Текст книги "Валькирия в черном"

Глава 39
КОНФИДЕНЦИАЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ

Во второй половине дня точно по мановению волшебной палочки распахнулся агентурный «сезам».

Обеденный перерыв Катя провела в местной кофейне, пытаясь осмыслить все, что услышала в больнице. Тупой иррациональный страх перед местной едой, как она ни уговаривала себя, не проходил.

Она сидела перед тарелкой с пиццей «маргаритой» и буквально заставляла себя: негде готовить самой, да и некогда. Тот домашний бзик – только бзик, поди нервы полечи, дорогуша. Но аппетит отсутствовал напрочь. Кате казалось, что вместо румяного хрустящего теста жует картон, а вместо расплавленного сыра и помидоров – клей.

Если бы обедала вместе с Гущиным или с кем-то из оперативников, экспертов, глядя на то, как они наяривают – жуют, может, оно бы и ничего, отпустило.

Но опергруппа плотно работала в этот день сразу по двум направлениям – фармацевтической фабрике и вела переговоры с местными «информаторами». Так что в кофейне и в «Макдоналдсе» заседать было некому.

Гущин кратко явил себя в Электрогорском УВД, затем сел в машину и снова куда-то отчалил.

А ближе к вечеру словно плотину прорвало, хлынул поток информации от местных.

В Электрогорске конфиденты предпочитали не встречаться лично с кураторами из розыска – оно и понятно, городок с пятачок. А звонили по мобильным.

Звонки и все переговоры записывались на пленку, а затем тщательно анализировались.

Катя сидела в уголке в кабинете местного розыска и слушала записи и комментарий сыщиков. Несмотря на то, что конфидентам четко поставили задачу о том, какого содержания сведения нужны, но, как обычно в таких случаях, всплывала масса посторонних сплетен. Все, что угодно, – от веских догадок о том, кто из «братвы» приложил руку к ограблению склада садовой техники, до сведений, где именно в настоящую минуту находится угнанная со стоянки бетономешалка.

Из всего этого мутного потока усталая Катя выделила лишь пару сообщений.

– Зря на фабрике такой шмон навели… Ни к чему это, по бумагам там все чисто, вся отчетность – комар носа не подточит, мне ли не знать, – мужской голос звучал этакой скороговоркой с пришепетыванием. – Гидрохлорид эторфина в списке, но заказов на поставку препарата у нас в последнее время мало. Еще прошлогодняя партия на складе пылится, заявку сняли в последний момент. Отчетность о наличии можете проверять, а можете и не проверять, там вся сойдется тютелька в тютельку, мне ли не знать. Мимо меня на подпись носят каждую неделю. Только это ничего не значит. Нейролептики, в том числе и М 99, с фабрики как раньше уходили налево, так и сейчас уходят. Это ж рынок. Что нельзя продать легально, продают по-иному. Нет, нет, уверяю вас, концов не найдете – все идет только через Интернет, через подставных лиц. Думаете всю цепочку вытянуть – очень сомневаюсь. Отсюда, с фабрики, не выйдет, надо с покупателей начинать. Хорошо, если что узнаю дополнительно, позвоню. Насчет двух других препаратов… Их тоже можно приобрести через Интернет. Если, конечно, такой целью задаться.

На другой пленке – женский голос, сухой и деловитый:

– Я прежде всего хочу, чтобы со мной расплатились за прошлый раз. Потому что имею что сказать сейчас. Нет, нет, обычный способ – никаких расписок, деньги должны перечислить на мою карту. Сначала по тому, что вас интересовало в первую очередь – этот самый таллий. Это вещество использовалось на заводе при производстве плат с амальгамой и золотым напылением. Но той технологии уже много лет. Если что и осталось на складах, давно сбыли с рук. Можно ли приобрести ядовитые препараты в городе? А где, в каком городе этого сейчас нельзя сделать? Нет, конкретно я ничего не знаю, не хочу вводить вас в заблуждение. Но не забывайте, мы во многом «химический» город – фабрика и завод это что-то да значит. Но я звоню не по этому поводу, у меня информация совсем другого рода.

На пленке слышался уличный шум, потом загрохотало. Катя поняла: агент-женщина звонит с улицы. Возможно, сидит на скамейке в городском сквере или скрывается от глаз на задворках магазина, а мимо, мимо, мимо мчится, звеня и сияя стеклами, электрогорский трамвай.

– Сына Розы Пархоменко видели в тот вечер. Естественно, я говорю про Михаила, младшего, который оркестр держит, а не про покойника. А то подумаете еще, что я совсем чокнулась, мертвецы мне мерещатся. Его машину видели на дороге, он ехал к ресторану «Речной». Более того, его видели потом уже без машины у переправы. Источник я не могу пока назвать, хотелось бы сохранить в тайне. Но если очень понадобится и если хорошо заплатите… Да, источник надежный, очень надежный. Кроме того, их двое – ну понимаете: она, то есть источник, и ее любовник… да, именно поэтому имена пока разглашать не могу. Они видели Михаила Пархоменко своими собственными глазами, и нет причин им не верить.

