Текст книги "Валькирия в черном"

Точно треснула старая кость.

Патрульный наклонился и поднял с земли опутанный травой заржавевший металлический обруч. Из тех, что так любили крутить на талии спортсменки пятидесятых.

Глава 30
«СОХРАНЕННЫЙ ВЕЩДОК»

И словно какая-то тень надвинулась, закрыла собой солнечный свет.

И нестыковки сразу явили себя в деле.

Патрульные довезли Катю до УВД, развернулись и уехали снова на маршрут. А во дворе руки в бока стоял полковник Гущин и вроде как ничего, совсем ничего не делал. Мрачно созерцал запыленный внедорожник, который только что по его приказу сыщики пригнали с полицейской автостоянки.

Катя, остававшаяся в мыслях своих еще там, на тех «остановках», которые она только что проделала, догадалась, что это «сохраненный вещдок» – машина майора Андрея Лопахина, в которой тот и нашел свой конец на дорожном перекрестке.

Полковник Гущин обошел машину, распахнул дверь со стороны водителя и, наклонившись, просунулся в салон своим тучным негибким телом.

На асфальт полетели резиновые коврики для ног, которые он сдернул. Катя смотрела на тонированные стекла внедорожника.

Гущин, сопя, обыскивал салон лично. Вот снова обошел внедорожник и взгромоздился на пассажирское сиденье. Склонившись неуклюже вбок, он шарил по полу, как слепец, словно больше доверяя пальцам своим, чем глазам.

– Федор Матвеевич, что вы ищете? – спросила Катя.

Нет ответа.

– Федор Матвеевич, давайте я вам помогу.

– Много вас… тут… помощничков…

Гущин уже злился – в честь чего это, интересно?

– Нажмите кнопку, багажник откройте, я там пока посмотрю. – Катя решила не отлипать, а приклеиться со своими неуместными вопросами намертво. Гущину еще предстояло узнать самую «первую» историю. Быть может, он и кинохронику успеет посмотреть, если та уже не превратилась в пепел.

– Это не в багажнике… не может быть это в багажнике, если все же это тут… то оно… оно должно быть…

– Что вы ищете в его машине?

– А вот что, – просипел Гущин.

Он распрямился и показал Кате шариковую ручку. Именно так она решила сначала – полковник Гущин нашел на полу под сиденьем водителя шариковую ручку.

Но вот он осторожно снял колпачок, и она увидела иглу шприца.

– Ой!

– Вот тебе и ой. Это ручка-шприц, вот тут написано «маде ин Холланд», голландская поделка для диабетиков. А вот и осадок есть, – Гущин близко поднес трофей к глазам. – В такие шприцы набирается инсулин и возится с собой, как в контейнере, а когда надо, делают укол, тут вот и кнопка, дозировку можно установить какую хочешь.

– Это тот самый шприц, что вы искали? – Катя разглядывала «ручку». – Но ведь машину обыскивали.

– Значит, так обыскивали. Вот тут на полу, под сиденьем, эта фиговина лежала, чуть усердия надо было лишь приложить. Они обыскивали! Так обыскивали, нагнуться лень, задницу свою чугунную со стула оторвать лишний раз, – полковник Гущин одновременно кипел, негодовал и ликовал. – Вот я приехал, решил сам проверить, и пожалуйста. Вот он, его шприц, лопахинский. Немедленно это на анализ – что там они найдут.

– Но если тут яд, то, значит, он сам с собой покончил? – спросила Катя. – Неужели сам? Выходит, это все-таки самоубийство?

Гущин на это ничего не ответил. Осторожно держа ручку-шприц, он направился в отдел – по коридору мимо дежурной части, прямо в экспертно-криминалистическую лабораторию.

– Кое-что новое тут у меня для токсикологической экспертизы, – зычно объявил он прямо с порога. – Эй, народ, есть кто живой?

– И у нас для вас новости, Федор Матвеевич, – эксперт-криминалист из тех, кто остался в Электрогорске дежурить, а не подался в Москву в экспертное управление «с образцами и анализами», оторвался от телефона. – Неожиданные новости.

