свой нежный организм вонью формалина и хлорки ей не пришлось. Полковник Гущин появился на пороге сам. Вдохнул свежий воздух с таким видом, словно только что поднялся с самого дна Марианской впадины.

– Наш пострел везде поспел, – приветствовал он Катю. – Как всегда вовремя ведомственная пресса.

– Угадали, из этого дела получится потрясный репортаж, – ответила Катя. – Не каждый день у нас отравления. Только вот все больше и больше неясностей.

И она тут же поделилась новостью о состоянии здоровья Архиповой.

– Они ошибаться могут, а потом еще неизвестно, что привело к таким результатам, что инфаркт заподозрили. И с этим тоже разберемся, – Гущин после долгих часов в прозекторской бок о бок с патологоанатомом и токсикологами все, кажется, не мог надышаться.

– Что показало вскрытие? Какова причина смерти Гертруды Архиповой?

– Ты вот сразу запомнила, как девочек зовут, а я все путаю.

– Имена в честь героинь пьес Шекспира.

– Не читал, фильм смотрел со Смоктуновским.

– Отчего она умерла?

– Отек легких и паралич органов дыхания, – отдышавшись, Гущин тут же сунул в рот сигарету. – Но вот в результате чего это произошло… Анализы, токсикология готовы будут лишь через двое суток, эксперты все образцы с собой забирают в нашу лабораторию. Кроме того, они заберут на исследование анализы ее сестер и бабули тоже.

– У покойного майора Лопахина симптомы были те же?

– Отек легких – да, паралич дыхательной системы – да. У него таллий попал с инъекцией сразу в кровь. Мне токсиколог наш объяснил – эффект оказался смертельным моментально. Все обычные стадии отравления таллием и самый основной признак – выпадение волос при этом как бы оказались пропущенными, не проявились.

– Федор Матвеевич, что вы искали вчера утром там, на его даче?

Гущин прищурился, пожевал сигарету.

– Ты заметила, где у него след от инъекции?

– Нет. Я же тела не видела. Даже фотографий.

– Вот здесь, – Гущин указал на свое левое предплечье. – А сам он правша. И сидел за рулем. Управлял в этот момент своей машиной, сам подкатил к светофору. Представить себе, что кто-то сидящий с ним рядом на пассажирском сиденье тянется через руль и вонзает ему в левое предплечье шприц… Абсурд, гораздо легче и быстрее уколоть в правую руку или в ногу. А вот диабетик, когда сам себе делает инъекцию, если он правша, обычно впарывает себе укол именно вот в это место – в свое предплечье левое, в мякоть. Тут мы и нашли след от укола у майора. Какой вывод?

– Он сделал себе смертельную инъекцию сам? Это самоубийство?

– Тогда где шприц со следами инсулина и яда? Куда он пропал? Старый бэу шприц в аптечке, а где тот, другой?

– Вы его хотели найти на даче?

– Я хотел убедиться, что его там нет. Хотя и это тоже абсурд, потому что он не мог сделать себе смертельную инъекцию там, на даче, перед выездом… Он получил лошадиную дозу яда, ему бы времени не хватило до-ехать до светофора. Я все там обыскал и теперь знаю точно: шприц, который мы ищем, пропал. А вот где он? Если Лопахин ехал один, кто его взял?

– Может, кто-то из водителей машин, пока они все там стояли в пробке?

– А вот это вопрос. Вообще, кое-что и кроме шприца ненайденного меня на его даче-чаче заинтересовало.

– Меня тоже, Федор Матвеевич.

– Не так все просто и с тем, что вскрытие сейчас дало. У Гертруды Архиповой причина смерти вроде бы та же. Но токсикологи что-то не спешат с выводом, что и тут у нас таллий. Хотят сначала дождаться результатов всех анализов.

– Вы в отдел сейчас? Ведь мэр Журчалов обещал список гостей привезти, свидетелей.

– Допросами свидетелей займутся следователь прокуратуры и мои из опергруппы. Я возвращаюсь в Москву. И тебе тоже советую.

– Почему в Москву, как же это? Сейчас?!

– Дело это нельзя расследовать отдельно от двух прошлых дел, а их одно «Петровка» вела, другое МВД и Интерпол себе на контроль поставили. Надо срочно с ними связываться, поднимать все прошлые материалы. Только потом возвращаться в Электрогорск, будь он неладен, – Гущин угрюмо оглядел больничный парк. – Прежде чем снова с Аделью Архиповой и другими фигурантами встречусь, я должен… память освежить и подготовиться. И тебе, если хочешь и дальше во всем этом участвовать, я советую тоже подготовиться.

