Текст книги "Валькирия в черном"

Глава 55
СЕКРЕТ

– Мы сейчас возвращаемся в Москву. Я по дороге должен заехать в одно место, успеть, пока рабочий день не закончился. Поэтому садись к ребятам в оперативную машину, они отвезут тебя домой. Завтра в Главке тот еще день предстоит.

Полковник Гущин объявил это так, словно он все уже решил. Катя едва успела зайти в гостиницу, забрать вещи.

Электрогорск провожал их закатом невиданной красоты. Золотой пурпур небес служил фоном мрачным заводским корпусам и трубам, похожим на растопыренные торчащие пальцы.

В оперативной машине сыщики обсуждали, как теперь «пробить поскорее Министерство обороны и Генштаб». Человек, несведущий в оперативном сленге, решил бы, наверное, что составляется заговор.

А Катя желала и ехать вместе со всеми, и остаться. Ехать, и как истинный криминальный репортер стать свидетелем новых событий и фактов, а остаться для того, чтобы…

Не пропустить кое-что очень важное, возможно, самое главное в этой истории.

Быть сразу и там и здесь. Кому это под силу?

Может, только одной ей…

Если она и правда вернулась.

Но нет, ей не надо возвращаться, она и так всегда была здесь.

В темном просмотровом зале как песня мертвой цикады – стрекот кинопроектора.

Старая кинохроника, учебный фильм МВД.

Чему же мы все научились…

Дом, милый дом, квартира на Фрунзенской набережной с видом на реку, на Нескучный сад показался Кате таким родным и одновременно тесным, пыльным, захламленным мирком. Так всегда, когда возвращаешься после долгого путешествия. Но она отсутствовала всего восемь дней и провела это время в Электрогорске – подмосковном городе в ста километрах от Москвы.

Утром, явившись на работу в Главк, отчитавшись перед своим непосредственным шефом – начальником пресс-центра, сдав командировочные документы в финчасть, Катя с замиранием сердца ждала дальнейшего развития событий.

Полковник Гущин после совещания у начальника Главка вместе с прокурором области уехал в Министерство обороны. В обед он звонил уже из Генштаба, точно полководец, рассылая ЦУ.

Речь шла о найденных в машине мертвого майора Лопахина ноутбуках, сразу же в первый день опечатанных военными и впоследствии изъятыми.

В Главк приехали спецы из управления «К» – подразделения по борьбе с компьютерными преступлениями, дошлые программисты, чья помощь могла понадобиться, если бы военные разрешили доступ к файлам.

Катя после обеда спустилась в розыск и начала пугать оперативников, распускать черные крылья – мол, никогда военные доступ не разрешат, вспомните, где Лопахин работал, владея информацией о программах секретных кодов военных спутников, мол, и файлы все там давно уже стерты, и сами ноутбуки списаны в утиль, раз хозяин погиб. Так, пугая и расстраивая других, ей было легче… черт возьми, легче надеяться самой на благоприятный исход.

Сыщики велели ей заглохнуть. И она не затаила обиды на их грубость.

Полковник Гущин вернулся «из армии» только под вечер.

Со щитом или на щите?

– Федор Матвеевич!

Гущин бережно извлек из кейса самый обычный пластиковый контейнер для DVD. Внутри – два диска.

– Вот всегда считал, что армейские – сплошь дуболомы, оказалось, милые люди, вникли в нашу ситуацию. Только пришлось черт знает сколько ждать, пока они фильтровали файлы, просматривали каждый. Все, что нам знать не положено, они отсеяли. Он ведь и дома работал над программами. А тут лишь частная информация. Но нам это и нужно, его личная жизнь в Сети: сайты, которые он посещал, переписка, чаты, почта, социальные сети, фотки, видео, – Гущин вытер вспотевший лоб скомканным платком. – Вы молодые, давайте разворачивайте, заряжайте эти свои, как их… гаджеты. У меня от всей этой компьютерной свистопляски голова кругом.

Катя… да что, они все, вся опергруппа готова была расцеловать его глянцевую лысину. Старик все-таки добыл!

Но тут вышла маленькая заминка: сыщики воззрились на Катю.