Глава 31
ПЕРВЫЕ ВЫВОДЫ ЭКСПЕРТОВ

– В здешней больнице врачи настаивают на диагнозе, но мы все же решили дождаться результатов наших исследований, – эксперт отложил телефон. – Вот только что мне позвонили. У потерпевшей Архиповой Адель Захаровны признаков токсикологического отравления экспертизой не выявлено. Диагноз «подозрение на инфаркт миокарда», с которым она поступила в больницу, тоже не подтверждается. Видимо, с ней случился приступ стенокардии.

– То есть ее никто не травил? – спросил Гущин.

– Выходит, что так.

– А девушки?

– У обеих признаки острой токсикологии налицо. Однако, что это за яд, мы скажем тогда, когда проведем дополнительные исследования.

– Яд тот же, что и у их старшей сестры Гертруды? – спросила Катя.

– Возникли некоторые сомнения, и нам потребуется время на проведение исследований.

Гущин передал ручку-шприц эксперту, наблюдал, как тот аккуратно упаковывает вещдок.

– Ну вот, что-то прибавилось, что-то убавилось, одно нашлось, второе отпало. Старушка, выходит, не жертва отравления. Интересный расклад… А что по поводу образцов, взятых с места происшествия? Наличие яда в напитках, пище?

– Пока все образцы в работе. Сначала мы должны точно установить яд, который получили девушки.

– Напомни мне, будь добра, – Гущин обернулся к притихшей Кате, – дать задание насчет этой бабы, бывшей жены майора Лопахина, Яны… чтобы позвонили ей и узнали, пользовался ли ее муж ручкой-шприцем. Шприц-то мы… то есть я нашел, а факт использования требует подтверждения. Напомни мне, а то у меня голова кругом.

Катя кивнула и достала блокнот, записала. Да, в этом деле уже столько подробностей и фактов, столько разных историй и действующих лиц, что пора, видно, все держать на карандаше во избежание путаницы.

А в это самое время, когда шариковая ручка Кати летала по бумаге, в двухместной палате… лучшей, так называемой «коммерческой» палате электрогорской больницы Анна Архипова, приехавшая к свекрови и дочерям, бледная, с синими кругами бессонницы под глазами, вдова и мать, потерявшая старшую дочь… любимую дочь, стараясь изо всех сил казаться спокойной, объ-явила девочкам:

– Я забираю бабушку Адель домой. Она сказала, что сойдет с ума, если проведет еще хоть одну ночь тут в больнице. С ней все в порядке, врачи разрешили забрать ее.

– Мама, а мы? – спросила Виола.

Она лежала на кровати у окна.

Офелия не сказала ни слова. Все ее лицо распухло от слез. Эти два дня, если ее не рвало, она плакала, не переставая.

Когда им сказали про Гертруду… Кто же сказал первый, что Гера умерла, – врач, мать или Павел Киселев – охранник?

Виола посмотрела на Киселева. Он остался тут в больнице с ними, с ней. Офелия не в счет. Всю ночь, весь день она плачет, бормочет «как же это больно, больно». И Виола знает, что это она не про боль в животе, что кусает кишки изнутри, это она про другую боль.

Боль утраты.

Как же больно… Сестры Герки больше нет. Виола и сама бы заплакала, да глаза ее сухи.

– А вы пока останетесь здесь, я говорила с врачом, вам надо еще побыть тут, – Анна Архипова садится на постель Офелии. – Ну, ну, девочка моя, надо быть сильной. Ты видишь, я тоже пытаюсь… изо всех сил пытаюсь.

И тут Анна словно спохватывается:

– Да, и пожалуйста… вам нужно поесть, вот я привезла, Павлик, достань – все лично под моим контролем дома приготовлено, все дважды протертое в миксере, как доктор и велел. Девочки, пожалуйста, надо поесть. Нельзя без еды, вы должны есть.

Офелия под одеялом сжимается в комок, подтягивает ноги к животу, скрючивается, сворачивается улиткой.

Виола молча качает головой: нет, мама, и не проси.

Павел Киселев неуклюже по-мужски начинает разбирать сумку, достает пластиковые закрытые контейнеры, где «все протертое в миксере дважды», ставит на больничный столик.

– Я умоляю вас, вам нужно поесть. Голодом не поможешь, откуда силы возьмутся, если быть голодным? – Анна Архипова чувствует, что уговаривает дочерей плохо, бессвязно и обращается к Киселеву: – Пожалуйста, Павлик, ну пожалуйста, скажи им.

