Текст книги "Валькирия в черном"

Глава 47
ПОБЕГ

– Какой интересный расклад получается, – полковник Гущин ринулся сам лично допрашивать официантку Глазкову.

Вернулся он, однако, быстро.

– Действительно, опознала бывшую жену майора Лопахина и твердо стоит на своем: она, мол. Да ведь это все дело сразу меняет. Все ставит с ног на голову!

– Вы думаете, это Яна Лопахина отравительница? Сначала убила бывшего мужа, а потом явилась к Архиповым на юбилей? Но ведь они даже незнакомы, – сказала Катя.

– Факт знакомства тут вещь второстепенная. Надо искать связь. А в первом случае нужно еще доказать, что Яна приезжала на дачу к бывшему мужу вечером, накануне его смерти. Она на допросе категорически отрицала, что они виделись. А я склонен думать, что таллий вместо инсулина закачали в шприц там, на даче, накануне, тайком. Если только мы докажем, что она к нему приезжала, тогда… Так, я немедленно посылаю людей в поселок, пусть снова опросят всех дачников – может, все-таки кто-то вспомнит, – полковник Гущин так и горел. – Звоню на Никитский в Главк, пусть ее разыщут и везут сюда немедленно и одновременно составят полное на нее досье. Она вроде не из Электрогорска, это Лопахин местный, но все равно – связь, связь должна быть тут.

Но все обернулось совсем не той стороной (а какой, чего они, собственно, ждали?).

Гущин едва успел раздать по телефону свои ЦУ, как вдруг позвонили из дежурной части Электрогорского УВД.

– Пост в больнице докладывает: только что приехали Архиповы – все в полном составе: старуха, внучки и охранник. Адель Архипова хочет пройти в палату Розы Пархоменко!

Катя замерла. Полковник Гущин… он сорвал с головы постылый пластырь.

Никогда еще Катя не видела, чтобы он вот так побледнел – мгновенно, разом, весь его апоплексический румянец, столь обычный для толстяков, стерли словно губкой со щек.

– Старая карга решила последние счеты свести. Точку лично поставить.

– Нет, Федор Матвеевич, нет, вы ошибаетесь, вспомните, что сказала Суворова про их отношения!

Но Гущин уже не слушал. Кате осталось лишь бегом броситься за ним вслед – по коридору, вниз по лестнице, к машине через двор.

Взвизгнули шины. Улицы, дома, заводские корпуса, трамвай, весь город провалился в тартарары. Им не было дела, они очень спешили.

А в Электрогорской больнице…

За ее стеклянным фасадом…

Гущин ждал чего угодно там…

Выстрелов, криков о помощи…

Только не той картины, которая предстала перед ним в палате отделения хирургии.

Две пожилые женщины – рядом. Одна склонилась над другой, прижавшись губами к полной руке, неподвижной из-за ранения в ключицу, выпростанной из-под больничного одеяла. Адель Захаровна Архипова… кто бы мог подумать, что она может вот так… Роза Петровна Пархоменко гладила Адель по седым растрепанным волосам. Губы ее шевелились, она что-то шептала, чтобы услышала только та… Ее Адель.

– Моя Роза, моя радость, милая моя, подруга моя, сокровище, моя жемчужина…

– Я в порядке, я в порядке, не волнуйся. Достань вон там из шкафа сумку, и мы уедем.

Гущин с порога созерцал это, вытаращив глаза. Все показания свидетелей, вся болтовня, все версии, факты, улики, вендетта, подозрения – все это кружилось в больничной палате как вихрь.

Но их это больше не касалось.

– Я хотела сразу прийти, сразу, понимаешь, еще тогда… давно. Но мне не позволяли.

– Я знаю, я тоже… мне тоже… как я скучала по тебе… днем, ночью, утром, зимой, как я скучала по тебе. Забери, увези меня отсюда.

– Куда вы хотите ее забрать? – спросил полковник Гущин.

Они, конечно, заметили его давно, но делали вид, что его тут нет. Но потом Адель Захаровна оторвалась от подруги, обернулась:

– Сейчас приедет перевозка, я перевожу Розу в кремлевскую больницу, уже обо всем договорилась, я там буду с ней, стану ухаживать за ней сама.

– Но как такое возможно?