– Может, там у него мегабайты порнухи.

– Я уйду, уйду, в приемной подожду, – Катя все поняла.

В приемной она села на кожаный диван. Прошел час. Потом еще сорок пять минут.

Рабочий день давно закончился, но здесь, в уголовном розыске, этого словно не заметили.

Тук-тук… что за звук?

Хорошо знакомый Кате эксперт Сиваков, звезда экспертно-криминалистического управления, ковылял по коридору, опираясь на моднейший костыль – левая нога все еще в гипсе, результат падения во время велосипедных гонок, которыми он увлекался.

– Екатерина, ты кого тут ждешь? – спросил он зычно. – А Матвеевич у себя? Что происходит, объясни ты мне, ради бога. Ты знаешь, сколько стоит экспертиза ДНК?

– Дорого, а что?

– Еще спрашиваешь. Гущин, Матвеевич наш, вчера ворвался ко мне в лабораторию как очумелый, а я ведь еще на больничном, просто коллег консультирую, а он меня сразу запряг в работу. Сунул какие-то обрывки, в приказном порядке экспертиза ДНК срочно! Мы всю ночь, все утро этим занимались, подняли образцы крови из хранилища. К чему такая горячка, я не понимаю, она же мертвая. При чем тут родственные связи? Выявлены в образцах ДНК с этих бумажек при сравнении, но…

– О ком вы говорите, я не понимаю? Кто мертвая?

– Потерпевшая по делу об отравлении Гертруда Архипова, мы образцы ее ДНК сравнивали.

– А о каких обрывках речь?

– О бумажках, тех, что Гущин вчера подсунул мне на экспертизу. Обертках от конфет.

В это время распахнулась дверь кабинета розыска.

– Нашли то, что искали, – сказал Гущин с порога. – Все последние файлы.

На большом мониторе компьютера в кабинете демонстрировалось видео. Сначала лишь темный фон, затем все светлее, светлее, и вот уже фигурка танцует, кружится перед веб-камерой – двигается угловато и неловко и вместе с тем соблазнительно и бесстыдно, снимая перед объективом одежду, раздеваясь донага.

Наклоняется, чтобы там, на том конце перед другой веб-камерой, разглядели все, не упустив ни одной детали.

Наклоняется низко, так, что волосы метут пол.

Оборачивается, смотрит прямо в камеру.

Катя узнала Виолу Архипову.

– Там еще обширная переписка в почте. Весь набор, начиная с секса онлайн, – оперативник за компьютером говорил это Кате, потому что остальные все уже видели. – Последний мэйл послан за день до убийства Лопахина. Он настаивал на встрече уже не виртуально. И она согласилась.

– Хотя сейчас уже и поздно, хотя она и несовершеннолетняя, подросток, откладывать задержание до утра я не собираюсь, выдвигаемся в Электрогорск сейчас же, – полковник Гущин оглядел свою притихшую команду. – Кроме Киселева, охранника, в доме взрослых нет. Она там с сестрой. Рядом с Виолой Офелия в смертельной опасности.

Глава 56
АВАРИЯ НА ПОДСТАНЦИИ

На выезде из Москвы у МКАД оперативная машина попала в длиннющую пробку.

Среди горожан, стремящихся покинуть душный город, они медленно въехали, почти вплыли, как на корабле в закат. Он не был столь живописен, как вчерашний, все портили ошметки рваных облаков. Окрашенные багрянцем, они походили на окровавленную вату.

– Все, все собирается вместе, все одно к одному теперь. Она познакомилась по Интернету с Лопахиным, он соблазнился ею, нимфеткой. И она явилась к нему на дачу вечером, – полковник Гущин тщательно подбирал слова, лепил словно некую модель из свежезамешенной глины – осторожно и неторопливо, ибо «глина» еще была сырой, а модель… новая версия такой хрупкой. – Она подменила инсулин в его ручке-шприце ядом. А через несколько дней после убийства Лопахина дала яд на празднике сестрам. А сама приняла этот чертов рвотный порошок, так как во избежание подозрений ела и пила то же, что и они.