Киселев открывает маленький дорожный несессер, достает оттуда чайные ложки, выкладывает их на салфетку. Потом открывает один из контейнеров – там слизистая каша на воде без соли.

Он молча обхватывает скорчившуюся под одеялом Офелию и сажает ее в кровати. Садится ей в ноги, берет ложку, контейнер с кашей и…

В глазах девушки ненависть и страх. Вид у нее такой, словно из-за этой ложки с кашей она будет биться с верзилой-охранником насмерть.

Анна Архипова встает и выходит из палаты. В коридоре она останавливается у открытого окна, без сил опирается на подоконник.

Виола садится, упираясь спиной в подушку. Личико ее – с кулачок, осунувшееся от голода, от рвоты, от двух промываний желудка, от очистительных клизм, которыми их с Офелией мучают постоянно.

– Ладно, только из твоих рук, – говорит она Киселеву. – Оставь Филю, она все равно есть не станет. А ты меня покорми сам, хорошо?

Охранник пересаживается на ее кровать. Все тот же контейнер, та же ложка, полная слизистой протертой каши на воде без соли.

Виола открывает рот как птенец. Павел Киселев кормит ее с ложки, она с усилием глотает кашу.

Офелия снова начинает плакать. Лицо ее мокро от слез.

– Папочка меня так не кормил, даже когда я была совсем маленькой, – говорит Виола. – Павлик, а ведь ты никогда не станешь нашим папочкой, как бы тебе этого ни хотелось. Кем угодно, но только не папочкой.

Павел Киселев подносит к ее рту новую порцию каши в серебряной ложке.

– Из твоих рук все что угодно, – говорит младшая Виола. – Хоть смерть.

Глава 32
РАЗ ГОЛОВА КРУГОМ, ЗНАЧИТ, ПОРА!

– Однако определенно пора обедать, – объявил полковник Гущин в прохладе кондиционера, включенного на полную мощность в кабинете, который выделило ему, как большому начальнику, руководство Электрогорского УВД.

Катя тут же сходила в дежурную часть и забрала запасы. Бухнула сумку-холодильник на стол и начала извлекать шедевры собственной кулинарии.

– Федор Матвеевич, надо позвать наших, тут на всех хватит.

Гущин секунду взирал, как на письменном столе накрывается скатерть-самобранка, затем пошел звать. Однако вернулся быстро.

– В «Макдоналдс» улимонили. А ты что, это все сама приготовила? Да не может быть, ты готовить не умеешь, сама жаловалась.

– Жизнь – она заставит. Отравитель в городе, вы что, не понимаете? Есть абы где и абы что просто опасно, – Катя достала одноразовую посуду. – И это еще не все, тут и раньше…

Она оглянулась. Полковник Гущин ее не слушал, смотрел в окно, уже дымил своей сигаретой.

– Что там с протоколами допросов? – спросил он. – Что ты там вычитала? Пока обедаем, поделись-ка информацией.

Иной бы подумал, мол, самому шефу криминальной полиции протоколы свидетелей читать лень, но Катя знала: Гущин не только уже прочел все, но и внимательно изучил, запомнил, а теперь просто хотел сравнить: что бросилось в глаза, что насторожило.

Распечатки Катя держала при себе в сумке, достала. Потом налила в пластиковые стаканчики яблочный сок. Гущин попробовал мясо, что она жарила на гриле.

– Вкусно, очень вкусно, только все холодное.

– Сделайте себе бутерброд, я чайник поставлю, – Катя нашла в шкафу электрический чайник, налила воды из графина. – Бутерброд и горячий кофе. Так вот, половина свидетелей местные, половина приезжие. Я сейчас только об обслуге говорю, о сотрудниках ресторана и той фирмы, что банкет организовала. И если честно, то именно эти показания мне наиболее интересными кажутся в смысле объективности, чем показания гостей.

– Продолжай, – Гущин с аппетитом жевал.

– Каждый очевидец описывает тот фрагмент праздничного вечера, который ему наиболее врезался в память. Кто что ел, кто что пил конкретно и что там вообще подавалось, установить пока сложно.

– Ресторан и фирма предоставили нам меню банкета, список блюд и напитков мы знаем, к тому же изъяты образцы.