– Ада, сумка там, в шкафу, дай мне шаль накинуть сверху, – сказала Роза Петровна Пархоменко.

– Как же такое возможно сейчас? После всего?! – Гущин повысил голос.

– Не кричите на нас, полковник, – Адель Захаровна встала. После сердечного приступа она сама еле оправилась, но старалась показать, что стоит на этой земле еще крепко. – Сейчас самое время. Я чуть не умерла, в мою Розу стреляли, едва не убили. Мы так можем совсем опоздать, не успеть. Нам пора уезжать отсюда. Мы давно собирались, правда, Роза, но всегда что-то мешало. А теперь мы уже не в том возрасте, чтобы ждать. Мы уезжаем.

– Но ваши сыновья, убийства… отравление… ваши семьи, ваши близкие…

Адель Захаровна погрозила пальцем:

– Не надо, это запрещенный прием. Нас с Розой вечно с самого детства, с юности вот так шантажировали: сначала родители, семья, школа… не выставляйте себя на позор, что люди в городе скажут… а ваши дети… Да их вообще не должно было быть. Мы никогда с Розой не хотели детей. Мы хотели быть вместе, всегда только вдвоем, жить друг для друга. Но когда все это началось… все эти семейные ваши ценности, мы… Мы делали для наших детей все, что могли, – кормили, учили, одевали, старались объяснить, что такое добро и зло. Мы тратили на них свое время. То время, которое мы могли бы уделять друг другу. Но мы и на это шли ради детей, жертвовали собой. И чем они нам отплатили, наши сыновья? Они перегрызлись между собой из-за этих проклятых денег, как псы! Как грязные вонючие псы. А потом еще начали убивать друг друга, втянув в эту кровавую резню свои семьи, своих чертовых жен. Лишив нас с Розой всего, лишив нас на годы возможности даже видеться друг с другом! Сколько можно все это терпеть? Их алчность, их мстительность, их жестокость. Все эти ваши семейные ценности, все эти обязанности перед семьей и детьми, которые никогда нам не были нужны? Сколько можно притворяться? Мы устали… мы старые, жизнь уходит… наше время уходит. Да пошло это все к черту!

– Тут у меня в ящике мои лекарства, не забыть бы, – буднично сказала Роза Петровна Пархоменко. – Ада, ты все собери.

В палату вошли дюжие санитары в форме «Медицинской Лиги» с мобильными носилками и врач.

– Вы не можете уехать вот так… вдвоем, – сказал полковник Гущин.

– А вы что, можете нам это запретить? – спросила Роза Петровна, заворочавшись всем своим грузным телом в постели. – Ну-ка, ребятки, давайте перекладывайте меня.

Перевозка приступила к своим обязанностям. Потом носилки покатили по коридору. Адель Захаровна шла рядом с Розой Петровной. Один из санитаров нес багаж. У дверей больницы стоял немецкий реанимобиль.

Все вышли вместе к немецкой «Скорой» – даже пост полицейский, оставленный тут на всякий случай и поднявший тревогу.

Розу Петровну санитары аккуратно вкатывали внутрь машины.

Катя… В отличие от полковника Гущина она давно поняла – что им, старым подругам, мешать бесполезно.

Ей просто хотелось кое-что прояснить. Штрих…

– Адель Захаровна, можно вас спросить?

– Знаю, что спросите про Анну. Про оружие. Оружие у нас дома в сейфе хранилось, этого не отрицаю. Но про то, что она собиралась убить их… убить мою Розу, я не знала. Я бы ей сердце за это вырвала своими руками.

– Я вам верю, – сказала Катя. – Но у меня другой вопрос. Скажите, тогда, летом пятьдесят пятого года, это ведь вы с Розой помогли милиции изобличить отравительницу детей, да? Вы рассказали про то, что она рассказывала вам?

Адель Захаровна глянула на Катю.

– Мы давно забыли об этом. Мы с Розой.

Молодой санитар помог ей подняться в машину к подруге.

В Москву…

Кто куда…

Кто на смерть…

А мы с Розой…

– Про сына ведь даже не спросила. Пархоменко тут в реанимации умирает, а она, его мать, даже не спросила, – полковник Гущин повернулся к немецкой «Скорой» спиной.

Катя увидела чуть поодаль в машине охранника Павла Киселева и Виолу Архипову. Они и Офелия, стоявшая у капота, наблюдали.