Начинало быстро темнеть. Закат умирал над полями, над лесом, над крышами домов придорожного поселка.

Пробка впереди потихоньку рассасывалась.

– Федор Матвеевич, но зачем ей убивать сестер? – Катя в эту минуту меньше всего желала спорить и противоречить, но она ничего не могла поделать с собой. – Какой мотив? Ведь даже в том деле пятьдесят пятого года мы отыскали мотив, а тут с Виолой… я его не вижу.

– Младшая сестра – вот тебе и мотив, младшая сестра – злыдня. Они могли ею помыкать, мы же знаем об их отношениях между собой в семье только со слов Офелии. А потом ты же сама говорила – Виола влюблена в охранника Киселева, а тот любит ее мать. Злость, ревность…

– Но она же не матери подсыпала яд на празднике.

– Все сходится на ней – знакомство с Лопахиным, данные экспертизы ДНК с конфетных оберток. Одну я поднял на даче, в доме, а вторую она на моих глазах во дворе больницы швырнула мимо урны. И я поднял, эти конфеты в продаже в Электрогорске, и экспертиза выявила наличие на обертке следов ДНК, схожей с образцами ДНК ее сестры Гертруды. Родственная связь. У подростков всегда потные руки, особенно тогда, когда они готовятся убить. Ты же хотела найти отравительницу. Вот мы ее и нашли. А то, что ей всего четырнадцать… да ты видела, что она перед камерой перед Лопахиным вытворяла? Где разврат, там и злоба, коварство. И самое главное – эта самая ипекакуана, рвотное снадобье. Это же антидот, как ты не понимаешь. Она дала яд сестрам, а сама из осторожности приняла антидот!

– Федор Матвеевич, я понимаю, и во многом вы правы. Но все равно…

– Что, что еще тебя не устраивает?!

– Что-то не сходится, я не знаю, но что-то не так.

Темная стена леса вставала по обеим сторонам шоссе. Огни, огни фонарей, слепящие фары встречных машин.

– Если тут свернем, не застрянем на перекрестке у светофора возле Баковки, сэкономим минут десять, – объявил водитель Гущина.

Не застрянем на том самом месте, где майор-педофил умер в своей машине…

– Только тогда придется через промзону, через территорию завода. Мимо старых цехов в районе Сороковки.

Они свернули, проехали несколько километров, миновали атвозаправку и снова свернули. И очутились на заброшенном железнодорожном переезде.

В свете фар справа мелькнули развалины: кирпичные стены, черные провалы огромных окон. Здание, открытое всем ветрам и дождям, лишенное крыши, походило на декорации к фильмам ужасов – ржавые балки выпирали наружу, все заросло крапивой и бурьяном, все обратилось в пыль и прах давным-давно, став прибежищем крыс и бродячих собак, сов и нетопырей.

– Бывший гальванический цех, – сказал Гущин. – Это здесь ты так рвалась побывать? Вот, гляди, что от него осталось. Ничего.

Оперативная машина (они поклясться были готовы, что шофер и не собирался останавливаться тут)… внезапно заглохла.

В открытые окна вплыла ночь и голоса ночи. И все это длилось доли секунды. Потом мотор снова заурчал, словно опомнился, и они рванули с места.

Миновали промзону на большой скорости, въехали в поселок и…

В эту минуту в Электрогорске погас свет.

Впоследствии мэр Журчалов объявил горожанам о досадной аварии на местной подстанции и даже наутро собрал совещание с участием представителей энергокомпании.

Но в эту ночь, как враг, как захватчик, в город вошла темнота.

Ехать на задержание в полной темноте…

– Смотри на дорогу, осторожнее! Черт, и сотовый вырубился. И навигатор!

Ни зги… словно их сбросили в черную бездонную яму…

Особняк за высоким забором, в который они уже приезжали, вырос перед ними как сказочный замок.

Ни огонька в окнах.

Автоматические ворота открыты – нет тока, все настежь.

В темном саду лишь ветер ночной гуляет.

Полковник Гущин поднялся на крыльцо.

– Есть кто дома? Полиция!

Дверь входная открыта.