– Да, но из свидетелей никто внимания ни на меню, ни на аппетит гостей не обращал. Обращали внимание на другие вещи.

– Например?

– Например, на то, что погибшая Гертруда Архипова отличалась красотой.

– Да, хотя по тому, как она в морге выглядела, этого уже не скажешь.

– Как были одеты и как вели себя ее сестры – на это тоже обращали внимание. И очень мало замечаний о том, как выглядела юбилярша, что она говорила и что делала.

– Официанты – молодежь, Архипова – пенсионерка, чего ты хочешь?

– Но нам было бы интересно узнать и про нее тоже, – сказала Катя. – А так мы знаем лишь, что на банкете с ней стало плохо и все решили, что ее тоже отравили.

– Стоп. А вот это отсебятина. Ничего подобного свидетели не утверждали, – Гущин потянулся за новой порцией холодного мяса.

– Приезжие, возможно. А вот местные – тут я с вами поспорю. Они все, и обслуга и гости, когда это случилось на их глазах, подумали примерно одно и то же: отравление.

Гущин глянул на Катю, но только хмыкнул.

– Что ты там наподчеркивала, лучше скажи, не сочиняй, давай только факты.

– Факты? Ладно, Федор Матвеевич. – Катя отложила пластиковую одноразовую вилку и нож и зашуршала распечаткой: – Вот… «Незадолго до того, как все это случилось, я видела женщину… молодая блондинка, не наша, не из Электрогорска… одета неподходяще для такого расфуфыренного банкета». Это официантка говорит, местная жительница. И она эту женщину не узнала, а до этого смотрите, что она показывала: «Городок у нас маленький, все на виду».

– Неустановленное лицо посетило банкет, согласен, факт первый.

– Дальше. Вот показания официанта, и тоже о незнакомце на автомобиле «Мерседес», который спрашивал дорогу до ресторана. Официант, местный житель, также не опознал его, принял за приезжего, за «инвалида».

– Это тот самый тип, что второго официанта просил отнести записку с угрозами Адель Архиповой, – сказал Гущин. – Значит, доехал, нашел дорогу.

– В записке не было угрозы.

– «Старая сука» – это не угроза, по-твоему? Так там значилось.

– Этот человек написал: «Ну здравствуй, старая сука, не забыла меня?», и если помните, из показаний следует, что Адель Архипова сразу направилась к нему, туда, где он ждал ее. Значит, записка не столько испугала ее, сколько заинтриговала.

– Сильно встревожила, лучше скажи. Этого мужика на «Мерседесе» с бриллиантом и в ботинках от Гуччи мы уже ищем. И он приехал не один, официант кого-то видел в его машине. Так, еще что, пока никакого «эксклюзива» я от тебя не слышу, – Гущин пил сок, морщился. – Кислятина, о-хо-хо… сейчас бы пивка…

– Есть эксклюзив, Федор Матвеевич, – Катя отодвинула тарелки, освобождая место для листов. – Вот что я особо подчеркнула. Показания официанта, опять-таки он местный: «Я сильно испугался… сразу подумал, что их всех отравили. У нас в Электрогорске насчет отравлений плохая тема, темная история».

– Передергиваешь как шулер, – Гущин укоризненно покачал головой. – Вот с чем я борюсь нещадно, вы, молодые, любители факты, показания передергивать. Там же этот повар…

– Официант.

– Ну да, официант, Макаров его фамилия, – Гущин демонстрировал поразительную оперативную память, – говорит о том, что у них отца застрелили, и про семейную вражду, про эту самую ихнюю вендетту – Архиповы против Пархоменко.

– Да, конечно, это важно. Только он не одно это имеет в виду. Вот я дальше подчеркнула: «Та история случилась очень давно, после войны. Но все равно. Я отчего-то сразу об этом вспомнил. И не я один». И он прав, Федор Матвеевич, вот еще показания, и опять же местного – повара ресторана «Речной» Ермолюка, я с ним потом беседовала, он много чего любопытного мне рассказал. А в показаниях «по горячим следам», видите, вот я жирно тут все подчеркнула, он говорит: «Поверьте, в городе станут болтать бог знает что, такие вещи сразу вспомнят, которые, кажется, давно забыты и похоронены».