Катя подошла к Офелии. Девушка за эти два дня еще больше похудела. Когда она двигалась, было заметно, как она хромает.

– Бабушка не в себе, – сказала она.

– Офелия, береги сестру, будьте осторожны.

Получилась этакая дежурная фраза, полицейская. Катя не хотела вот так… надо найти для них другие слова, понятные… они такие молодые…

Быть осторожной… а кого теперь опасаться… Двое уехали, одна в тюрьме, один в реанимации… Кто же остался?

– Маму теперь надолго посадят? – словно подслушав ее мысли, спросила Офелия.

– Все зависит от состояния здоровья Михаила Пархоменко. Если выживет… будем надеяться.

– Такая тоска, – Офелия смотрела, как «Скорая» разворачивается. – Павлик плакал всю ночь из-за мамы, из-за того, что она теперь в тюрьме.

Катя глянула на верзилу охранника.

– Он маму любит давно.

– Гертруда тебе про Павла ничего не говорила? Она, возможно, кое-что узнала, с ней Михаил Пархоменко поделился одной своей догадкой, версией.

– Какой еще версией?

– Ваша бабушка вернется, – Катя поняла, что и эти слова утешения не верны, но ей не хотелось отвечать на вопрос девушки, сеять в ее душе и в их доме новые сомнения – вот сейчас, в этот момент.

– Такая тоска, – повторила Офелия. – Зачем меня спасли? Я должна была умереть вместе с сестрой.

– Не нужно так говорить, слышишь?

– Вы не понимаете. Нам с Виолой можно будет увидеть маму?

– Можно, но только позже, когда следователь разрешит свидание.

«Скорая» скрылась за поворотом, бросив их, оставив их всех.

Глава 48
ТАМ, ГДЕ ТРОМБОНЫ…

БРОСИВ ИХ ВСЕХ, НО ТОЛЬКО НЕ ЕГО…

Михаил… Мишель, которого когда-то… очень, очень давно… может, даже и не в этой жизни, его брат Александр Пархоменко считал человеком опасным, очень бы удивился тому, что мать уехала.

Потому что она была рядом с ним, когда он открыл глаза.

И совсем, совсем, совсем не такая, как сейчас – седая и полная. А та, которую он помнил в детстве – стройная со светлыми волосами и улыбкой, за которую не жаль умереть.

А потом из темноты откуда-то справа… Мишель не знал того, что правого глаза его больше нет, его выбила пуля, и там теперь просто рана и бинты… Так вот, откуда-то справа из темноты появилась та, другая, про которую он столько слышал с самого детства – и дома от матери и тети Ады, когда они немножко выпивали по субботам… так, для куража, для поднятия настроения и по поводу прекрасных совместных выходных… пару стопок водки под закуску, а потом сидели обнявшись и нежно шептались… и уходили потом в спальню, закрыв за собой дверь…

Так вот, та, другая, про которую столько болтали и в школе тоже, и уличная шпана, и годами, десятилетиями бабки во дворах на лавочках, и пьянь, вечно забивающая «козла» в тенистых городских дворах… Та, другая, которую он не то чтобы боялся, но видел, всегда представлял себе… она подошла к нему сейчас очень, очень близко.

В полосатой вязаной фуфайке и ладных старомодных бриджах, со спортивным обручем, как и там, на старом лагерном стадионе, от которого остались лишь гниль и прах, она не пугала, нет… она манила за собой.

Из света, что он пока еще смутно различал оставшимся левым глазом, возникла третья.

Та, которую он любил.

Ему всегда казалось, что имя Гертруда ей не идет. Что оно слишком помпезно и тяжеловесно в отношении ее юной сущности, в отношении всего того волшебства, которое она источала как мед – своими губами, своим дыханием, когда он целовал ее так крепко, как только мог.

И говорить о том, что все они были суть одно и то же, – сейчас… вот сейчас, в этот миг…

Его мать, которая никому ничего не делала плохого, только всю жизнь пыталась разорваться пополам между тем, что звалось домом, семьей Пархоменко и своей настоящей любовью.

Та, другая, убившая столько людей и детей…

И третья, которая так и не увидела мир во всем его причудливом пугающем многообразии, лишь успела стать королевой красоты и влюбиться.

