Текст книги "Валькирия в черном"

Глава 16
ВЕЧЕР ОХРАННИКА

Павел Киселев – в прошлом телохранитель Бориса Архипова, а ныне водитель-охранник в его осиротевшем семействе – после кошачьей эпопеи отпросился у Анны Архиповой «домой к матери».

Собственно, сегодня ему как раз полагался выходной, но в преддверии старухиного юбилея в доме, где он служил, все, на его взгляд, шло вверх дном. За эти годы он как-то уже свыкся с тихой размеренной жизнью дома, с трауром, а тут сразу столько всего – делать в Электрогорске заказы, таскаться в Москву, сопровождать хозяйку по магазинам, увозить – привозить, доставлять покупки, за всем следить, все успевать.

К матери, жившей тут же, в Электрогорске, в тесной квартирке в бывшем «заводском доме», он действительно заглянул на час, завез ей продукты, поболтал на кухне о том о сем, съел тарелку вчерашнего борща, выпил компот из сухофруктов и…

Лишь два пути маячило на этот вечер выходного дня: завалиться спать у матери под грохот телевизора или же двинуть в пивнушку.

Павел выбрал пивбар «Депо».

Здесь подавали любое пиво – не хуже, чем в столичных пабах, и крутили футбол по «плазме». В этом теплом месте охранник Павел и завис до глубокой ночи.

Нагрузившись, ощущая во всем теле усталость и… да, пожалуй, усталость брала свое в этот поздний час, когда в домах Электрогорска гас свет и горожане заползали в кровати, чтобы рано утром проснуться для нового трудового дня.

Но, кроме усталости, сильное мускулистое тело охранника семейства Архиповых наполняла какая-то странная истома… жажда, хотя пива он выпил столько в этот вечер, что хватило бы на троих.

Из «Депо» он вышел во тьму улицы, плюхнулся за руль и закурил, опустив в машине все окна.

Вернуться туда… в дом, где они все уже спят. Нет, она, может, еще читает в постели. В своей большой светлой вдовьей спальне, куда путь ему заказан.

Охранник…

Бывший телохранитель ее мужа…

Не подставивший в тот роковой час свой лоб под злую пулю.

Злая пуля пробила грудь. И рана уже зажила.

Может, в этом все дело? Потому она мучает, играет с ним?

Охранник Павел завел мотор и рванул с места – вперед, вперед по темной улице. Только вперед.

На зеркальце заднего вида, свисая, болтался брелок «тамагоч» – потешная зверушка японская, не пойми что, но мило, прикольно. Подарок младшей девчонки Архиповых Виолы.

Ах, детка… Рано тебе еще об этом даже мечтать. А как часто в последнее время тайком заходишь ты в комнату охранника, когда думаешь, что там никого нет.

И потом на столе, на кровати под подушкой остаются твои дары – конфеты… крохотное шелковое сердце…

Хоть и живем в одном доме, и видимся часто… шлешь эсэмэс бравому Павлику, который не спас тебе твоего папулю.

Подростковая любовь… Первая любовь? Как раз сегодня утром, до кошачьей эпопеи, оставлен был в комнате под подушкой презерватив.

Намек? Ах, детка, золотая ты детка, папуля бы твой, будь он жив, яйца бы оторвал своему верному охраннику за такие намеки.

Твоя мать, детка, не хочет меня совсем…

Охранник Павел стиснул зубы и прибавил газа. Машина летела по ночной дороге куда-то. Фонари, тьма… Старое шоссе. В тот раз она… она попросила проехаться мимо бывшего гальванического цеха. А потом захотела увидеть то самое место, которое в городе так давно, так сильно и так тщетно пытались забыть.

Что ей, чужой, приезжей, в этих темных городских сказках? А ведь тоже хочет знать подробности.

В прошлый раз, когда она, Анна, попросила свозить ее туда на экскурсию, он привез ее в лес. Но не на то самое место.

Прежний лагерь «Звонкие горны», который до сих пор помнили в Электрогорске, остался там… там, за холмом. А тут в лесу на вечерней заре было все тихо и мирно. Пели птички, ветерок играл начавшей уже желтеть листвой.

И охранник Павел, внезапно потеряв все свое самообладание, банально полез обниматься к своей гордой недотроге хозяйке.