– Правильно, это про убийства заказные Бориса Архипова и компаньона его Пархоменко.

– Повар совсем не те убийства имеет в виду.

– А какие же?

– Те, что произошли здесь, в этом самом городе в 1955 году.

– Когда? Ты смеешься, что ли? У меня и так голова кругом от всей этой местной свистопляски, а ты еще…

– Мне не до смеха, Федор Матвеевич.

Катя смотрела на Гущина: что ж, раз лысая твоя умная голова, полковник, кругом идет, значит, пора, пора тебе узнать и самую раннюю историю. Основу основ. Умалчивать дальше нет смысла.

– Мне не до смеха, видите, я даже есть тут в Электрогорске спокойно не могу.

И Катя завела свой рассказ – вопреки его недоуменным восклицаниям, вопросам, замечаниям.

Скоро восклицания и вопросы стихли. Полковник Гущин слушал.

Глава 33
СВЕКРОВЬ И НЕВЕСТКА

Но то, что полковник Гущин слушал, и даже очень внимательно, не перебивая, еще ничего не означало.

Катя выдохлась.

– И где ты все это откапываешь? Уму непостижимо, как это вы, пресса, все это любите.

– Я же сказала, вышло все совершенно случайно, на киностудии разбирают старый архив и тот фильм…

– Да бог с ним, с фильмом. У нас тут конкретное дело уголовное. А та история, как этот твой повар сказал – там все давно забыто и похоронено. Пятьдесят пятый год… ну ты хватила… Берию в пятьдесят третьем расстреляли.

– При чем тут Берия? – рассердилась Катя. – Вы вот вечно так, Федор Матвеевич, сначала все важное отметаете, зато потом…

– Это, по-твоему, важное?

Полковник Гущин – сытый и благодушный, играл с ней, глупой, наивной, как ленивый кот играет с мышью.

– Да, важное, – Катя стояла на своем. – Вот смотрите, с кем я только не говорила: повар, завуч школы, директор кладбища, из ППС патрульные – все они люди разных профессий и возраста, но местные, знают эту историю и помнят о ней. Этот город пропитан старым ядом. И каждый, кто родился тут и вырос, кто здесь живет, и даже те, кто отсюда уехал, носят в себе каплю этой отравы.

– Ну да, еще скажи – это в генах местных.

– И скажу. – Катя не отступала, сжимая в руке пластиковый стаканчик с соком.

– И какое же все это имеет отношение к нашим конкретным происшествиям?

– Два случая отравления в городе, где на местном кладбище тринадцать могил жертв отравительницы.

– Да пойми ты, две влиятельные богатые семьи, по сути, поделили между собой весь этот городишко с его заводом, фабрикой и прочими активами. И между семействами – смертельная вражда, война.

– Пусть так. Но и вы должны понять, что Электрогорск, когда дело касается такого преступления, как ОТРАВЛЕНИЕ, не обычное место происшествия. И тут все не так, как везде, – и убийства, и эта ваша вендетта. И та старая трагедия, она… нет, это не архетип событий сегодняшних, это… знаете, как в кино, – наложение кадров. Когда сквозь кадр проступает другая картина… не менее реальная, но которая лишь кажется нам какой-то нездешней, размытой, призрачной.

– Тебе надо писать книжки, а не забивать голову мне, старому больному человеку, мечтающему об одном – скорее выйти на пенсию, – Гущин покачал головой. – Я тебя взял сюда зачем? Думал, будет толк. Думал, ты поможешь мне разобраться в этой чертовой здешней семейной войне. А ты вместо того, чтобы стараться свести все к единому знаменателю, все только больше стараешься запутать. Наложение кадров… ишь ты… Я в кино не хожу лет тридцать.

– А сколько лет потерпевшей Адель Архиповой? – быстро ввернула Катя. – Семьдесят праздновали? А подросткам, чьи могилы на здешнем кладбище, было по четырнадцать-пятнадцать лет. Вот и посчитайте. Интересно, в какой школе училась Архипова? Не в пятой ли, той самой? В какой пионерский лагерь она ездила девчонкой? Да тут в городе и был всего один в 55-м «Звонкие горны». А эта ваша Пархоменко, мать застреленного на Кипре банкира… Сколько ей лет?