Да, говорить, что все ОНИ в этот миг представились ему одним целым, конечно же, было кощунство.

Но он ничего не мог с собой поделать.

Он умирал.

И когда они заполнили собой всю палату реанимации, когда к ним присоединилась четвертая… молоденькая медсестра в зеленой хирургической робе, он…

– Что вы говорите, я не слышу.

Его оркестр поднялся с места, приветствуя своего дирижера, пытавшегося не только исполнять музыку чужую, но и сочинять свою.

Ту мелодию, где звучит выстрел. Один, второй, третий.

Очень похожую на то место в «Тангейзере», где вступают тромбоны, возвещая…

– Что вы говорите? Вы очнулись? – Юная медсестра наклонилась над ним низко, ловя его шепот.

Потом она выбежала из палаты. А те три другие остались. Он понял, что они ждут.

Глава 49
ПИСТОЛЕТ БРАТА

– Вы здесь? Вы не уехали? Я вас увидела из окна!

Молоденькая медсестра в зеленой робе стремглав выскочила из вестибюля больницы и подбежала к полковнику Гущину.

– Вы ведь из полиции? Он очнулся, он требует вас. Сказал, что хочет рассказать про убийство!

После отъезда… нет, побега подруг-любовниц на Гущина больно смотреть, Катя старалась и не пялиться на него в лифте, пока поднимались. Думал, что тут все по полкам разложено за эти три года убийств и расследований, нет, это Электрогорск.

– Как его состояние? – спросил Гущин медсестру.

– Очень тяжелое. Но он так настойчиво потребовал, чтобы я привела или следователя, или вас…

– Правильно, что позвали нас, спасибо, – Гущин пропустил из лифта Катю и медсестру вперед. Пока шли по коридору до отделения реанимации, прикидывал: – Возможно, решил сознаться… если это он отравил Гертруду и ее сестер. Или, может, это об убийстве их отца информация, брат мог делиться с ним, обсуждать, когда заказывал своего бывшего компаньона.

В палате отделения реанимации среди медицинских приборов, трубок, капельницы, аппарата искусственного дыхания, отключенного сейчас, Катя сначала не увидела Михаила на кровати.

Лишь какой-то ком, клубок из бинтов на подушке. Образ, словно составленный из нескольких частей – худые пальцы, впившиеся в одеяло, эти вот бинты, узкая полоса кожи и глаз.

Ничто уже не напоминало Мишеля Пархоменко, щеголя и дирижера, одевавшегося так, как никто не мог позволить себе одеваться в городе, где он жил.

– Михаил, я здесь, видите меня? – Гущин сел на стул рядом с кроватью.

Катя отошла к окну.

– Михаил…

– Да, вы здесь… у меня мало времени… я тороплюсь… они ждут меня…

Еле слышный шепот – как бесплотный дух.

– Кто вас ждет?

– Они… они тут…

Палец правой руки на одеяле шевельнулся и указал Гущину на Катю.

– Я тоже здесь, я вас слушаю. Что вы хотели сказать?

– У меня мало времени… скажите маме, – внезапно Михаил Пархоменко всхлипнул, как ребенок, – это ведь я его убил.

– Кого?

– Сашку на Кипре.

– Что вы такое говорите?!

– Он всегда считал меня ничтожеством, унижал… давал деньги мне и презирал меня за это… Я не мог этого больше терпеть… Когда убили Бориса… брата допрашивали и меня тоже, всех нас и Архиповых… и потом в городе болтали, что они отомстят нам. И я подумал – как все складывается одно к одному, теперь наконец я смогу его убить, а подумают на них.

– Вы бредите… я не верю.

– Я отдыхал в Греции, и он позвонил, сказал, что на выходные прилетит на Кипр в наш дом, встряхнуться. Он меня не звал… Я взял билет на самолет до Бейрута, а там, на побережье, снова нанял частный самолет до Северного Кипра. А потом вдоль побережья на катере… Никому нет дела, когда платишь. Когда я вошел в наш дом, он был в бассейне с ней… его секретаршей… Он не успел даже удивиться, я поднял руку и выстрелил. А потом в нее. Она была в стельку пьяная.

– Я вам не верю, слышите… слышишь, я тебе не верю. Как ты мог провезти за границей пистолет?