Так темно там, внутри…

– Фонарь найди в багажнике, – крикнул Гущин Кате.

Та достала фонарь.

– Где опергруппа? Почему сюда не едут, не понимаю, должны быть уже здесь.

Как выяснилось потом, вторая оперативная машина, выехавшая из Главка, в темноте, накрывшей город, свернула не на ту улицу и, проскочив промзону, снова выехала на федеральную трассу – как слепой жук на свет фонарей.

– Эй, есть кто дома? Это полиция!

Они стояли посреди пустого темного холла. Тишина в доме. Гущин, забрав у Кати фонарь, медленно прошел к двери – толкнул ее: длинный коридор.

Почти ощупью они двинулись на кухню.

Пятно света от фонарика ползало по стенам – модные обои, картины.

Зеркало поймало свет и отразило. Кате отчего-то не хотелось смотреть туда, в зеркало, внутрь него в этой темноте.

– На кухне никого, – Гущин медленно продвигался вперед. – Эй, есть кто живой?

Кате казалось, что прошла целая вечность, что они уже никогда не выберутся из этого лабиринта, из этого чужого пустого дома.

– Не пойму, куда они делись? А где Киселев, где сестры? Стой, тут у них гардеробная, а вот здесь дверь в подвал. Я спущусь.

– Федор Матвеевич!

– Стой наверху у двери, видишь, какая тяжелая, железная, может захлопнуться.

Гущин, светя фонарем, начал медленно спускаться по лестнице в подвал.

Пятно света уменьшалось…

Сошло на нет.

Катя очутилась в темноте одна.

Она прижалась спиной к холодной стене, придерживая тяжелую железную дверь.

Вот… вот сейчас… так всегда… там, внизу, в подвале, во тьме что-то караулит и ждет… вот сейчас… оно бросится как молния… хриплый вопль, звуки борьбы, хруст костей…

Спешить на помощь туда, вниз по темной крутой лестнице… но и это не спасет. Железная дверь подвала с лязгом захлопнется. Кто-то устроил в доме хитрую ловушку.

– Федор Матвеевич!

– Тут я, не ори, – пятно света от фонаря возникло и уперлось Кате в лицо, полковник Гущин, тяжело дыша, поднимался. – В подвале никого.

Они снова закружили по дому в лабиринте коридоров и комнат первого этажа. И опять очутились в холле, тут было чуть светлее из-за огромного окна.

– Погоди, ты это видишь? – Гущин подошел к окну. – Вон там, что это?

Тусклый огонек мигнул во тьме – не далеко, но и не близко, где-то в самом конце участка, за разросшимися кустами.

– Там у них сторожка для обслуги, – Гущин помнил расположение строений на участке по прошлым визитам. – Ну-ка, идем туда.

В саду шумел ночной ветер.

Голоса ночи, Катя снова слышала их, они что-то шептали, словно предупреждали.

Впереди мигало уже несколько огоньков.

Сторожка для обслуги – одноэтажный домик с крышей из металлочерепицы. Открытое окно, занавески колышутся, внутри свет свечей и едва слышные звуки ночи… музыка…

Гущин распахнул дверь могучим ударом ноги, светя фонарем.

Катя, держась за ним, за его широкой спиной в первое мгновение увидела лишь оранжевые огоньки – оплывшие свечные огарки на столе, уставленном бутылками, грязной посудой.

Потом из мрака возникла маленькая фигурка. Виола – босая, с распущенными волосами, полуголая, – кружилась, топталась, подняв руки вверх и запрокинув голову. Она словно не заметила их.

Нет, конечно же, заметила, но…

Она была совершенно пьяной.

В комнате витал тяжелый запах перегара.

– Виола, остановись. Ты должна поехать с нами, – Гущин шагнул к ней.

– Никуда она с вами не поедет.

Луч света от фонаря уперся в лицо охранника Павла Киселева. Тот сидел на полу, прислонившись спиной к стене. А теперь медленно поднимался на ноги, будто вырастая на глазах из тьмы.

Страж…

– Она поедет с нами. Я задерживаю ее в связи с подозрением в убийстве Андрея Лопахина, сестры Гертруды и покушении на жизнь Офелии, – Гущин двинулся вперед.

