Текст книги "Валькирия в черном"

– Почему же вы не сделали того, что хотели? – спросила Катя. – Не пошли туда ко всем этим гостям… может быть, успели бы спасти Гертруду, их всех?

– Я хотел, но… Это все так сложно. Столько крови между нами уже – мой брат… Я стоял на другом берегу, видел огни среди деревьев. Такой сильный момент эмоциональный… я вдруг услышал мою музыку… мелодию… Но у меня не оказалось с собой бумаги, на чем записать.

– Вы сочиняли там музыку?

– Я услышал ее, а потом там, среди огней, закричали люди, и я понял, что то, чего я так боялся, – случилось.

– Простите, – сказала Катя, – но вольно или невольно вы обманываете нас даже сейчас, когда пытаетесь, как вы выразились, рассказать всю правду.

– В чем же я лгу?

– Ваши отношения с Гертрудой Архиповой не были так уж романтичны, как вы тут пытаетесь нам представить. Я беседовала с ее сестрой Офелией. Так вот, несмотря на то, что они сестры и подруги, Гертруда с ней никогда не делилась вашей версией насчет Киселева. Но это еще можно понять, если девушка и правда решила сама во всем разобраться. Но, по словам Офелии, эта ваша связь с Гертрудой – разные там не совсем невинные интимные причуды с вашей стороны…

– Маленькая дрянь. Филя всегда была маленькой дрянью и всегда ревновала ее ко мне, – сказал Михаил Пархоменко. – Ей было до красавицы сестры как до звезды небесной.

– Итак, полностью отрицаете какую-либо свою причастность к убийству Гертруды Архиповой и покушению на убийство Офелии и Виолы Архиповых? – спросил Гущин, подымаясь кряхтя со зрительского кресла.

– Отрицаю.

– Ладно, на этом пока с вами закончим. Теперь я должен допросить вашу мать и вашу золовку Наталью.

– Вы что, хотите сейчас ехать к нам домой?

– Вот именно.

– Но моя мать… она нездорова.

– Уголовное дело не может ждать.

– Тогда я поеду с вами!

Гущин лишь пожал плечами: вольному – воля, это же твой дом, дирижер.

Как потом… уже после всего, думала Катя: лучше бы полковник запретил ему (хотя как запретить?).

А вот запретил бы, не позволил, оставил там, в Доме культуры, или посадил бы в камеру под арест – и репетиции электрогорского оркестра бы длились и длились…

Чайковский, Вагнер… то место из «Тангейзера», где тромбоны… где каждая нота пронизана скорым ощущением конца…

И потом резкий слом ритма, переход в другую тональность… джазовая мелодия Луи Армстронга…

И снова переход… тот, пока еще безымянный фрагмент… сочиненная мелодия, исполненная тут, в этом зале, только что, всего лишь однажды…

Когда вышли на улицу, каждый направился к своей машине. Гущин и Катя к служебной. Так и поехали по Электрогорску – гуськом, на остановке у пятой школы обогнали трамвай.

Он помахал им вслед.

Сотнями рук своих призрачных пассажиров он помахал им вслед.

Глава 42
РАЗБИТЫЕ ВОРОТА

Картина, открывшаяся в конце пути, когда служебная полицейская машина, проехав город насквозь, оставив позади заводские цеха, жилой микрорайон, рынок, кладбище, поворот на Баковку у развилки шоссе, мост через сонную речушку и ту самую поляну для пикников на ее берегу от ресторана «Речной», где все и случилось и где теперь липы дремали как стражи, пронзая сучьями низкие серые облака, что пригнал северный ветер… Так вот, картина, открывшаяся взору, когда полицейская машина остановилась у высокого забора «резиденции» Пархоменко и Михаил Пархоменко распахнул автоматические ворота, оказалась мирной и безмятежной.

Женщины под развесистой яблоней пили чай, сидя напротив друг друга за садовым столиком в плетеных креслах.

Катя впервые увидела Розу Петровну Пархоменко, о которой ей столько приходилось слышать.