– Аня… Анечка…

Она позволила себя обнять, даже поднять на руки – перед его силой и напором кто бы устоял. Но когда он попытался поцеловать ее в губы, отвернулась.

– Отпусти.

И он поставил ее на землю возле машины, разжал свои медвежьи неуклюжие объятия и даже отступил на шаг.

– Не смотри на меня такими глазами.

– А как мне на вас смотреть?

– Какой же ты еще мальчишка. Это произошло здесь? Но тут же ничего нет. Только лес. Здесь что, все разрушили?

Там, в лесу, она удивленно оглядывалась по сторонам, ища хоть какие-то следы лагеря «Звонкие горны».

– Был пожар, как рассказывают. И все сгорело.

– Но я не вижу следов пожара.

– Так лесом все заросло. Больше пятидесяти лет ведь прошло. Что вы хотите, Аня?

Он лгал, а она ничего не хотела. Пожала плечами и села в машину на заднее сиденье. Хозяйка и госпожа. И приказала:

– Не смей смотреть на меня такими голодными глазами.

Может, и правда она почувствовала, что он хочет съесть, растерзать в экстазе ее тут в лесу как волк? Чтобы каждый кусочек ее дивной плоти принадлежал только ему, а не дому, провонявшему ладаном памяти по ее застреленному мужу, не семье, не дочерям, не этой чертовой старухе-свекрови…

Если бы они тогда с ней приехали на то самое место – туда, за холмом, он, наверное, и не смог бы сдержать себя. Там, в «Звонких горнах», вообще все как-то было по-другому. Это он помнил с детства, потому что все поколения пацанов Электрогорска все эти пять десятилетий отправлялись туда как в некое место силы… страшное, но дико притягательное проклятое место.

И вот сейчас после вечера в пивбаре «Депо» охранник Павел ехал именно туда.

Как же темно ночью на подмосковных дорогах…

Кажется, что рассвет никогда не наступит. Тянется бесконечно вечная ночь, и ветер что-то шепчет, силясь предостеречь о непоправимом.

Он не узнал окрестностей в темноте, скорее почувствовал, что это здесь, что он добрался.

Вышел из машины, бросив ее на обочине, даже не включив сигнал «аварийки», и углубился в лес.

В общем, тогда, давно, отсюда туда вела дорога. Остатки ее сохранились и по сей день.

Только вот охранник Павел, пьяный в эту ночь, брел, не разбирая дороги.

Это здесь. Но тут нет ничего. Только тени и тьма.

Внезапно он на что-то наткнулся, больно ушиб колено. Остановился, достал сигарету, сунул в рот и чиркнул спичкой, осматриваясь.

Тени и тьма…

И все то немногое, что осталось от бывшего детского лагерного стадиона. Битый кирпич, обвалившаяся, заросшая травой трибуна.

Остатки лестницы.

И внезапно он увидел ее. Ему хотелось крикнуть: да как вы-то сюда попали, как вы нашли это место, Аня?! Одна, без меня?!

В полосатой вязаной кофточке без рукавов, в смешных каких-то коротких брюках, она стояла на самой верхней ступени разрушенной лестницы.

А внизу толпились подростки в белых спортивных майках и черных сатиновых шароварах.

Охранник Павел за свои тридцать лет и не видел никогда такой униформы. Как на старой кинохронике…

И вот она плавно повела своими белыми хрупкими руками и запела что-то приятным хрипловатым голоском по-немецки. И начала подтанцовывать, а потом бить чечетку и спускаться, спускаться, спускаться по разрушенной лестнице.

Только тени и тьма.

И небывало четкий силуэт пляшущей на фоне тьмы.

Охранник Павел застыл на месте. Так вот какие штуки она выкидывает с ним? Приезжает сюда и ждет его, словно знает, что и он приедет.

Хозяйка и госпожа…

Вдова его бывшего босса.

Приезжает сюда в это проклятое место, чтобы отдаться ему, влюбленному в нее охраннику. Отдаться вдали от дома, тайком от постылой семьи.

Он шагнул вперед и протянул руки, чтобы поймать ее, когда она спрыгнет.