– Мама тоже никогда не верила, что я способен что-то сделать… что-то стоящее, мужское. Скажите ей – это я. Ей станет легче, когда она узнает, что это не семья тети Адель. Пистолет был там, на вилле, у него в письменном столе, я просто взял его в кабинете. Посмотрите у меня в гараже дома… в коробке. Он там и сейчас.

Ком из бинтов на подушке затих. Глаз потух. Пальцы, вцепившиеся в одеяло, расслабились.

Медсестра наклонилась над ним.

– Ну вот, – шепнул ей Мишель Пархоменко.

– Все хорошо, милый.

Это сказал кто-то из НИХ – тех трех, замерших в ожидании.

– Я позову доктора, а вам лучше теперь уйти.

Это сказала медсестра. Гущин и Катя беспрекословно подчинились.

Обыск в доме Пархоменко начался, как только известили Электрогорскую прокуратуру и побывали в местном суде.

Готовились перевернуть весь этот богатый особняк, но нашли почти сразу.

В гараже в коробке из-под гаванских сигар – пистолет.

Наталья Пархоменко, оставшаяся в доме полной хозяйкой, наблюдала за обыском, сидя в шезлонге на веранде, куря сигарету.

В вечернем воздухе витал сладковатый аромат марихуаны.

– Проверить по обоим убийствам – Александра Пархоменко, по тем данным, что кипрская полиция переслала, и по Архипову тоже, – распорядился Гущин.

Когда сидели в Электрогорском отделе и ждали результатов проверки, из больницы позвонили: Михаил Пархоменко скончался.

Потом стемнело.

Катя подумала – вот воскресный вечер. Тут в Электрогорске люди едут с дач и огородов на трамвае. А она даже и не заметила, что воскресенье.

Пистолет оказался тем самым оружием, из которого застрелили Александра Пархоменко.

Гущин долго читал заключение, сброшенное по факсу, словно до сих пор не верил – даже экспертам.

К убийству на проспекте Мира этот пистолет отношения не имел.

Глава 50
ПЛОХИШИ

На этом воскресенье – утро, день, вечер – не закончилось. Электрогорск припас кое-что еще.

– Из опорного пункта участковый Игрушкин докладывает, товарищ полковник, тут у меня мальцы, ну, в смысле, малолетнее ворье. Так вот, проскальзывает у них красной нитью…

Вызов – рапорт гремел по громкой связи густым прокуренным басом. Полковник Гущин, сраженный наповал последними событиями, реагировал не совсем адекватно:

– Что он там болтает?! И это участковый, он что там, пьяный? Понять ничего нельзя.

Местные оперативники доходчиво шепотом начали объяснять: этот участковый Игрушкин, не смотрите, что говорит чудно, он лучший участковый города и шшшшш! Не кричите, ради бога, а то услышит, обидится, потом вообще слова от него не добьешься. А выслушать стоит, потому что раз звонит – это всегда, что называется, «даешь!».

– Начальник криминальной полиции области слушает, – отчеканил Гущин по громкой связи.

Катя, притулившаяся в уголке кабинета, так вымоталась за этот день, что… честно, ей сейчас вообще ничего не хотелось. Пусть этот участковый с забавной фамилией доложит и заткнется.

– Докладываю! – гаркнуло в ответ. – Задержаны в супермаркете с поличным на краже шоколадок. Шесть и восемь лет братья Жидковы – Савва и Геннадий. Давно у меня на подозрении, так как лазили по дачам в отсутствие хозяев. В том числе и там, в поселке, где ваш майор дачу имел. Сидят тут у меня в опорном, ревут, сопли утирают, но это притворно. Хитрые как лисята оба, мать с ними просто замучилась, она в пожарной охране дежурит сегодня. Так вот, они кое-что видели. Сразу не скажут, нужен подход.

– Везите их сюда в отдел, я хочу с ними лично поговорить.

– Лучше вы к нам в опорный, товарищ полковник. Напарник тут уже молоко на плитке греет, сейчас шоколадом напоим гаденышей… у них в разговоре прямо красной нитью проскальзывают… интересные вещи, если только не врут, конечно, ну да у меня не соврут. Они меня боятся.

По громкой связи раздалось негромкое хихиканье. Затем кто-то словно издалека пропищал: «Улет!»