И несказанно поразилась одной вещи – как эта грузная пожилая толстуха с крашеными волосами в цветастом сарафане, по виду сущая подмосковная дачница, могла кого-то нанять… заказав отравить на празднике внучек другой подмосковной старухи…

И эта вот ее невестка Наталья, сидящая напротив – во вьетнамках и тонкой индийской рубашке-дхоти, открывающей острые худые коленки – смуглая, словно раз и навсегда впитавшая всей своей кожей тропический загар полугодовой давности. Вот она смотрит в сторону ворот, не донеся до рта ложку с кусочком шоколадного торта… смотрит, кто приехал… Мишель и еще какие-то двое на чужой машине… Как она могла – если все же могла – эта хрупкая смуглая женщина…

А разве Михаил Пархоменко, этот дирижер, по виду абсолютный «ботаник», разодетый по последней лондонской моде, и такой хилый на вид… разве он тянет на отравителя?

А Павел Киселев – верзила с плечами штангиста и квадратной челюстью, о котором они только сейчас в Доме культуры узнали столько всего любопытного… разве он тянет?

Михаил Пархоменко загнал свою машину в гараж. Полицейская машина осталась снаружи у ворот – водитель отъехал, чтобы развернуться.

Полковник Гущин по дорожке, обсаженной кустами пионов, шел к женщинам, пившим чай. Катя шла следом. В саду в этот субботний день жужжали пчелы над цветами. Где-то в недрах поселка визжала электропила. Огромный трехэтажный особняк с верандой, балконом и эркерами походил на замок, давил своей громадой этот небольшой участок.

У Архиповых участок больше, а дом меньше. Но они друг друга стоят… Дома как люди… Сколько же у них тут яблок и слив, ветки вон все гнутся под тяжестью… У Архиповых плодовых деревьев нет совсем, только модный кустарник и туи… А лужайки и тут и там подстрижены аккуратно.

– Добрый день, Роза Петровна, – громко, еще издали поздоровался полковник Гущин.

Роза Пархоменко отставила в сторону чашку чая. Наталья встала с плетеного кресла.

– Мама, это из полиции, ты, наверное, помнишь… это полковник, что приезжал к нам после смерти Саши, – Михаил Пархоменко по лужайке обогнал Гущина и Катю. – Они зададут тебе несколько вопросов, ты только не волнуйся.

– А я и не волнуюсь, – густым контральто произнесла Роза Петровна Пархоменко. – Что вскочили-то все как оголтелые. Сядьте, – она зыркнула на Наталью. – И вы, раз приехали, располагайтесь. Если надо поговорить – что ж опять потолкуем.

Но потолковать не успели.

Раздался страшный грохот и…

Автоматические ворота вылетели из створ, словно снесенные взрывом.

Но то прогремел не взрыв – массивный джип «Черокки» разнес эту преграду и ворвался в сад, ломая кусты, давя цветы на клумбах.

Все произошло в мгновение ока.

Из джипа выскочила растрепанная женщина в самом изящном на свете, культовом «маленьком черном платье», в лодочках на каблуках… Катя узнала ее… нет, ей лишь показалось, что узнала, потому что узнать того, кто целится в вас из пистолета, зажатого в правой руке, и стискивает в левой, унизанной жемчужными браслетами «Шанель», короткий автомат «узи», в считаные секунды перед выстрелом невозможно…

Выстрел!

Роза Петровна Пархоменко, охнув от боли, начала заваливаться на сторону с кресла.

– Мама!!

Еще один выстрел, и Мишель Пархоменко, ринувшийся к матери, схватился обеими руками за лицо. Потом рухнул на колени.

Вместо глаза – кровавый пузырь… лопнул…

Мишель ткнулся лицом в траву.

– Анна, прекратите!! – крикнул Гущин, одновременно с силой толкая в сторону застывшую в ступоре Наталью Пархоменко и пытаясь закрыть собой Катю.

Наталья, падая, ударилась о стол, перевернула его: чашки, блюда с выпечкой, чайник с горячим чаем – все полетело на землю…

Анна Архипова рванула автомат «узи». Очередь!

Град пуль по опрокинутой мебели, по стволам яблонь.

Но она не умела обращаться с автоматом. Тот дернулся в ее женских руках, дуло задралось кверху, и следующая очередь вышибла стекла в окнах второго этажа.

Тогда Анна Архипова отшвырнула автомат и бросилась назад к джипу. Осколок стекла чиркнул Гущина по лысой макушке, хлынула кровь.