И она прыгнула на него. На секунду он даже ощутил ее упругое тело, прижавшееся, словно прилипшее к нему.

И вдруг понял, что… это не она, что это другая…

Другая женщина.

Та, которую он никогда не видел прежде, а только порой представлял или, может, видел в детстве во сне… в ночном кошмаре. Наяву всегда потом утверждая, что нет никаких призраков.

Нет, нет никаких призраков…

Она дохнула на него смрадом.

А потом сделала ему очень больно.

Спичка, которую он все еще держал в руке, догорела до конца и обожгла ему пальцы.

И только тогда, ощутив ожог, он вскрикнул и пришел в себя в темноте.

Глава 17
СЛЕДЫ И ОТСУТСТВИЕ СЛЕДОВ

Полковник Гущин что-то усиленно ищет и никак не может успокоиться тем, что это «нечто» не обнаруживается.

Такой вывод Катя сделала на следующий день после того, как Гущин (опять же лично, во главе опергруппы) занялся осмотром и обыском квартиры майора Лопахина в Люблино.

Ничего существенного не нашли. И учитывая, что свои последние день и ночь жизни, свой выходной майор провел за городом на даче…

– Я в Электрогорск. Ты поедешь? – коротко спросил Гущин Катю.

– Конечно, Федор Матвеевич.

Кате ОЧЕНЬ хотелось взглянуть на этот подмосковный город. Но не так. Не в составе суетной и шумной опергруппы, этой компании профессиональных снобов, где каждый считает себя в душе умнее и опытнее других и лишь «снисходит» к догадкам и версиям других. Внутри этих профессиональных объединений, как и в любых чисто мужских сборищах, бил ключом дух соперничества. Каждый мечтал самостоятельно «раскрыть дело».

Что ж, и Катя тоже имела такое желание.

Но все же ей больше всего хотелось тихо, спокойно, без спешки, не отвлекаясь, взглянуть на город. Чтобы понять, что он еще что-то помнит. Что он не забыл.

Мертвые дети – такое не забывается.

Это с годами, с десятилетиями уходит в область страшных легенд.

И в таких местах, в таких городах потом всегда что-то происходит…

Вот случилось – смерть на перекрестке дорог.

И что-то непременно случится еще.

Но пока на горизонте маячит лишь одно – осмотр дачи Лопахина в поселке Баковка. Это окраина Электрогорска – частный сектор, где жили в деревенских домах с печками, с огородами, с курами рабочие завода.

На улицах еще сохранились колонки для воды, хотя давно уже тут провели водопровод на участки.

И старая голубятня на крохотной площади у продуктового магазина. Пустая, потому что все голуби давно улетели прочь.

Таких дач, как домишко майора Лопахина в Подмосковье, – пруд пруди. Одноэтажное приземистое строение с терасской, окошки в «крестиках» рам. Все выкрашено в ярко-синий и белый цвета. И везде в доме следы самодеятельного ремонта.

На участке с заросшим заброшенным огородом – доски, корыто с цементом, кирпичи.

– Крышу он чинил и крыльцо подновлял. А также соорудил он себе тут новую баню. – Гущин прямо от калитки, когда они вошли во двор, по-хозяйски оглядел участок. – Итак, дом я осмотрю сам. И баню тоже лично. А вы, – он обратился к сыщикам, – смотрите во дворе.

И обыск начался.

Катя слонялась по двору как неприкаянная. Зашла в дом, который открыли в присутствии представителя местной администрации.

Гущин… никогда еще Катя не видела полковника столь сосредоточенным на поиске. Он осматривал каждый метр, каждый квадрат – на кухне, на террасе, в захламленных комнатушках.

С первого взгляда стало ясно, что Лопахин провел здесь свой выходной – смятая постель, пустые бутылки из-под пива и вина. Гора немытой посуды. Окурки в пепельнице.

Видно, так спешил утром на работу, что и про мытье посуды забыл. А вечером, наверное, нализался перед телевизором. Катя думала так, со скукой оглядывая стены в желтеньких обоях.

Тут жили его родители, от них остались старые вещи. Это все в большой комнате с двумя окнами и по-деревенски висящим между ними в простенке зеркалом.