– Роза Пархоменко ровесница Архиповой.

– Видите? Прошлое, оно тут в Электрогорске, рядышком, по пятами за всеми ходит, в том числе и за нашими фигурантами. Майор Лопахин, которого отравили, тоже местный. И хоть он по возрасту годится этим дамам в сыновья, про отравительницу детей он тоже слышал, когда был мальчишкой, и на кладбище бегал тайком смотреть ту странную могилу. Они все ходили, потому что это любопытно и жутко. А страх, как и яд, он…

– Стоп, стоп, – Гущин поднял руки, словно сдавался. – На этом пока и закончим столь интересное обсуждение. Работать пора, а не языком молоть. Обеденный перерыв истек. Из того, что я тут от тебя услыхал, для себя делаю вывод – с собой к Архиповым я тебя не беру.

– Вы едете к Архиповым?

– Невестка Анна сегодня забирает из больницы Архипову домой. Часов в пять вечера я их планирую навестить, пора нам побеседовать.

– Федор Матвеевич, ну пожалуйста, возьмите меня к ним! Обещаю, я там ни словечка… Для дела ведь стараюсь!

Гущин – сытый, благодушный, жестокосердный – смягчился.

– Чтоб ни одного вопроса мне там, никакой отсебятины. Если я сочту нужным, если разрешу, тогда только.

– Хорошо, согласна.

– Офелия и Виола пока еще остаются в больнице. Завтра после врачебного обхода ты их навестишь и допросишь. Может, с тобой они активнее пообщаются – одного вы девчачьего поля ягоды, да и по возрасту ты недалеко от них ушла.

– Увы, уже далеко, Федор Матвеевич.

– Значит, по уму. Как дитя еще сказкам веришь.

Катя молча начала собирать со стола грязные одноразовые тарелки. Через пару минут кабинет, выделенный «большому начальнику из Главка», приобрел вполне официальный вид.

К пяти часам вечера отправились к Архиповым домой. Огромный особняк за высоким забором произвел на Катю впечатление – да, спору нет: богатые люди тут живут, но вкус у них…

А в то самое время, когда они подъехали к дому, за окнами одной из комнат второго этажа происходило вот что: Анна Архипова стояла в кабинете своего покойного мужа перед сейфом. В сейфе не хранились деньги и ценные бумаги. С тех самых пор, с убийства на проспекте Мира.

Ключи от сейфа носил с собой Павел Киселев. Но сегодня Анна отобрала у него ключи. Просто протянула руку и сказала – дай сюда. И он капитулировал сразу.

Анна открыла сейф. На полках лежали пистолеты, автоматы – «АК» и «узи», снаряженные обоймы, коробки с патронами. Полковник Гущин зря бы старался, проверяя легальность всего этого арсенала. Никаких документов никогда не водилось. А приобреталось все это в последние три года после убийства Бориса Архипова. Анна приказала: надо иметь, и Павел Киселев, готовый достать луну с неба для вдовы своего покойного босса, старался как мог.

Анна достала из сейфа пистолет «глок», взвесила его на руке. Потом потянулась к «АК». И в это время у ворот затормозил полицейский черный джип, из него вышли те, кто вечно совал свой нос не в свои дела, те, кто все равно уже ничем не мог помочь.

Анна проверила, заряжен ли пистолет, стоит ли он на предохранителе, нашла обоймы для автомата, потом закрыла сейф снова на ключ и покинула кабинет.

Через пять минут она спустилась в холл-гостиную, где ждали ее незваные гости.

Катя после, когда они уже покидали особняк, думала об этой женщине. Для матери, потерявшей дочь, Анна Архипова выглядела на удивление стойкой – никаких слез, никаких истерик. Очень мало слов, она цедила их сквозь зубы.

– Добрый вечер, примите наши искренние соболезнования.

– Благодарю.

– Вот мы снова встретились. Тут у вас в доме ничего не изменилось, все так же… красивый дом.

Полковник Гущин, казалось, не знал, как построить этот разговор с вдовой, потерявшей мужа и дочь, с которой он уже встречался при таких же вот трагических обстоятельствах.

Анна Архипова, прямая как палка, стояла посреди гостиной. И не предлагала им сесть.

Катя вообще решила молчать.