Катя в эту минуту до такой степени испугалась… подумала, что он ранен, что это пуля задела его и вот он… снова ранен, как тогда – в сердце через бронежилет, а теперь в голову… ведь не носят бронежилетов на голове…

Она до такой степени испугалась за Гущина, что забыла обо всем на свете. Даже об опасности. Даже об оружии во вражеских руках.

Это как на войне…

Волна ярости, словно пламя перед глазами.

В три прыжка она достигла джипа. Рванула на себя дверь, которую Анна Архипова пыталась закрыть, уже заведя двигатель.

Джип взревел и начал пятиться назад. Но Катя повисла на подножке, вцепившись в волосы той, которая стреляла.

Откуда только силы взялись? Она выволокла за волосы визжавшую, отбивавшуюся Анну из салона, ударила ее руку о дверцу – пистолет выпал, снова выстрелив, как только пуля не угодила им в ноги!

Все еще впившись в волосы врага, она прижала Анну к капоту, навалившись всем своим весом.

– Что же ты делаешь… ты их убила…

– Я их всех… всех убью… за дочь… я до всех доберусь…

Чьи-то сильные руки помогли Кате удержать Анну, иначе она бы вырвалась, попыталась бы снова добраться до выбитого из ее рук пистолета.

Полковник Гущин, на которого было страшно смотреть из-за крови, хлещущей из его рассеченной лысой макушки, заломил Анне Архиповой руки назад.

– Федор Матвеевич, вы живы, – Катя задыхалась. – Вы ранены?!

– Вызывай «Скорую», а то мы их обоих потеряем, – сказал Гущин, встряхивая Анну, как мешок с картошкой.

Наталья Пархоменко выла, не рыдала даже, а выла как волчица, на четвереньках переползая от тела Розы Петровны к телу Мишеля.

Пахло порохом в саду, где только что пили чай.

Глава 43
ПОД ВОЙ СИРЕН

Электрогорск пропитался воем сирен – полицейских и «Скорой помощи», словно пирог липким красным сиропом.

По Заводскому проспекту, по улице Рабочей славы, через площадь Труда, мимо пустых цехов, мимо безлюдной заводской проходной мчались белые машины «Скорых».

Розе Петровне Пархоменко пуля раздробила ключицу, и ее тут же прямо из приемного покоя повезли на операцию. В другую операционную повезли на каталке Мишеля. Но с ним дела обстояли гораздо хуже. Главврач электрогорской больницы совещался с заведующим хирургического отделения, и оба пришли к выводу, что перевозить раненого в Москву опасно – не доживет. Тогда через МЧС, через лигу «Медпомощи» вызвали бригаду военных нейрохирургов в Электрогорск. Все это как-то пытались обсудить с Натальей Пархоменко, но она словно забыла все слова, а чужих слов не воспринимала. Только тряслась и жевала какую-то индийскую гадость типа бетеля, отчего на губах у нее вскипали розовые пузыри слюны.

«Так нельзя, возьмите же себя в руки, там ваши родные, вы им нужны!» – пытался внушить ей главврач электрогорской больницы. Но Наталья жевала бетель, а в бетель там, на индийском базаре, где она и приобретала это снадобье, добавили еще кое-что покруче. Зрачки ее стали темными и огромными, врач лишь взглянул и махнул рукой.

Полковнику Гущину в травмпункте больницы промыли, продезинфицировали порез на макушке и забинтовали голову. Не перевязали, что выглядело бы стильно, как в кино – «бандитская пуля», а именно забинтовали – сделали этакий нелепый чепчик, что держался завязочками под подбородком.

Катя когда увидела, хоть и не до смеха ей было совсем… Совсем не до смеха, фыркнула, рассмеялась. Нет, не добавляют грозного шарма шефам полиции вот такие чепчики на макушке.

– Что, хорош? – буркнул Гущин. – Болит голова-то, вот черт. Прям думать ни о чем не могу, а думать надо. Ведь эта стерва едва нас с тобой там не прикончила. Ладно я, но ты девушка молодая, чего ты в жизни видела-то?

– Электрогорск, Федор Матвеевич. Это многого стоит.

– Как ведь чувствовал, что к этому дело идет, к новой крови. А сделать ничего не смог, не предотвратил. Нужно было мне их всех, весь их выводок гадючий под замок посадить еще тогда!