Гущин рылся на столе среди посуды, на захламленной кухонной столешнице переставлял банки и сковородки, тщательно осмотрел неубранную постель, даже матрац перевернул, заглянул под кровать. Затем вытряхнул на пол мусорное ведро и, кряхтя, опустился на корточки, начал копаться в мусоре.

У Кати уже сто раз вертелось на языке: а что вы, собственно, ищете с таким остервенением? Но она боялась, что он лишь огрызнется в пылу поиска: а сама что, не догадываешься?

Увы, она не догадывалась. Пока что.

И вместо этого кротко спросила:

– А почему вы не узнали у его жены, когда она виделась с Лопахиным последний раз?

– Потому что она ответила бы – год или два года назад, мы же разведены. И солгала бы.

– Странно, что вам показалось, что она все врет. Я так не думаю. И еще мне кажется, что тут… вот тут ее с ним не было.

– Найдем всех свидетелей, которые видели его здесь в тот день. И опросим. – Полковник Гущин кряхтя поднялся, оторвавшись наконец от изучения мусора. – Значит, ничего тебе тут не глянется?

– Бардак обычный мужской, хаос.

– Кое-что в этом бардаке просто и бросается в глаза.

– И что же это? – Катя так и засветилась любопытством.

– Ну, во-первых, следы велосипедных шин возле калитки. – Гущин закурил и присел передохнуть. – Не обратила внимание? Причем тот, кто ехал по улице, резко затормозил и остановился.

– Может, это почтальон.

– Может, и так, проверим, как в Баковке доставляют почту. Но, учитывая, что внедорожник Лопахина, судя по отпечаткам протекторов, был им загнан на участок, а забор тут низкий штакетник и все хорошо просматривается с дороги, можно предположить, что кто-то ехал на велосипеде, увидел машину Лопахина и резко затормозил.

– Здесь все мальчишки на велосипедах, – Катя пожала плечами. – А еще что?

– Еще вот что, – Гущин достал из кармана аккуратно запакованный пластиковый пакетик, а в нем что-то пестренькое… фантик конфетный.

– Обертка от конфеты. Даже запах шоколада еще хранит. Найдена мной на полу на террасе.

– Это важная улика, по-вашему?

– Единичный фантик. Ни в буфете, ни на кухне, ни в его квартире, ни в его карманах, ни в машине ни конфет таких, ни других фантиков…

– Федор Матвеевич, я что-то не…

– Он приехал сюда утром, днем работал – строился потихоньку. Вечером топил баню, парился. Ночь он тоже провел здесь, утром отправился в Москву и умер по дороге, отравленный. Я хочу понять, один он тут был все это время или кто-то его навещал.

Кате хотелось сказать, что уж если секретного «космического шифровальщика» майора Лопахина прикончили так хитро ядом, как это показывают в шпионских фильмах, и если Гущин намекает, что тут, на этой тихой подмосковной дачке, появился как фантом грозный шпион-невидимка, то… не оставил бы он таких следов, как следы велосипедных шин и конфетный фантик.

Это слишком даже для шпиона – такая вот простота!

Но она промолчала, решила не злить старика Гущина, когда он впал в такой разыскной раж.

– Но самого основного я тут не нашел, – объявил тот. – Так, иду осматривать баню!

Она снова вышла во двор наблюдать за «осмотром прилегающей территории». Но больше созерцала голубенькое небо и грелась на солнышке.

Электрогорск… город звал ее. Но в такой нервной обстановке она просто не могла думать о его главной тайне.

Нет, это потом, позже. Она вернется сюда одна. И для начала узнает, где находилось то самое место – пионерский лагерь «Звонкие горны».

Мимо дома по кривой сельской улочке промчалась вереница иномарок – только пыль столбом.

– Это что еще за ралли? – осведомился полковник Гущин с крыльца бани.

– А это гости собираются. Тут у нас сегодня массовое мероприятие, часть личного состава даже занята в охране общественного порядка. Юбилей в семье Архиповых, это очень известные люди, сам был в прошлом какое-то время владельцем завода. Они живут здесь, вся его семья. Сняли весь ресторан «Речной» на сегодняшний вечер, так сказать, накрыли поляну на природе. Это на берегу реки, там часто такие пирушки под открытым небом устраиваются, у ресторана все оборудовано.