– Что вам нужно здесь?

– Закон требует, чтобы я допросил вас, как представителя потерпевших. Допросил вас и вашу свекровь. Как ее самочувствие?

– Лучше. Она пожелала покинуть больницу.

– Дома и стены помогают. Хочу, чтобы вы тоже помогли нам, ответили на некоторые мои вопросы. Хотя я понимаю, что вам сейчас не до вопросов в вашем великом горе.

– Бесполезно.

– Что, простите?

– Все бесполезно. Тогда, три года назад, сколько нас вызывали. И вы приезжали, полковник, я вас помню, и мы к вам с Адель Захаровной ездили на Никитский в управление. Столько версий, столько подозрений… мы так надеялись, что вы арестуете убийцу. А все кончилось ничем.

– Как видите – ничего не кончилось.

– Да, теперь убили мою дочь. Хотели убить всех моих дочерей и мою свекровь.

– В прошлый раз конкретная фамилия всплывала в ваших… в наших с вами общих подозрениях о том, кто мог заказать убийство вашего мужа. Его бывший компаньон Александр Пархоменко.

– Он мертв. Его застрелили на Кипре.

– Его семья живет здесь. В прошлый раз я беседовал не только с ним, еще живым и здоровым тогда, но и с его родными – матерью, братом.

– Мне плевать на ваши беседы с нашими врагами.

– Кого вы подозреваете сейчас в том, что произошло?

Анна Архипова молчала.

– Свидетели, нами допрошенные, показывают, что на банкете во время приветственной речи вы намекали, что убийство вашего мужа имеет политическую подоплеку. Я удивился. В ходе того нашего расследования об этом даже не упоминалось. Вы мне сами называли фамилию подозреваемого – Пархоменко, компаньон вашего мужа. Что заставило вас изменить свое мнение? Почему вы обвинили в этот раз в смерти вашего мужа власти?

– Я не помню, что говорила на юбилее. Сейчас это уже неважно. Я только знаю, если у нас свободная страна, то каждый имеет право на защиту, а если защиты нет, то на самооборону. Все остальное может идти на…!

Анна произнесла это отчетливо и громко. Мат в устах этой красивой женщины, не сломленной горем, звучал как горн… звонкий горн… боевая труба.

– И вы идите туда же. Не можете ничего – ни защищать, ни ловить убийц, ни судить по справедливости, ни карать. Никогда ничего не могли. Ни сейчас, ни раньше. Даже детей не можете спасти наших, даже стариков. Беззащитных, слабых – никого никогда. Больше я не желаю иметь с вами никаких дел. Не стану отвечать на ваши идиотские вопросы. Убирайтесь вон из моего дома!

– Этот дом не ваш, – жестко отрезал полковник Гущин. – Дом принадлежит вашей свекрови. Где ее спальня? Наверху? Мне надо ее допросить.

И он, повернувшись спиной к ней, потерявшей мужа и дочь, и, увлекая Катю за собой, на удивление хорошо ориентируясь в этом огромном доме со множеством комнат, спален и ванных, отправился на поиски Адель Архиповой.

Дорогу указала домработница – пожилая, седая, испуганная, выскочившая на шум из кухни, сиявшей хромом и сталью.

«Словно заводской цех», – подумала Катя. То, что их «послали», ее не удивило и не обидело. И она готовилась к еще более жесткому приему со стороны «старухи».

Но Адель Захаровна – в постели, в ночной рубашке из мягчайшей итальянской фланели – встретила их с полным самообладанием.

И опять же, потом… после Катя не раз и не два вспоминала ее взгляд – там, в спальне, при задернутых шторах, при горящей лампе на столике у кровати, где стояло много, много, много фотографий.

Полный лысеющий уже мужчина в отличном дорогом костюме на фоне самолета. Сын. Он же «в лоне семьи» – жена, дочери и сама Адель Захаровна дома в той самой гостиной на фоне новогодней роскошной елки. Фотографии маленьких внучек, их же фотографии, но уже взрослых… И один снимок, лежавший возле лампы, снимок, перевернутый изображением вниз.

Взгляд Адель Захаровны Архиповой во время беседы с полковником Гущиным нет-нет да обращался туда. И Кате в те краткие моменты казалось, что она говорит им неправду. Не лжет… о нет, не лжет. Но и правды не открывает, словно не хочет, чтобы они узнали.