– Как?

– Для начала вернуться со мной в Москву, поехать домой и выспаться хорошенько. А вечером собрать сумку для командировки. Наскоком с этим делом разобраться не получится, это Электрогорск. Уезжать-приезжать, кататься на машинке не получится тоже. Сюда надо приехать, тут остаться, внедриться и разбираться, разматывать весь этот чертов клубок. Всю эту их проклятую многолетнюю вендетту. Так что решай сама, и с начальством пресс-центра насчет командировки сюда договаривайся тоже сама. Если отпустят – я буду рад, ты иногда нет-нет да какую-то мысль оригинальную подкинешь. Мозги у тебя быстрые на разные фокусы криминальные. То есть я хочу сказать – дельное порой говоришь, хоть и странные вещи на первый взгляд.

В другое время Катя бы «зарделась как маков цвет» от этой ворчливой похвалы (дорогого стоит слышать такое криминальному обозревателю пресс-центра из уст шефа криминальной полиции!), но не в этот раз.

Из всего сказанного мозг выхватил лишь одно слово «вендетта». Это еще что такое? О чем это полковник Гущин?

Глава 26
КАПЛЯ ЯДА

Михаил – Мишель Пархоменко проснулся, словно его толкнули. Где-то близко во тьме зудел комар. Но не это разбудило.

Домой он вернулся поздно, позже Натальи, домашние уже спали, когда он загнал свой внедорожник в гараж и открыл ключом входную дверь.

Нет, насчет «своего внедорожника» – тут закралась ошибка. Машина была унаследована Мишелем Пархоменко от старшего брата Александра.

И вот сейчас, проснувшись во тьме собственной спальни в холодном поту, Мишель увидел брата.

В маленьком похоронном бюро в Ларнаке служащие медленно и осторожно опускали крышку на дорогой гроб из полированного дуба. Крышка глухо стукнула, щелкнул фиксатор, и служащие начали завинчивать болты.

Мишель все это видел – и сейчас, и тогда. Именно он привез гроб с телом брата с Кипра.

Они летели в одном самолете – Мишель в салоне, брат Сашка в своем гробу в багажном отделении. Они летели вместе в последний раз, и видит бог – не разбились.

Нет, что-то все же разбилось…

Не тогда, а раньше…

Ах да, бокал с недопитым пивом в баре на Петровке, смутно косящем под истинный английский паб. В баре под самым боком у ментов на улице Петровка, куда Мишель приехал на такси из консерватории, где пытался в очередной раз сдать экзамен по композиторству.

Брат Сашка любил это место и часто сюда забредал, когда дела вынуждали его приезжать в Москву.

Не комар это зудит, а убогая греческая флейта из того похоронного оркестрика, который наняли в Ларнаке служащие похоронного бюро для прощания с покойным. Помнится, когда Мишель приехал, оркестрик уже пыжился, играл – скрипка, валторна, аккордеон, флейта, барабан. Что-то щемящее и чужое, скорбное, похожее и на плач, и на вой.

Заткнитесь! Прекратите играть! Все фальшиво!

Мишель Пархоменко откинулся на подушки, они промокли от его пота. Ночь теплая, конец лета, а все еще нет прохлады. Но отчего все возникло, вспомнилось так ясно именно сегодня? Ведь он так устал… И уснул сразу, без сновидений.

Но вот над потным лбом запел комар и…

Не комар, греческая флейта…

Приглушенные голоса за дубовой стойкой московского бара, косящего под истинный лондонский паб.

– Мишель, ты брат мне, моя кровь родная, но какое же ты чмо… Ну скажи, какая от тебя польза? Никакой. Что ты умеешь, кроме как палкой дирижерской махать? Ничего. Я тебе организовал оркестр, нанял людей, заплатил, деньги даю каждый месяц на эту твою художественную забаву. А ты недоволен. Ты мной недоволен?

– Саш, о чем ты говоришь? Всем я доволен. Что бы я без тебя… что бы мы все без тебя…

– А ведь я хотел тебя сделать партнером, взять в дело. Чтобы ты против Архипова был мне надежной опорой, чтобы не один на один мы с ним, а чтобы он один против нас, братьев. Я мечтал об этом. А ты, что ты? Ты просто слабак. Ничего не можешь. Ты не годен к нашему делу. Из тебя никакой партнер, пустое место.

– Но я ведь и не претендую, никогда не претендовал. Я музыкант, а не бизнесмен, я хочу не только исполнять, но и сочинять музыку.

– Да засунь свои ноты себе в жопу. Или ждешь, что я сам их тебе туда засуну?