Доложил обстоятельно и неторопливо участковый, обслуживающий поселок.

Гущин докурил сигарету и скрылся в бане. Загремел там шайками, чертыхаясь.

Катя отправилась самолично глянуть на следы велосипедных шин у калитки. Мимо по улице промчался «Мерседес» последней модели.

А за ним, точно и впрямь как на гонках по пересеченной местности, – черный джип и «Порше».

Глава 18
ПРАЗДНИК, ПЛАТЬЯ, ЕДА

Такого количества гостей на свой юбилей Адель Захаровна Архипова не ожидала. Она даже растерялась и тут же в душе пожалела, что доверила подготовку праздника невестке Анне.

Приехали из Москвы, из районов Подмосковья, из соседних областей, из Питера, прилетели из Сочи, из Киева, из Екатеринбурга – все те, кто когда-то работал или вел бизнес с Борисом Архиповым. И сейчас отдавал дань уважения возрасту его матери.

«Как тогда на похоронах», – думала Адель Захаровна, отвечая на многочисленные приветствия. К ней подводили, представляли, ей вручали огромные букеты роз, орхидей, лилий и громоздкие подарки.

В Электрогорске имелся собственный недурной оркестр, но музыкантов играть на празднике не позвали. По одной простой причине – то были люди Михаила Пархоменко.

Вместо живой музыки музыка «неживая» лилась из мощных динамиков, предоставленных, как и все прочее оборудование для выездного банкета, местным рестораном «Речной».

Но и «Речному» не хватило сил и средств, и ресторан обратился к своим столичным партнерам. И те приехали организовывать «кайтеринг» на трех огромных фургонах-иномарках, привезя с собой все – от фарфора до плетеных кресел, от иллюминации до льняных скатертей и воздушных шаров.

На территории ресторана «Речной» на живописном берегу под липами расставили столы, натянули полосатые финские шатры, развесили иллюминацию, и праздник взял старт.

Адель Захаровна поразилась количеству обслуживающего персонала – какие-то парни в белых рубашках и черных брюках, девицы в платьях официанток с бейджами на груди. И все это крутится возле столов, снует, непрерывно следит за тем, чтобы бокалы гостей не пустовали.

Адель Захаровна решила не вникать во все эти подробности организации – невестка Анна сама пусть за всем следит, если сможет. А имениннице такое не к лицу. За все эти годы горя – это первый большой праздник в их семье. И не надо думать о том, сколько на все это потрачено денег, не надо удивляться тому, что половины гостей она вообще никогда и в лицо-то прежде не видела. Пусть так. Но все это нужно. Те, кто приехал к ней, к старухе в ее семьдесят, знали ее сына и, оказывается, до сих пор помнят его. Ну что ж, низкий за то им поклон.

По случаю юбилея Адель Захаровна надела синее платье. Темное, потому что траур по сыну она так для себя и не отменила. Но все же не черное.

Это платье сын Борис привез ей из Италии незадолго перед тем, как…

В общем, все эти годы платье висело в шкафу. А обновки – шерстяные накидки, брюки, туники, пальто – покупались лишь черного цвета в редкие наезды в Москву в ЦУМ или в ГУМ.

Анна выбрала для себя платье бирюзовое от Роберто Кавалли – в пол, с драпировкой, с открытыми плечами, с отделкой из кристаллов Сваровски. При ее стройной пышной фигуре и темных волосах это платье смотрелось необычайно эффектно.

Адель Захаровна обращала внимание, как оглядывают ее невестку гости мужского пола. Вот вам и вдова сорокашестилетняя! Что, взяли? Нет, есть еще и сила, и прелесть… и мощь, обаяние и шарм. А ведь сколько слез пролила после похорон Анька.

Как и все свекрови, в иные моменты Адель Захаровна недолюбливала невестку. Но сегодня на празднике, на своем юбилее, где она чувствовала себя этаким свадебным генералом, Адель Захаровна невесткой своей даже гордилась.

Старшая внучка красавица Гертруда по своему обыкновению нарядилась как кукла Барби, чем весьма позабавила Адель Захаровну. Это розовое платьице без бретелек. Девчонка знает, что чертовски хороша собой, и всегда этим пользуется.