– Еще шаг, и я стреляю.

Луч света от фонаря дернулся, и Катя увидела в руке Павла Киселева пистолет.

Полковник Гущин был безоружен. Ехать на задержание несовершеннолетней, пусть и убийцы, вооруженным – значит, не уважать себя.

Катя замерла, стыдно прятаться за чужой спиной, но, когда вот так в тебя хладнокровно и зло целятся из пистолета, надо еще найти в себе силы, чтобы не потерять окончательно лицо.

– Киселев, опустите пистолет, вы что, с ума сошли?

– Заткнись, – Киселев повел дулом в ее сторону. – Убирайтесь отсюда.

– Мы уедем только с ней. На ней два убийства, два отравления, и ее сестра едва из-за нее не отдала богу душу. Эй ты, хватит валять ваньку! – Гущин резко толкнул Виолу, пытаясь остановить это ее бездумное механическое кружение.

Она словно опомнилась, пронзительно испуганно взвизгнула. И в этот момент Киселев выстрелил. Звук выстрела в тесном помещении оглушил, но никто не пострадал.

– Пашка, это что ж ты против меня с простой травматикой? Против меня?!

– Да я без этого, голыми руками прикончу тебя, старый дурак! Только попробуйте ее тронуть… мою девочку… что я потом ее матери скажу, что я Анне потом скажу, не уберег!

Они сцепились у стола, как два разъяренных медведя. Травматический пистолет упал на пол, Катя отшвырнула его ногой подальше.

– Вы ее не заберете, мать забрали, посадили, а ее я вам не отдам. – Киселев, молодой, бешеный, могучий, лупил полковника Гущина, как грушу в спортзале. – Не сметь к ней прикасаться… что бы она ни сделала… Виолка, девочка, беги!

Но Виола, наконец-то стряхнув с себя алкогольный туман, словно протрезвев, завизжала как дикая кошка и кинулась в самую гущу драки, стараясь выцарапать полковнику Гущину глаза.

Катя схватила с пола травматику и нажала на спусковой крючок – выстрел вверх!

– Прекратите! Остановитесь!

Неизвестно, что бы произошло дальше, но тут в распахнутую настежь дверь, залитые лунным светом, как серебром, ввалились сыщики, ехавшие во второй оперативной машине, заплутавшей во мраке на электрогорских дорогах.

Через мгновение все закончилось. Все это пьяное побоище. Сколько Катя писала в своих очерках о «профессиональных и красивых задержаниях в ходе проведения уголовным розыском операции»! Но случается и некрасиво и непрофессионально, а неловко, нелепо – вот так, как в эту ночь без электричества.

Павла Киселева держали трое, но он все равно рвался, как пес с цепи, изрыгая проклятия. Полковник Гущин тяжело дышал, украдкой держался за сердце, Катя кричала: «У кого есть валидол?»

Виола забилась в угол, свет фонарей слепил ее.

Как я вас всех ненавижу…

Она крикнула это там, в коридоре УВД…

Она была у Лопахина в тот вечер…

У нее не обнаружено следов яда, лишь рвотное средство, антидот…

Она оказывала сопротивление сейчас при задержании...

Все так, но…

Все равно что-то тут не так, что-то не сходится.

– Уберите фонари, – попросила Катя, подошла к сжавшейся в комок девочке. – Виола, послушай меня, пожалуйста. Давай поговорим.

Виола сползла вниз по стене. Кате пришлось тоже опуститься на грязный пол.

– Виола, это очень серьезное дело.

Девочка дышала алкоголем.

– Виола, мы думаем, что это ты отравила сестер и отравила Лопахина, военного, майора, жившего тут, на даче в Баковке. Ты же его знала. Врать бесполезно, мы видели вашу переписку по электронной почте. У вас были с ним отношения, сначала виртуально, а потом…

– Дрянь он, – Виола моргнула как сова. – А что мне делать, хотелось все по-настоящему узнать, попробовать… все по-взрослому… со взрослым. Я ведь умираю, а он не хочет ничего замечать, она околдовала его, только ее одну он и видит, только ее любит.