– Когда? – спросила Катя. Ну что вы такое городите сейчас…

– После кипрской истории сразу. Эта Анна… Нет, ты видела ее глаза, когда она из автомата садила?

– У нее дочь убили, отравили. И это чудо, что другие дочери живы остались.

– Ты ее оправдываешь, что ли?

Катя вспомнила, как там, в цветущем саду, где витал запах пороха, где приехавшие эксперты-криминалисты в траве собирали стреляные гильзы, она разжала до боли стиснутый кулак. А на ладони – выдранный клок волос Анны Архиповой. Здоровенный такой клок волос… Теперь у той, может, и проплешина останется в шевелюре.

Битва двух амазонок у джипа… Это еще войдет в оперативные анналы.

Теперь же Анна Архипова – в изоляторе временного содержания Электрогорского УВД. Водворена – так это называется на языке ИВС – и ждет следователя для предъявления ей обвинения.

Примчался тут как тут мэр Журчалов, в прошлом бывший опер.

– От кого, от кого, но от нее такого не ожидал. Хотя она, конечно, баба с характером. Во что они наш город превратили. Бардак! Разве когда при бате моем, который на заводе вкалывал, когда, так сказать, долбил пролетарским молотом по наковальне, такое возможно было? И ведь они же все из рабочих семей – Архиповы, Пархоменко, плоть от плоти Электрогорска. Сначала заказуха обоюдная, потом вот яд на банкете… там ведь нас всех, всех могли отравить! А теперь вот снова самосуд, расстрел!

Катя выделила из всей этой тирады фразу «снова самосуд».

– В пятьдесят пятом – пятьдесят шестом годах, если вы, конечно, это имеете в виду, не было в Электрогорске никакого самосуда, – сказала она – просто так, чтобы посмотреть на реакцию бывшего опера, нынешнего городского мэра. – Зыкову… эту вашу Любку-ведьму, никто сюда назад в город после известных вам событий не возвращал.

Журчалов поперхнулся, воззрился на Катю. Многое может выразить человеческий взгляд, такую палитру эмоций.

В семь часов вечера все еще сидели в УВД, снова ждали новостей из больницы. И новости пришли, только не те, которых ждали.

– Охранник забирает Офелию и Виолу Архиповых домой. Врач пробовал было возражать, мол, рано еще им выписываться, но он и слушать не захотел, – доложил пост наблюдения.

– Федор Матвеевич, помните, что сказал нам Михаил Пархоменко про охранника Киселева? – спросила Катя. – Словно нарочно все вышло – едва он про все это заикнулся, она… эта женщина явилась и начала в Михаила стрелять. Вы хорошо ведь помните то дело об убийстве на проспекте Мира. Скажите, такое возможно?

– Что возможно? Что это Павел Киселев пристрелил Бориса Архипова, инсценировал нападение киллера?

– Вот это самое.

– У него самого серьезное ранение было.

– Но он остался жив. Рана-то в бок, так ведь?

– Нет, не в бок, в грудь, легкое задето! А это всегда чревато, можно так доинсценироваться, что в ящик прямо там, на месте, сыграешь.

– Вот, это ваш главный посыл – против этой версии. А что, если он рискнул?

– Ради чего ему жизнью рисковать?

– Вы же слышали, что Михаил Пархоменко сказал нам и что он пытался объяснить Гертруде. Павел Киселев любит ее мать.

– Так ведь нет ничего между ними. Три года уж прошло с тех пор. Я понимаю, если бы он сразу ее в койку, потом в загс и сейчас бы владел всем через нее – и капиталом, и недвижимостью. Так ведь он как был охранник, прислуга у них, так и остался.

– Может, статус для него не так уж важен. Он рядом с любимой женщиной. Он убил ее мужа, чтобы не делить ее с ним, чтобы не ревновать, когда они по ночам в спальне запирались.

– Много ты понимаешь.

– Но почему вы отбрасываете такую версию, как убийство по страсти?

– Потому что сейчас, в наше время, убивают только из-за денег, ради больших денег.

– Но вот Анна Архипова сегодня, на наших глазах, как в кино, вышибла эти чертовы ворота. И она собиралась их всех прикончить. Разве все это из-за денег?

– Это уже месть.