Ишь, порхает как бабочка по лужайке среди гостей, среди накрытых фуршетных столов. Беззаботный мотылек…

Средняя внучка Офелия повергла Адель Захаровну в легкий шок своим нарядом. Бордовая нелепая юбка в пол, кожаный корсет – совершенно что-то невозможное! А волосы как выкрасила бедняга – желтые, словно солома, и вдруг какие-то нелепые пряди цвета воронова крыла. А эти «летные» очки, которые она приобрела на воскресном дизайнерском рынке где-то на «Красном Октябре» в Москве! Как это у них, у молодежи, называется – панк-стиль?

Панков еще только Офелии не хватало при ее врожденной хромоте. Ишь, ковыляет, как утка. К счастью, старшая Гертруда на нее положительно влияет, они любят друг друга и неразлучны. Но с ужасной манерой Офелии одеваться, покупать все эти «бабкины» юбки, шаровары, кожаные корсеты и пояса с шипами, Гертруда ничего поделать не может.

Наверное, все это возрастное – может, со временем и пройдет. Адель Захаровна из своего плетеного кресла за «главным» столом под липой оглядела поляну, берег реки, заполненный гостями, и не увидела младшей внучки Виолы.

А где же она? Где эта девчонка прячется? Адель Захаровна внезапно ощутила легкий укол беспокойства в сердце.

Самая младшая. Всего четырнадцать лет ей. И как же она не похожа… нет, в том-то и дело, что очень, очень похожа на… Что бы, интересно, в свое время… лет этак пятьдесят пять назад сказала бы Роза… Роза Пархоменко про это удивительное сходство?

Такие вопросы задает внучка Виола. Так порой рассуждает по-взрослому. Где же она? Вон Гертруда, вокруг нее всегда мужчины гуртом собираются. Красавица, королева красоты. Вон Офелия – хромоногая в своем кожаном панк-корсете в «летных» очках, вздедюренных на темя.

А младшенькая наша Виола… Вон она, стоит у стола с закусками, со сладостями, кого-то высматривает девчонка. А вырядилась-то как – клетчатая мини-юбочка, кружевной прозрачный топик. Это что ж она без лифчика, что ли, там? Адель Захаровна напрягла зрение. Точно! Вот бесстыжая, хоть и размер-то у нее нулевка, но ведь полагается носить уже в ее возрасте. Топик-то почти прозрачный.

Провоцирует пацанка кого-то… это все не просто в их возрасте, такие вот наряды – клетчатые мини-юбочки школьные, гольфики спущенные. Лолита хренова! Ну я тебе сейчас…

– Адель Захаровна, позвольте выразить вам наше глубочайшее уважение. Вот прошу познакомиться, это супруга моя.

Адель Захаровна не успела окликнуть Виолу и сделать ей внушение за внешний вид. Какой-то лысый гость (вроде Анна-невестка представляла его, но вот, убей бог, не вспомнить его фамилии)… импозантного вида господин в отличном дорогом костюме и его рыжеволосая супруга в шляпке заняли юбиляршу долгим разговором.

Адель Захаровна в их компании поднялась с плетеного кресла и прошлась по лужайке. Официант принес бокалы с шампанским.

Адель Захаровна, отвечая любезностями собеседникам, наметанным глазом отмечала, как обильно, вкусно, стильно и богато накрыты столы.

И как это сейчас ловко умеют делать закуски – и разные там тарталетки, и булочки, начиненные икрой, и авокадо, и галантины из креветок и морепродуктов, и рыба, паштеты, крекеры, фаршированные помидоры, зеленый салат, фруктовые салаты, эти самые новомодные «маффины» с сыром и беконом, пармская ветчина, соусы для барбекю, овощи-гриль для гарниров, свежая зелень. И конечно, восхитительные десерты.

Свежие ягоды – клубника, малина, смородина.

Печеные ананасы, яблочные меренги, груши в сладком вине сотерн, арбуз со взбитыми сливками, шоколадные кексы, профитроли с ягодным кремом, фруктовое желе в креманках, вишневый пудинг, мороженое с лаймом и киви, парфе с корицей, сливочные панны-котты, торт «Аляска», обложенный мороженым, восхитительный торт «Анна Павлова» с клубникой и безе, ванильное суфле, торт «Русская шарлотка».