– О ком ты говоришь? Кто ОНА?

– О матери, она же в тюрьме, у вас. А он… видите, какой он? Только пьет теперь, грозился застрелиться с горя. А я… я так люблю его, – Виола смотрела на Киселева. – Я ему никогда не была нужна. Если ты не нужен, что остается, кроме чертова Интернета. Там, на этих сайтах, сплошные извращенцы.

– Это ты при встрече подменила лекарство Лопахину? Он умер в своей машине.

Виола посмотрела на Катю.

– И сестер? Это ты сделала?

– Я ничего не делала.

– Виола, не лги. Признайся. Вот увидишь, сразу станет легче.

Это веско сказал полковник Гущин. Отдышавшись, он снова взял руководство в свои, еще предательски дрожавшие после драки с могучим противником руки.

– Я никого не убивала!

– Не лги нам! Я все про тебя знаю. Крутила в Интернете с ним. А потом там, на даче, вечером во время вашего свидания подменила ему в его шприце инсулин ядом.

– Да я ничего не делала! Это Филя сказала, что он чертов педофил!

– Офелия? Вы что, были у него там, на даче, вдвоем? – спросила Катя.

– Да, я хотела встретиться… он так настаивал в чате, и я согласилась, а потом в последний момент струсила. И Филя сказала, что пойдет со мной. Он сначала там, на даче, слегка обалдел, а потом даже обрадовался, что мы вдвоем. Музыку включил, мы вина выпили. А затем он в такой раж вошел, возбудился, и… мы сразу оттуда сбежали. И я больше никогда… Павлик, я больше никогда так не стану делать… И тогда с ним тоже ничего не было.

– Где Офелия? – спросила Катя.

– Она там.

– Где там?

– Дома, у себя в комнате. Я хотела с ней поговорить, но она снова заперлась. Сказала, чтобы мы все оставили ее в покое.

Глава 57

РАЗ, ДВА, ТРИ…

Несколько оперативников остались в сторожке караулить задержанных. На Киселева пригрозили надеть наручники, но он затих.

Гущин и Катя побежали через сад к дому.

– Мы же все там обыскали, Федор Матвеевич, там никого.

– Мы не поднимались наверх.

Войти в этот темный пустой мертвый дом снова… Кате почудилось, что открывается не дверь входная, а плита могильного склепа.

С отчаянно колотящимся сердцем в груди она ринулась через холл к лестнице на второй этаж.

– Федор Матвеевич, скорее!

Грузный Гущин тяжело пыхтел, карабкаясь по ступенькам.

Коридор.

Темнота.

Пятно света.

– Офелия! – крикнула Катя.

В мертвом доме не отозвалось даже эхо. Лишь тень мелькнула и пропала в большом зеркале на стене, будто кто-то оттуда из зазеркалья приблизился, прильнул к стеклу с той стороны, словно к киноэкрану, чтобы попытаться различить происходящее.

Как мечутся эти двое в душном узком коридоре, как пятно света от жалкого фонаря шарит по стенам, упираясь в закрытые двери и пустые углы.

Тихо, тихо…

Не надо кричать…

– Офелия! – крикнула Катя.

Тихо, тихо… безмолвие, как петля, захлестнувшая горло, отчаяние, как кляп, забивший рот.

– Офелия!

Гущин распахивал двери комнат. Пустые, нежилые, чисто убранные гостевые спальни. И вот комната с розовыми обоями, с кроватью, застланной розовым атласным покрывалом, с мягким ковром и плюшевым медведем на тумбочке у изголовья.

– Ее тут нет, неужели сбежала?

– Федор Матвеевич, я, конечно, могу ошибаться, но это комната Гертруды, – Катя вышла в коридор, попробовала открыть дверь комнаты напротив.

Заперто.

– Офелия, открой!

Тихо, тихо… что же вы так кричите…

Не шумите, вы ведь все еще там, в просмотровом кинозале, и проектор стрекочет как мертвая цикада, и это всего лишь кино, хроника событий, чужих смертей, чужих страстей, чужой жизни, которую кто-то запечатлел, создал.