– Она любит своих дочерей больше денег, больше всего на свете. Теперь вот что у нее – только тюрьма, конец богатой комфортной жизни, конец банкетам, дорогим магазинам, ресторанам. Конец всему.

– Много ты понимаешь.

– Да я хочу понять. Я хочу понять все и всех в этом Электрогорске. Ну скажите, разве по материалам того дела, по уликам с места происшествия нельзя предположить, что никакого наемника там, на проспекте Мира, никогда не было?

– Улики с места происшествия еще не факт. Их по-разному можно толковать. И вообще, что на тебя нашло?

– Меня тревожит, что Киселев забрал девушек из больницы. Их мать в тюрьме. Там, дома, они сейчас в полной его власти.

– Ты забыла про старуху, про Адель, – Гущин потрогал повязку на голове. – Тот раз она такой овцой перед нами прикинулась – сердечница и все такое, хрупкое болезненное существо. А я ее по прошлым нашим допросам помню. Хитра и умна. Думаешь, она по Анне, невестке, скорбит сейчас, что та на тюрьму себя обрекла? Черта с два. Небось ликует, что Пархоменкам теперь конец. Женская ненависть… С чем, с чем а уж с этим, женской ненавистью, Электрогорск столкнулся не раз и не два. И сейчас, и тогда, полвека назад.

Глава 44
«ЛЕЖАЧАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ»

Утром Электрогорское УВД так и осталось стоять под ружьем. Полковник Гущин в «чепчике-повязке» докладывал ситуацию приехавшему в город прокурору области. Из больницы снова ждали вестей. И если в отношении Розы Петровны Пархоменко новости по телефону пришли сносные: прооперирована, состояние стабильное, то в отношении ее младшего сына врачи говорили лишь «делаем все возможное».

Катя, предоставленная сама себе в этой общей суматохе, решала, что же ей предпринять. Вообще-то, она предпочла бы, чтобы полковник Гущин занялся охранником Павлом Киселевым. Но она понимала – с убийства Бориса Архипова прошло три года. И одних лишь показаний – догадок Михаила Пархоменко – мало для предъявления обвинения. А если еще и Пархоменко умрет в больнице, то…

Следователь прокуратуры попросил ее написать рапорт о происшедшем в доме Пархоменко, и до обеда Катя его сочиняла, стараясь не упустить ни одной детали «вооруженного нападения».

Она снова и снова переживала тот момент, когда…

Можно писать и говорить что угодно, но это очень страшно, когда на ваших глазах люди убивают людей.

А потом она отнесла рапорт следователю и снова села в уголке кабинета – никому больше не нужная и всеми позабытая. Достала из сумки свой верный блокнот, чтобы просмотреть записи и записать факты уже для себя.

И внезапно наткнулась на фамилию и адрес: Суворова Клавдия Ивановна, Заводской проспект, 10.

Она вспомнила – это же свидетельница, про которую ей говорила завуч пятой школы. Одна из выживших летом 1955 года в лагере «Звонкие горны».

Вроде сейчас, после всех этих новых событий, не время ехать допрашивать пенсионерку – божий одуванчик. Да еще завуч, помнится, предупреждала, что сначала надо связаться с собесом… А то вроде и дверь не откроют.

Но делать было совершенно нечего, а безделье Катю убивало. И она решила рискнуть: авось.

Ни в какой собес, естественно, звонить не стала, лишь спросила в дежурной части про адрес.

– А это на трамвае, Заводской проспект, остановка «Кирпичные дома», – охотно пояснил дежурный.

И Катя пошла на трамвайную остановку. Трамвай подкатил быстро, и она села в него. И тут лишь сообразила – ба, да сегодня же воскресенье (вот не скажешь, что выходной, по авралу, что накрыл бедное Электрогорское УВД).

Трамвай «населяли» пассажиры выходного дня, стремившиеся в основном в сторону рынка – пожилые, среднего возраста и юные.

И все, все участвовали в оглушительно громкой, исполненной жгучего любопытства беседе на тему «а вчера в городе стреляли».

Катя вся обратилась в слух и все четыре остановки жадно впитывала, но, увы, в трамвайных пересудах – ничего нового. Правда, фамилии Пархоменко и Архиповы мелькали часто.

Остановка «Кирпичные дома».