Шарлотка… яблочная… сладкая, так некогда любимая Розой Пархоменко… единственный кулинарный изыск, что пекли в духовке газовой плиты, стоявшей на кухне в том доме…

Адель Захаровна внезапно ощутила, как от шума, от тостов, от шампанского, от назойливых вопросов, от сладких ароматов и запаха пряностей у нее темнеет в глазах.

То лишь минутная слабость…

Она выпрямила спину, вздернула подбородок, усилием воли отогнала дурноту и пригласила гостей «угощаться и веселиться».

Виола нашла в толпе того, кого искала, подбежала вприпрыжку.

– Павлик, сумасшедший день, правда?

Павел Киселев – в черном костюме при галстуке и в белоснежной сорочке – в своей обычной униформе кивнул девочке.

Он стоял под липой и смотрел на полосатые шатры, полные гостей, окружавших столы, пивших, евших, болтающих.

– Вот папу убили, а бабуля дожила до семидесяти лет. – Виола не отрывала глаз от охранника. – Интересно, я доживу до таких лет? Как считаешь?

– Иди к гостям.

– Не хочу, – она прислонилась к стволу липы. – Хочу тут с тобой. Будущее смутно, да, Павлик?

– Что?

– Ты меня не слушаешь. Я говорю – будущее смутно. Мало радости доживать до старости. Ничего никто не обещает хорошего нам. Ну в смысле юным, вашей смене, – Виола усмехнулась. – Конец света наступит, или прилетят эти чужие… черви на космических крейсерах и всех нас завоюют. А то, может, скосит болезнь – новая чума. Вирус. Все время в фильмах показывают.

– Ты поменьше смотри всякой ерунды.

– А ты на кого сейчас смотришь?

Павел вздрогнул, глянул на Виолу.

– Ты какой-то не такой сегодня, – сказала она. – Я еще с утра заметила. Болит что-то, да?

– Я в порядке.

– Нет, – Виола покачала головой. – Вон главврач нашей больницы, бабушка его пригласила, хочешь пожаловаться на здоровье, пойдем, – она шутливо потянула его за рукав.

– Что ты ко мне пристала? – Павел Киселев сразу убрал руку. – Перепил вчера в баре, вот и все дела.

– Фу, какая проза, – Виола надула губки. – Перепил… пошлость… А я думала, ты… у тебя такое лицо сейчас было… когда ты думал, что тебя никто не видит… Как будто ты смертельно влюблен… нет, словно ты хочешь кого-то убить… или кого-то очень боишься.

– Что за чушь? Кого это я боюсь?

Охранник отреагировал только на последнюю фразу, словно не услышав то, что сказала Виола вначале.

– Иди к сестрам, вон они у стола.

– Хорошо, но только с тобой. Видишь, как наша Филя вырядилась и волосы в полоску покрасила. Это панк-стиль, она на нем совсем помешалась.

– Она хорошая, верная, – Павел решил подчиниться и медленно брел за Виолой по лужайке между накрытых столов.

– Ага, а Герка… она красавица, да? И на маму похожа, только еще лучше.

– Нет.

– Мама лучше? – Виола засмеялась ехидно – в свои четырнадцать она любила смеяться, потом сцапала охранника за рукав пиджака и потащила через толпу гостей к сестрам.

В это время под одним из полосатых тентов собрались у накрытого стола те из гостей, которых Анна Архипова пригласила скорее для себя лично, а не для свекрови. В основном местные деятели и представители различных профсоюзных организаций, с которыми она познакомилась на одной из конференций, проводимых в «Балчуг-Кемпински».