Полковник Гущин поздоровался, спросил о самочувствии, принес соболезнования.

На вопрос о самочувствии Адель Захаровна кивнула седой головой – «спасибо, мне уже лучше». На «соболезнования» ответила молчанием.

Но через мгновение сама же его и нарушила:

– А я помню вас. Вы еще когда в милиции были, допрашивали меня.

– Я службы не оставлял.

– Значит, просто вывеску у вас там сменили. – Адель Захаровна выпростала худые руки из-под одеяла. – Что ж, допрашивайте по новой. Я же знаю, что вы скажете – простите, у нас такая работа.

– Собачья, – сказал Гущин, садясь в кресло у кровати старухи. – Всего несколько вопросов вам задам. Что за человек приезжал на ваш день рождения и искал с вами встречи?

– Да Аня столько народу позвала. Некоторых я впервые видела, знакомые моего сына покойного, коллеги, приятели моей невестки Ани.

– Тот человек послал к вам официанта с запиской.

– Ах это… это так, недоразумение.

– Официант записку прочел, там вам косвенно угрожали. И вы испугались, пожелали видеть адресата.

– Ничего я не испугалась. А как он посмел, этот мальчишка, читать чужие записки?

– Видимо, личность того, кто писал, показалась ему подозрительной. Так как фамилия этого человека? Содержание записки я знаю со слов официанта.

– Петька… то есть Петр… Петр Грибов, – Адель Захаровна прищурилась, словно свет мешал ей.

Катя вспомнила, что уже слышала эту фамилию тут, в Электрогорске. Выживший…

– Ваш старый знакомый? – спросил Гущин.

– Еще подумаете – мой бывший любовник. Мы вместе учились когда-то. Он здешний. Потом перебрался в Москву.

– Вы с ним в школе учились? – Катя забыла, что полковник Гущин запретил ей встревать в допрос.

– Да.

– В пятой школе?

Адель Захаровна посмотрела на Катю, потом бросила взгляд на столик у кровати, где стояли фотографии в рамках, а одна лежала «лицом» вниз, и кивнула.

– Что он хотел от вас, этот Петр Грибов? Почему угрожал в записке? – Гущин гневно заскрипел креслом – в адрес Кати: молчать.

– Он всегда был груб, неуравновешен. Это все болезнь, нервы, это не угроза.

– Но что он хотел от вас?

– Повидаться, видно, прослышал или вспомнил. Я его на свой юбилей не звала, сам явился.

– Как, по-вашему, его неожиданный приезд мог иметь отношение к тому, что произошло с вашими внучками и с вами там, на банкете?

Адель Захаровна молчала.

– Может, было что-то еще подозрительное – на самом банкете, до него, что-то вас обеспокоило, насторожило?

– Вы ведь полковник по званию… так вот, полковник, вы и три года назад, когда убили моего сына, и потом, когда застрелили Пархоменко, приезжали, вызывали нас с Аней к себе туда, в свои кабинеты, и вот так же спрашивали – может, что-то подозрительное заметили? В тот день, когда убили моего сына, лил дождь и я волновалась, потому что он уехал на машине по скользкой дороге, а водитель его, Павлик, такой лихач. Это все, о чем я в тот день… в тот ужасный день тревожилась. А на моем юбилее я тревожилась лишь о том, чтобы все прошло чинно, чтобы кто-нибудь не перепил, не затеял спьяна скандал. Что вы спрашиваете меня об одном и том же, когда моих близких, моих дорогих детей убивают у меня на глазах?

– Когда вы лежали в реанимации, я думал, что убийца метил в первую очередь в вас. Что вас отравили. Но эксперты у вас яда не нашли.

Адель Захаровна снова не сочла нужным отвечать.

– Мне допрашивать Розу Пархоменко, ее сына и невестку? – спросил Гущин.

– Разве мои слова как-то повлияют на то, что вы обязаны делать?

– Помните наш разговор после убийства Александра Пархоменко на Кипре? Я же вас предупреждал тогда.

– Вы не предупреждали, вы пытались найти способ, подход, чтобы обвинить нас – мол, это я и моя невестка Аня заказали убийство этого человека.