Трамвай, полный сплетен, закрыл двери и оставил Катю один на один с кирпичными восьмиэтажками. Катя еще раз сверилась с адресом и направилась к дому десять. Подергала дверь подъезда: закрыто, домофон.

Сзади кто-то поднимался по ступенькам, чем-то звякая. Катя обернулась – девушка лет двадцати в джинсах и футболке с радугой.

– Привет, сейчас открою, – сказала она по-свойски, поставила полные сумки у двери и набрала код. В сумках – бутылки. Пиво, пиво, пиво.

– Я к Суворовой, не знаете, на каком она этаже? – спросила Катя у лифта.

– К бабе Клаше? Тогда нам на шестой вместе.

– А вы ее внучка?

– Я из собеса, у нас опека оформлена. Вот продукты ей приношу, готовлю, убираю.

Катя снова глянула вниз: в сумках – пиво.

– Это что, вместо кефира?

– Вы бабу Клашу не знаете. Она молоток, – усмехнулась девушка из собеса. – Сила духа, как у самурая. Она ведь с самого детства больна. Несчастный случай. А потом ее еще парализовало. Если б не алкоголь… странно это говорить, но это правда, если бы не пьянство, она бы и года не протянула. А так пила всю жизнь. И жила себе. Но теперь ей уже самогон нельзя и наливки тоже. Сама, как семьдесят стукнуло, от них отказалась. Вот сила духа, а? Мужикам бы алкашам поучиться. Теперь пьет только пиво в неограниченном количестве.

– Несчастный случай с ней в лагере произошел «Звонкие горны»? – спросила Катя.

Лифт остановился на шестом этаже.

– А вы, собственно, кто? По какому вопросу к ней? – Девушка из собеса сгребла тяжелые сумки, вытащили их и начала искать в карманах джинсов ключи.

– Я из полиции. Мне необходимо поговорить с Клавдией Ивановной.

Девушка из собеса открыла обитую коричневым дерматином дверь и крикнула звонко с порога:

– Баба Клаша, это я! И еще тут к тебе из ментовки пришли. Она слово «полиция» не переносит, – сообщила шепотом Кате. – Когда по телику слышит – плюется аж. Скажите ей, что вы из милиции.

На разложенном диване у окна, на высоких подушках в светлой большой комнате, где в серванте фарфоровые фигурки и набор «хохломы», где кружевной тюль на окне, столетник, где инвалидное кресло, где плоская «утка»-горшок ядовитого зеленого цвета на табуретке, чтобы дотянуться рукой с дивана – старушка в чем душа держится, глазки голубые, как фиалки, на худеньких плечиках – вязаная кофта.

На постели кругом газеты, сбоку толстенный том «Золотой век британского детектива». На столике у дивана – стакан и три пустых бутылки пива.

Катя прикинула: они ведь ровесницы с Аделью Архиповой и Розой Пархоменко, а выглядит она лет на десять их старше.

Но голос, голос Клавдии Ивановны Суворовой ее очаровал сразу. Помните сказку «Морозко» и сказительницу актрису Анастасию Зуеву? Так вот – неспешный, с хрипотцой, уютный старческий сказочный голосок…

Спросил:

– Это ж по какой нужде из милиции ко мне?

– Очень важное дело, Клавдия Ивановна.

– А вы ничего, симпатичная… А то таких мордоворотов ваших по теле-еле показывают. Кто ж по званию? Лейтенантша?

– Капитан.

– Ишь ты. Годы-то летят. Прибавляются, не убавляются. Ну-ка плесни мне свеженького да пены поменьше.

Это старушка велела не Кате, а девушке из собеса, выставившей на столик у дивана бутылки с пивом. Пустые она убрала, слетала на кухню за открывалкой. И плеснула щедро «старопрамен» в стакан.

– Ух ты, славно пошло, – баба Клаша жадно присосалась к пиву, вытерла губы.

Двигалась в постели она проворно, шевелилась, поворачивалась, вот только ноги ее оставались непослушными.

– Какое ж дело?

– Извините, может, это вам будет неприятно вспоминать, но это связано с трагедией, происшедшей много лет назад в детском лагере «Звонкие горны».

– Чего вдруг заинтересовались?

– Дело уголовное об отравлении. Фамилии Архиповы, Пархоменко. Вы же знали их, правда? Вы вместе учились в школе?