Не в назидание, нет.

Разве можно чему-то научиться у смерти?

– Федор Матвеевич, придется дверь ломать!

Полковник Гущин надавил на дверь плечом. Та не поддавалась. Тогда отойдя подальше, примерившись, нацелившись – раз, два, три – с разбега он ударил в дверь всем своим немалым весом, и замок, запертый изнутри, не выдержал.

Большое окно этой девичьей комнаты, где царил хаос и пахло рвотой, распахнуто настежь.

Освещенная луной возле окна, цепляясь рукой за подоконник, фигурка скорчилась на полу – словно зародыш в утробе, подтянув колени к животу.

– Офелия! – Катя бросилась к ней, подхватила ее.

Нет, нет, тихо, тихо… и даже сорок тысяч братьев… и сестер… и вся полиция в мире не может…

Тихо, тихо…

Почерневшее лицо, закушенные от боли губы.

И уже холодная… холодная как лед.

– Яд. Мертва уже несколько часов.

Свет фонаря, который Гущин, держа в руке, направлял на нее, внезапно стал шириться, расти, он был так ярок и ядовит – этот свет, что Кате невольно пришлось закрыть глаза.

Электричество зажглось. Аварию на подстанции ликвидировали.

Полковник Гущин выключил фонарь. Нагнулся и осторожно поднял с пола маленькую ампулу с отломанным концом, понюхал, посмотрел сквозь нее на свет лампы – на дне капля, пригодная для токсикологической экспертизы.

Катя увидела рядом с телом Офелии лист бумаги.

– Она оставила предсмертное письмо.

Потом, позже, подшитый в материалы уголовного дела в качестве решающего вещдока, этот листок бумаги, исписанный девичьим почерком, читали и перечитывали множество раз – розыск, прокуратура, следователь, эксперты-графологи.

Катю поразил сам почерк – сначала ровный и аккуратный, к концу он стал рваным, лихорадочным. Та, что писала письмо, торопилась его закончить, боясь не успеть.

Но она успела. Они все это прочли.

Пишу это, чтобы знали. И я не сумасшедшая, я в здравом уме, но все равно сделала это.

Стало очень темно, и я не пойму, то ли это уже со мной, во мне… эта темнота, то ли глаза мои уже плохо видят.

Когда придут и сломают дверь, я уже умру. Я должна была умереть еще тогда, уйти вместе с ней.

Я любила Геру… я любила ее так сильно. С самого детства она и я были вместе, всегда вместе. Моя сестра, моя единственная любовь, такая красивая. Как солнечный свет, как то утро, которое мы встречали на озере. Моя сестра… Я сначала радовалась ее успехам и гордилась ее красотой. Но чем дальше, тем труднее мне это давалось – делить ее со всеми. После конкурсов красоты столько мужчин хотело ее, хотело быть с ней. Они отнимали ее у меня, мою любовь. Сначала появился один парень, потом второй, третий, четвертый. Два года я терпела это, хотя ревновала. А потом она стала встречаться с сыном тети Розы, что-то он дал ей такое, что она захотела его страстно, влюбилась. Секс? Я ведь даже не смела попросить ее об этом никогда – о сексе, о настоящей любви, что сжигает дотла.

Как я понимаю бабушку и тетю Розу. Они мучились всю жизнь, таились, скрывались, но они любили друг друга, как любят супруги, не подруги. И я любила Геру не как сестра. Я поняла, что, в конце концов, она покинет меня, уйдет, выйдет замуж, нарожает детей. И у нас с ней до самого конца будет намного хуже, чем у бабушки с тетей Розой.

Я не хотела этого, не хочу. Лучше не делить ее ни с кем. Лучше закончить все сейчас, пока молодые. Лучше вместе уйти – вдвоем. Я и она.