– Друзья, рада вас всех видеть сегодня у нас в гостях, – Анна держала в руках бокал с шампанским, в своем дорогом бирюзовом платье от Роберто Кавалли с античной драпировкой она смотрелась как Кассандра, собиравшаяся прорицать. – Лучшие люди те, кто как никто другой понимает, что перемены назрели. И время требует новых идей и новых лидеров. Мои родители были учителями, но мой покойный муж родился в потомственной рабочей семье. И когда я переехала в Электрогорск, я поняла, что это прекрасный рабочий город. Но тогда он переживал трудные годы. И вот настало время все изменить. Нам… нам, всем вместе. Вернуть некогда гремевшему на всю страну рабочему городу его былую славу. И мы не одиноки в нашем стремлении. Сотни таких городов по стране только и ждут перемен. Последние выборы это наглядно показали. В принципе нам нужна партия, партия тех, кто работает, кто созидает, а не только болтает, не только просиживает штаны в офисах, в начальственных кабинетах и играет на бирже. И если бы они еще умели играть… если бы не проигрывали… Эти неудачники! Я не знаю как вам, но мне они надоели. За все эти годы они не сумели ничего сделать. Они ничего не достигли. Их некомпетентность, их алчность, их коррупция, их воровство уже достали. Так говорил мой муж. И его убили, – Анна Архипова выдержала красноречивую паузу. – Я его жена. Я лишь слабая женщина. И мне говорят – зачем вам это? Вы не Индира Ганди… Я не горланю на митингах. И не пустословлю в блогах. У меня нет никаких политических амбиций, кроме одной. Я хочу, чтобы наш рабочий город процветал. Чтобы сотни, тысячи других рабочих городов процветали. Чтобы у людей была работа, была вера в завтрашний день, чтобы люди имели хорошую медицину и современное образование. Моя единственная амбиция – это достойная жизнь каждому из тех, кто трудится и зарабатывает сам свой хлеб. И да сгинут воры и паразиты!

И Анна Архипова гусарским жестом выпила бокал французского шампанского под одобрительный гул голосов.

А потом гости принялись за закуску, наполняя тарелки, нацеливаясь на самое аппетитное. И снова захлопали пробки от шампанского. Официанты и официантки сбились с ног.

Офелия слышала речь матери. Под полосатый тент она не пошла, стояла в сторонке, но Анна Архипова провозглашала свой тост громко, и дочь ее слышала.

Что ж, мать права. Это ее новое увлечение общественной работой… Мать – натура пылкая и увлекающаяся. Взять хотя бы имена, которые она сама, не спрашивая отца, дала им, сестрам. Наверное, если бы родилась еще одна девочка в семье, быть бы ей Дездемоной, как пить дать. А родился бы парень, стал бы Гамлетом или Клавдием.

Нет, Клавдий был в пьесе убийцей, отравителем.

И Лаэрт, милый юноша Лаэрт, тоже использовал отравленный клинок.

Офелия вздохнула. Она ощущала на себе мужские взгляды. Нечасто это случалось. Хромая девочка – так звали ее в школе. Теперь вот хромая девушка, а потом хромая женщина, а в конце хромая карга – когда стукнет столько же лет, сколько и дражайшей бабуле.

Как этого избежать?

Но сегодня гости мужского пола пялились на ее кожаный корсет. Она еле затянулась в него перед зеркалом. Маловат, собака! Зато прикольный.

Пусть они все видят, что ей плевать. Костюм, одежда – это ведь способ самовыражения. Вот мать выбрала для праздника дорогущее платье от Кавалли. И что она достигла этим? А вот та бабенка-бизнесменша из Питера, вырядившаяся как девица из «Секса в большом городе», что достигла она?

На нее смотрят? Поражаются цене ее платья? Прикидывают в уме, сколько бабла она зашибает у себя в банке? Но и ведь на меня – тут Офелия снова вздохнула – тоже смотрят. На этот нелепый кожаный корсет, на пояс, на открытые полные плечи в веснушках, на мою хромоту.

Сколько же тут народа собралось, гостей. И все чужие. А кошка Китайка умерла…

– Что застыла в гордом одиночестве? Ну и видок у тебя – отпад. – Виола – румяная, довольная, живая как ртуть, – подскочила, буквально таща за собой этого верзилу Павла-охранника. – Тут теперь до самого вечера будут пить и трепаться. Пошли Герку отыщем и начнем все пробовать, все самое вкусное сплошняком. Я зверски есть хочу. А ты?

– И я, – Офелия кивнула сестре.

Гертруду они увидели не среди поклонников, а с бабушкой. Адель Захаровна вернулась к главному столу под липу, тут собралось особенно много гостей. Здесь сидели, а не стояли, и пили не только шампанское, а и хороший коньяк.