– А чего ж про вчерашнюю пальбу молчите? Думаете, раз я лежачая, что в городе творится, не знаю? Мне еще вчера Маня Опаркова позвонила, она в Баковке живет. Ну что, укатала их там всех Анька Архипова – убила она Розу?

– Нет, только ранила. Больше пострадал сын Розы Пархоменко Михаил.

– Ну, для Розки потеря невелика, даже если помрет. Она и о старшем-то своем, наверное, не сильно убивалась. Дети для нее всегда камнем на шее были, как и для Адки Архиповой ее чадо.

Катя от неожиданности растерялась. Это что-то новое… совсем-совсем новое. Если только старушка-пьянь не впала в маразм, не заговаривается.

– А вас кто ко мне направил, простите за любопытство?

– Меня? Завуч… это из пятой школы.

– А, Светкина дочка. Ну тогда ладно, со всей душой к вам отнесусь. Хотите пива?

– Нет, спасибо.

– Одна я не люблю, – баба Клаша поморщилась. – Так и заалкашить можно в одиночку. Я в молодости пила как конь буденновский. А теперь мочевой пузырь ослаб, а это для меня большая проблема, в моем-то положении. Так задавайте ваши вопросы.

– Вы ведь когда-то тоже учились в пятой школе?

– Пятая – проклятая… А хорошая школа была сначала. Ах, сколько воды утекло с тех пор, сколько пива.

– Вы помните лето пятьдесят пятого?

Баба Клаша оперлась локтем на увесистый том «Золотого века британского детектива».

– Помню ли я? Старалась забыть, как и мы все. Как и эти две куклы, Розка и Адка. Но когда такое сваливается на тебя в четырнадцать лет, смерть, она жестокая. А жизнь порой еще злее. Вам ведь кое-что известно, раз вы спрашиваете. У Архиповых девок отравили на дне рождения, слышала я. Травить у нас тут умеют. Я вот на своей шкуре это испытала. Нет, не смотрите так жалостливо, паралич-то это потом, это уже много позже. А тогда я после того ужина выкарабкалась, по больницам, правда, полгода валялась, но выкарабкалась.

– В лагере «Звонкие горны» детей отравили за ужином?

– Макароны с сыром и томатным соусом, трубчатые такие, серые, вы, наверное, таких уже и не ели. А мы их любили, особенно соус. Как сейчас помню тот вкус.

– А как вышло, что отравительницу эту, Любовь Зыкову, так быстро задержали?

– Как-как, донесли на нее, вот как. Сунулись на хату к ней съемную с обыском. И нашли – яд она спрятать не успела, видно, не рассчитывала, что к ней так быстро придут.

– На съемную хату? Но она же в лагере жила в качестве преподавательницы физкультуры.

– Она гимнастику преподавала художественную и танцы девчонкам, ну а кросс и все остальное на стадионе – это так, между прочим. Устроилась она в лагерь в июне, куда мы всем классом поехали на лето. А до этого в городе жила, присматривалась, вроде как на завод сначала хотела устроиться секретаршей. А хату, то есть комнату, она у матери Ады снимала. У них домишко был в частном секторе, мать комнату сдавала. Они там у нее весь май, весь июнь пропадали.

– Кто?

– Те, о ком вы меня спрашиваете. Розка и Адель. Приемник трофейный немецкий там вечерами у них джаз играл. Я, грешным делом, тоже туда попасть к ним хотела, но не очень-то они во мне нуждались. Они вдвоем тогда ходили друг с дружкой, я все пыталась к ним прилепиться – ну знаете, как это у девчонок бывает… Но они меня не принимали.

– А в лагерь пионерский они тоже поехали?

– Ну да, всех нас тогда на лето туда родители отправляли.

– Значит, они тоже выжили, как и вы, после того ужина?

– Их ужина лишили. Пионервожатая распорядилась – оставить без ужина. Это еще на линейке, когда их перед всем лагерем песочили, прорабатывали, мозги им вправляли. А после ужина еще хотели провести сбор отряда, вопрос стоял – выгнать их вон.

– За что выгнать?

– За плохое поведение, – баба Клаша сделала внушительный глоток пива. – Я вот только не пойму, почему вас все это, давно быльем поросшее, интересует. Неужели связь какую-то для себя видите?