Становится все темнее и темнее, пальцы сводит, и начинает тошнить. Начинает тошнить, как тогда… надо торопиться…

Тот яд, что я купила в Москве для нас обеих, я хотела сначала его опробовать. Про таллий пишут разные ужасы – волосы выпадают… Лежать потом лысой в гробу, чтобы все на нас с Герой пялились…

Я хотела сначала на ком-то опробовать яд. Очень ли это больно, не хотелось долго мучиться самой и мучить ее, мою любовь. Но мне было жалко их – всех жалко: никто ведь не виноват из них, что я так сильно любила Герку, что просто не могла отдать ее, отпустить.

А потом подвернулся этот подонок, что вечно караулил Виолу онлайн. Слюнявый дебил-диабетик. Я решила опробовать таллий на нем. Педофила ведь не жалко, земля чище.

Когда он назначил Виоле свидание в реале, я пошла вместе с ней в Баковку к нему на дачу. И пока он старался нас подпоить, чтобы потом поиметь, я нашла у него в куртке шприц, похожий на шариковую ручку.

Педофила не жалко, я даже не переживала. Только все ждала, что произойдет. Но ничего не происходило, даже слухов никаких не было в городе. И я решила, что яд не подействовал.

И тогда я решила опробовать тот, другой яд, который купила здесь через Интернет. Им обездвиживают животных, и он смертелен в большой дозе. Я дала его нашей кошке Китайке.

Я слышала, как она мяукала под домом, хорошо, что я не видела ее агонии. А то бы, наверное, не решилась никогда, испугалась.

Но я не видела кошкиных мучений, только результат. А потом узнала, что и подонок-педофил умер утром в машине по дороге на работу. Я решила, что я готова.

Мы должны были умереть вместе с Гертрудой. Там, за столом, я клала яд во все, что мы с ней ели и пили. Виола крутилась рядом, и я так за нее боялась – а вдруг она схватит со стола то пирожное или яблочную меренгу. Она такая обжора, лакомка. Но она должна была жить. У нее ведь вся жизнь впереди, не то что у нас. Как же пригодилась мне там за столом ипекакуана, как хорошо, что я ее догадалась купить. Рвотное – оно чистит, избавляет от яда, и если бы сестра даже случайно съела то, что предназначалось не ей, то все бы вышло наружу.

Но вот сейчас я вру, а надо ведь быть честной. Я боялась тогда, я очень тогда боялась, и поэтому, наверное, я только делала вид, что ем и пью то, что отравила. Я сама виновата, что не умерла вместе с ней, там, сразу. Я получила небольшую дозу из-за своей же трусости.

Я поняла это в больнице. Герка ушла туда навсегда, а меня вытащили, меня спасли.

И вот все эти дни я словно мертвая. О моя любовь…

Мы всегда, всегда были вместе, а теперь я одна.

Герки больше нет, мама в тюрьме, и я уже ее не увижу. Бабушка уехала, бросила нас и правильно сделала.

Есть вещи, которые понимаешь, только если переживаешь это сама. Бабушка с тетей Розой как я со свой любимой сестрой.

В этот раз я приняла всю ампулу. Тело уже почти онемело, пальцы не слушаются.

Уже совсем темно. Сейчас будет больно, но это надо перетерпеть. Сейчас все кончится. Я знаю – моя Герка ждет меня там. И папа. Только он нам не нужен.

В комнате работали эксперты-криминалисты, потом появились санитары «Скорой». Труп запаковали в черный пластиковый мешок и на носилках спустили по лестнице вниз, погрузили на каталку.

Катя отдала письмо Офелии экспертам, они изъяли также ноутбук и планшетный компьютер.

Полковник Гущин вместе с оперативниками делал осмотр, сыщики перетряхивали встроенный в стену шкаф-купе.

Вытащили кожаный корсет с широким поясом. В тот вечер на празднике Офелия выбрала наряд в стиле панк. И все свидетели отметили, как нелепо оделась эта странная хромая девушка.

Гущин вывернул широкий пояс – внутри маленькие кармашки. Так удобно что-то спрятать, пронести с собой незаметно. В одном из кармашков лежал контейнер-«столбик», самый обычный, из-под нитроглицерина.

Эксперт-криминалист открыл его: внутри бурый порошок.

– Кажется, мы нашли рвотный корень, антидот, – сказал он и присоединил находку к ампуле с каплей яда внутри.