– Дурдом, – совсем взъярился Гущин.

– Федор Матвеевич, давайте я сама съезжу в этот опорный пункт, а вы отдохните, – Катя вышла из тени.

Он лишь зыркнул на нее.

Опорный оказался близехонько – две остановки на трамвае. Но помчались по ночному уже Электрогорску, естественно, на патрульной машине.

Кате все казалось дорогой – вот, Электрогорск словно специально… точно немножко хочет сбить пафос и унять, приглушить это чувство… очень сложное чувство… чем дальше, тем хуже. Нет, трагическое и комическое порой шествуют в этом городке рядом, иначе бы он не выжил, этот городок, загнулся еще тогда, в пятьдесят пятом. А так вроде всегда есть надежда.

Да, всегда есть надежда, когда на плитке греется молоко и плавится шоколад.

Малыши сидели за столом в прокуренном опорном пункте, похожем на корабельный трюм (зачем, скажите, в опорном пункте полиции спасательный круг на стене, ржавый якорь, модель парусника и барометр?).

Маленькие воры пили из огромных кружек шоколад и таращились на Гущина и Катю – святая простота. Оба в кедах, замызганных футболках и штанах со множеством карманов, куда так ловко можно совать краденое с полок супермаркета.

– Они еще и куртки на себя напяливают, чтобы бутылки прятать, в такую-то жару такой прикид.

Участковый Игрушкин, судя по голосу, тянувший на великана-людоеда, оказался самым обычным – лысым, в ладно пригнанном форменном мундире и роста совсем невысокого.

– Дядя Ваня…

– Замолчь! Тут вам вопросы задают, а вы, если дознаюсь, что врете…

– Это когда я вам врал-то?!

– Да только сейчас, полчаса назад, когда краденое из тебя вытряхали.

– Ничего мы не крали, мы за все заплатили.

Возникал старший – восьмилетний.

– Маленький, как тебя зовут? – ласково спросила Катя шестилетку.

– Пошла ты на…!

Судя по голосу, этот матерщинник и пищал по громкой связи «улет!».

– Ну-ка, пацаны, тихо, ша! – Гущин подвинул опешившей от оскорблений в лоб Кате стул. – И не выражаться мне, вы тут не в школе. Я приехал в город убийства расследовать.

– Плохой дядя, бе-е-е-е! – констатировал шестилетка.

– Ты смотри шоколадом не подавись, – Гущин усмехнулся. – По дачам лазите, в поселок наведывались?

– Нигде мы не лазим.

– Наплевать им на ваши кражи, – сказал участковый Игрушкин. – В поселке вы ошивались. Говорите, что видели. Честно все расскажете, я вас отпущу.

– Ну да, а мать нас утром излупит, как вернется, нет уж, лучше отправляйте в приемник, – восьмилетка казался полностью подкован.

– Мы ей ничего не скажем, если пообещаете больше не воровать. Так что вы видели? На дачу того военного, которого мертвым нашли в машине, лазили?

– Мы туда не ходим. Никогда.

– Почему? Что, там брать нечего?

– И это тоже, но просто там у него – отстой, и сам он отстой, – восьмилетка шмыгнул носом. – Мы на великах катались, доехали до Баковки. Полезли за сливами на тот участок, что напротив, через дорогу.

«Так вот, значит, откуда там, на дачной дороге, следы шин велосипедных», – подумала Катя.

– И что? Во сколько? Когда?

– Его ведь утром нашли на перекрестке, мы потом узнали. А это было вечером. Мы знали, что он там.

– Как узнали?

– Тачка его на участке торчала. И свет горел.

– Это все, что вы видели?

– Говорите, говорите правду, – подстегнул плохишей участковый Игрушкин.

– Он был не один.

– С чего вы это взяли?

– Мы так решили, – восьмилетка глянул на брата. – Я же сказал – отстой полный. Там у них еще музон играл.

– Что это значит – отстой? Как это понимать?

– Да дерьмо.

– Какая музыка там играла? – спросила Катя.

– Такая вся.

– Быстрая, танцевальная, медленная?

– Медляк.

– А потом? Что случилось потом?

– Мы смотались сразу, – сказал восьмилетка. – Савке шесть всего, он и к нему раз подкатывался. Остановил тачку на дороге, спросил – хочешь подвезу?