– Точно не знаю еще, но поверьте, это не простое любопытство, – честно призналась Катя. – Все же, кто мог донести на Любовь Зыкову тогда?

– Кто… они, конечно, и донесли.

– Роза и Адель?!

– Они ж терлись дома возле нее весь май и июнь, она не только им пластинки трофейные, что с собой привезла, ставила, она им и про войну рассказывала. Как немцев травила словно крыс. Хвасталась перед ними. А когда такое в лагере случилось с нами, когда милиции потом понаехало, все только и кричали – отравили, отравили… Испугались они, вот и рассказали. Испугались, что им тоже не поздоровится. Хотя… что с них взять тогда, это мы больше были перед ними виноваты, мы – остальные дети.

Катя, следившая напряженно за откровениями бабы Клаши, на мгновение снова утратила нить… О чем она говорит?

– Сейчас-то я вот на все это по-иному гляжу. Если чего-то одного в жизни лишен, пользуйся другим. Бери, а то поздно будет. Это, так сказать, мораль наша, лежачих больных. Кто не успел воспользоваться жизнью и ее дарами. Вы вот что мне скажете, девушка дорогая, вы не ханжа?

– Вроде нет.

– Ладно, а то сейчас много ханжей из всех щелей повылазило. Ходячие, здоровые, сытые… Вот и злые, учить всех горазды, как жить. А мы, лежачие, по-другому рассуждаем. Ну а тогда, в детстве, что мы понимали? Казалось все это нам нелепым, раздражало, злило. Ишь ты, нашлись какие – другие. Какие они другие? Вот и травили, дразнили, изводили, ябедничали на них вожатой. А у той сразу глаза на лоб. Как это так, девочки… школьницы… и вдруг такой разврат.

– Простите, я что-то не совсем вас понимаю. – Катя решила, грешным делом, что старушка допилась до кондиции, и заспешила с главными вопросами: – Значит, в детстве Адель и Роза дружили, а когда эта дружба перешла в неприязнь? Сейчас ведь между их семьями открытая война. Они ненавидят друг друга.

– Кто вам это сказал? – спросила баба Клаша.

– Да весь город… многие свидетели.

– А вы на три буквы посылайте всех этих доброхотов, болтают чего не знают, – баба Клаша погрозила пальцем. – Они вместе всю жизнь.

– Но как же это… ведь сплошные убийства…

– Погодите вы со своими убийствами. Слушайте, что я скажу. Во-первых, фамилии, вам они ничего не говорят?

– Их фамилии?

– Это ведь их девичьи фамилии. Адка еще ладно, она замуж никогда не выходила, а Роза была замужем шесть лет. Мать ее по-быстрому от скандала, от пересудов городских замуж выпихнула, едва ей восемнадцать стукнуло. Нашли парня, он в гальваническом цеху работал электриком. Вот бедолага, промучился он с ней… правда, сыновей ей заделал – видно, со злости. А потом все равно слинял. А она и в загсе его фамилию не взяла и потом сынкам свою передала. Это вам о чем-то говорит?

– Нет.

– Мы вот еще тогда судили-рядили, чего они не уедут-то отсюда вдвоем, не бросят все, не сбегут. Так у Розки мать слегла, вот как я, лежала колодой пятнадцать лет. Розка при матери, Адка при ней. Шерочка с машерочкой… так мы их тогда еще в лагере обзывали. Правда, у Адки тоже сынок родился – без мужа, видно, загуляла девка с горя, ну и в подоле принесла, подружке своей назло. Розка тогда ведь еще замужем была. И вроде как оказались они обе мамашами. Бывало, сыновей в лагерь – не в тот, конечно, а на юга в Анапу, завод-то наш тогда уже в Анапе детский лагерь имел – сплавят на все лето. А сами отпуск возьмут и тоже махнут на юг. В Крым, в Ялту. Снимали там квартиру на двоих и… Там не Электрогорск, делай что хочешь.

Катя начала понимать.

– Вы хотите сказать, что они…

– Они надышаться друг на друга не могли всю жизнь. Обожали друг друга. Хотели друг друга. Мне ли не знать, я ведь тоже к ним в подруги набивалась когда-то. Но им никто не нужен – ни дети, ни семья. Они скучают только друг о друге и живут одна для другой.