Катя вежливо попросила электрогорских оперативников «прокрутить» эту запись вторично.

Ага, кажется, этого момента все ждал полковник Гущин, медля с визитом в семейство убитого на Кипре бизнесмена.

– Вас начальник УВД к себе вызывает.

– Меня?

Катя несказанно удивилась. В дверь кабинета розыска заглянул помощник дежурного.

Как-то из головы совсем вылетело, что у электрогорской полиции имеется шеф! С одним начальником бывшим, теперешним мэром Журчаловым, они познакомились, но ведь и сейчас кабинет начальника не пустует. Она так на полковнике Гущине зациклилась, что…

Раз зовут, надо идти.

В просторной приемной, как обычно, хорошенькая кокетливая секретарша.

– Заходите.

Катя открыла обитую кожей дверь. За столом под гербом шеф электрогорской полиции – не старый и не молодой, явно из «новой полицейской волны» – гораздо больше похожий на офисного клерка, чем на бывалого мента.

– Добрый вечер, садитесь. Нам тут Федор Матвеевич официальный запрос сделал и попросил довести эти сведения до вас, в случае его отсутствия. Он сейчас в прокуратуре, там скандал с фармацевтической фабрикой набирает обороты. Они обратились в прокуратуру с заявлением о том, что необоснованные проверки срывают производственный процесс. Но мы с этим разберемся. Честно говоря, этих фармацевтов давно проверить не мешало. И хорошо, что это инициатива Главка.

«Конечно, хорошо, – подумала Катя. – Тебе ж тут в городе потом еще жить с ними».

– Это все в связи с убийствами, – сказала она вслух.

– Да, в связи с отравлениями, – переиначил на свой электрогорский лад шеф полиции. – Но запрос полковника связан с другим. Так вот, как он меня и просил, довожу до вашего сведения – а вы, как я понял, официально представляете тут у нас главковскую пресс-службу, что никаких инцидентов, связанных с массовыми беспорядками и самосудом, в нашем городе в 1955–1956 годах не было.

Катя подумала, что ослышалась, – о чем это он?! Но через секунду…

– Архив нашего управления не хранит никаких документов о массовых беспорядках и так называемом убийстве местными жителями обвиняемой Любови Зыковой. Никакого самосуда в бывшем цеху гальваники, – шеф полиции смотрел на Катю. – Все это неправда.

– Но я слышала, в городе все говорят…

– Выдумки, городские легенды. Поверьте, я не только на архив опираюсь, мой отец прослужил тут в отделе тридцать пять лет. Сначала в кадрах, потом в штабе. Службу начал в 1954 году. Так что я знаю с его слов, поверьте, я когда сам пришел в милицию, тоже этим вопросом интересовался. Я не понимаю лишь, почему это старое дело всплыло сейчас и отчего им интересуется Главк в лице Гущина и наша пресс-служба… Ну да ладно, вам виднее. Только вы должны понять – отравительницу… эту Любку-ведьму, то есть обвиняемую Зыкову, после задержания сразу увезли в Москву. И ее никогда не привозили к нам в Электрогорск ни на какие следственные мероприятия.

– Но на здешнем кладбище…

– Это все миф. Это даже не могила. Там нет останков. Сами подумайте, если ее сожгли в цеху гальваники, какие останки, что хоронить?

– Но, значит, все-таки сожгли?

– Нет. Я спрашивал у отца. А он тоже наводил справки. Они тут все пытались узнать – через министерство. Так вот, Зыкову расстреляли в 1956 году. Причем приговор ей вынес не гражданский суд, а военный трибунал.

– Знаете, я тут у вас окончательно запуталась, – призналась Катя.

Глава 40
НОЧЬ ОПУСКАЕТСЯ НА ГОРОД

Ночью все кошки серы, даже те, что черны душой.

И когда ночь опускается вот так на город, на пустые заводские корпуса, словно влажное одеяло, возникает чувство вероятности близкого конца.

Но конец еще далеко, и такие события еще впереди…

Но кто знает об этом? Только не Катя. В своем тесном неуютном номере электрогорской гостиницы она, сидя в постели, смотрит на своем походном ноутбуке скачанный фильм «Типа крутые легавые». Фильм замечательный и смешной, только вот она плохо следит за действием – что там происходит.

А что происходит здесь?

Тихи и темны заводские корпуса. Завод давно мертв. Тихи и темны корпуса фармацевтической фабрики, где только к концу вечерней смены закончилась первая волна проверок УБЭП и госнаркоконтроля. Тихи и безлюдны склады. Но возле ворот фармацевтической фабрики дежурит полицейская патрульная машина. Дозор тут оставили на всякий случай – ведь завтра проверки возобновятся.