Вот в этот момент и упал, разбился вдребезги бокал с недопитой пинтой лаггера.

Мишель помнил тот взгляд брата – полный жалости и презрения, как он пялился на осколки на полу у дубовой стойки, на дрожащие пальцы младшего брата, не справившиеся даже с пинтой лаггера.

– Придурок.

Словечко… словцо… любимое слово брата Сашки…

– Тише ты, придурок, мать разбудишь!

Мишель в своей влажной от пота постели аж вздрогнул. Не комариный писк, а детский сердитый фальцет.

Их с братом тесная комнатушка в той старой квартире на первом этаже, в доме «от завода», которого уже нет, который давно сломан. Две кровати, один письменный стол, хоккейные клюшки в углу, старые коньки под шкафом. Сашке – двенадцать, ему, Мишелю, – восемь.

Они собираются на ночную вылазку из дома и открывают осторожно окно, выбираются наружу.

Впервые вдвоем. Раньше так делал лишь старший, а младший украдкой ябедничал матери. Но в ту летнюю ночь…

Как и в эту летнюю ночь…

Брат Сашка убит и давно уже гниет в своем дорогом кипрском гробу на местном кладбище.

Но вот ему всего двенадцать, и они вместе идут по темной дороге и углубляются в лес.

Как такое возможно?

И почему именно это разбудило, заставив искупаться в собственном холодном поту? Не гроб, заталкиваемый в катафалк под звуки греческого оркестра, не осколки стекла на полу бара, а вот это…

Ведь этого нет, не было никогда.

Но он это видит, как они вдвоем углубляются в лес, как выходят на то самое место, где когда-то давно был пионерский лагерь. Тот самый.

Гнилые бревна, битый кирпич… развалины лагерной столовой, ржавые столбы и обрывки волейбольной сетки, разбитые доски трибун, где был маленький стадион, где они бегали кросс под звуки спортивного свистка…

Она держала свисток во рту.

– Тише ты, придурок, как тут клево… просто жуть берет. Надо взять что-то, а то пацаны завтра утром не поверят, что мы ходили сюда ночью.

Брат Сашка находит в траве железяку и крадучись подступает к гипсовой статуе – «пионер с горном». Он собирается отбить у статуи голову, потому что рук давно уже нет. Прошлые поколения электрогорских пацанов, приходя сюда, испытывая страх и восторг, искали и для себя сувениры с «проклятого места».

Он бьет железякой гипсового придурка по шее, стараясь перерубить, и этот звук… глухой звук словно выманивает ее из норы…

Мишель видит ее сначала только со спины. Высокая, длинноногая, стройная, в смешных серых бриджах и полосатой фуфайке, она крутит на тонкой талии обруч хулахуп.

А во рту у нее спортивный свисток. Ведь она преподавала физкультуру, судила забеги на скорость по нормам ГТО и волейбольные матчи.

Обруч крутится на тонкой женской талии, светлые кудрявые локоны волнует ночной ветерок, а затем обруч спускается на бедра и ниже…

А вместо ног у нее хвост змеиный. И сама она как змея.

Вот она протягивает руку, острые ногти, покрытые алым лаком, впиваются в запястье Мишеля, и она тянет его к себе и обвивается своим змеиным телом вокруг его ног, бедер, крепко прижимая, сковывая, лишая воли и затем поворачивается лицом.

Мишель Пархоменко видит лицо Гертруды. Но это не Гертруда. Сейчас она мертва, а тогда… она еще не родилась.

Это лицо… его невозможно описать…

Во рту нет свистка.

Полные, крашенные яркой помадой губы чуть приоткрываются, и между ними показывается язык – длинный, раздвоенный, змеиный.

Язык тянется к губам, вот он касается их.

Мишель Пархоменко… тот восьмилетний и нынешний взрослый, ощущает, как капля яда стекает с зубов змеиных и оказывается у него во рту.

Взрослый срывается с постели и, шатаясь, бредет в ванную. Под светом желтой лампочки над зеркалом включает воду и полощет рот, отплевывается, затем жадно пьет прямо из-под крана.

Той, со змеиным языком, нигде не видно. Зато брат, двенадцатилетний Сашка, с гордостью показывает Мишелю в зеркале ванной отбитую голову гипсового пионера.

Он кричит: «Вот, это моя, придурок!»

Он лежит в своем полированном дубовом гробу.

Он ведь не был отравлен, в него попала пуля.

Мишель Пархоменко возвращается в постель, но перед этим зажигает в спальне свет.

Это лишь ночной кошмар. Они снились прежде, и будут сниться, так уж повелось.