А в это время на другом конце города возле неприметных строений за высоким бетонным забором, упираясь друг в друга капотами, стоят «Газель» и микроавтобус «Фольксваген». Водитель «Газели» достает из кузова несколько коробок, приехавшие на микроавтобусе люди тут же суетливо вскрывают коробки и раскладывают содержимое в кейсы, спортивные сумки и рюкзаки. Все это завтра утром под самым носом у полицейского патруля до появления на фармацевтической фабрике проверки планируется пронести через проходную «на себе» и вернуть на склад.

Полковник Гущин у себя в номере в наполненной паром ванной яростно растирается после душа махровым полотенцем. Он только что поговорил по телефону с женой, с которой после неких событий (в ходе которых он получил пулю в сердце, прикрытое бронежилетом, и наконец-то признал существование своей второй семьи на стороне и взрослого сына)… не то чтобы поругался, а находится в состоянии затяжной мелодрамы из серии «кому уже за полтинник».

Роза Петровна Пархоменко в этот час тоже у себя в ванной – сидит по грудь в мыльной воде, а ее невестка Наталья – босиком, в трусах и мокрой футболке – осторожно водит по ее оплывшей жиром спине мочалкой. В этом богатом доме есть и домработница, и приходящая горничная, но Роза Пархоменко, которой из-за веса уже становится трудно мыться самой, предпочитает, чтобы ее обихаживала Наталья.

В городской больнице давно уже отбой. Но девушки Офелия и Виола не спят. Офелия пялится в свой планшет, а Виола играет на кровати с Павлом Киселевым в морской бой. Девушек скоро должны выписать, но пока охранник ночует тут же в палате – в узком предбаннике у душевой стоит раскладушка. Павел спит на ней, загораживая собой вход в палату, как верный пес на пороге.

Но сейчас он играет и намеренно поддается Виоле, потому что ему нравится ей поддаваться. За окном начинается дождь. Павел встает и хочет закрыть окно, чтобы их всех не продуло. Но Офелия просит: оставь. И вот уже дождь шумит и бьет по подоконнику. В затхлой больничной палате веет свежестью.

Михаил… Мишель Пархоменко, вернувшийся этим вечером из Москвы, сидит в пивбаре на Заводском проспекте. Когда-то в этом помещении на первом этаже располагался магазин «Соки-воды», так что широкие стеклянные витрины, совсем не подходящие для пивной, остались в неприкосновенности. Дождь струится по стеклам, и все в этом водопаде кажется размытым, зыбким, словно ненатуральным – дома, припаркованные машины, вывески, фонари. Возможно, в эту самую минуту, потягивая пиво, Мишель Пархоменко вспоминает тот, другой паб в Москве на Петровке, где они сидели со старшим братом. А может, он просто устал и теперь отдыхает: дорога из Москвы в Электрогорск через пробки – ад кромешный. И он совсем не торопится домой к матери и вдове брата.

Внезапно что-то привлекает его внимание – там, за окном, под дождем. Женщина, что стоит у самой витрины и смотрит, смотрит на него неотрывно. Мишель Пархоменко сжимает в руке бокал ледяного пива. Какое сходство… но нет, нет, нет, этого не может быть…

Это ведь не ОНА…

И не та, другая…

На долю секунды он еще не уверен, а потом он узнает ее. Это Анна Архипова, но нет, нет, нет, и этого быть тоже не может. Что она делает одна на улице под дождем в столь поздний час?

Светя огнями, сквозь дождь приближается пустой трамвай, и женщина отшатывается от витрины. Она исчезает из поля зрения мгновенно, точно фантом. Мишель встает и подходит вплотную к стеклу витрины, пытаясь разглядеть что там. Ему кажется… вот сейчас… если она бросилась под трамвай на рельсы… Вот сейчас все начнется – вопль боли, крик ужаса, скрежет тормозов…

Но все тихо. Трамвай закрывает двери и спокойно трогается с места. Мишель Пархоменко хочет выйти из бара посмотреть, куда же она делась, эта сумасшедшая баба, ЕЕ мать… Но нечто гораздо более властное и сильное удерживает его, заставляет вернуться за столик, лихорадочно искать – на чем записать. А ничего нет, кроме салфеток, и он хватает их и начинает записывать то, что у него в голове, то, что родилось вот сейчас из этого краткого мига – удивления, потрясения, страха. Сплав эмоций… Он записывает ноты, кое-как наспех разлиновав салфетку.

Это музыка. Он сочиняет свою музыку. Он сочиняет свою музыку – вот так.

А на старом кладбище в эту ночь собираются подростки-готы. Дождь, но они привыкли терпеть лишения.

Молчаливой стайкой проходят они по аллее, ненадолго останавливаются у могил, тех самых… про которые помнит весь Электрогорск. Некоторые стоят обнявшись, образуя пары. Потом они идут дальше, забираясь в самую глубь.

У безымянной могилы с новогодней звездой, насаженной на кол, где никто не похоронен, они снова останавливаются. Окружают ее. Дождь мочит их спины и головы, и некоторые раскрывают зонты.

Зонты похожи на шляпки черных ядовитых грибов.

Где-то далеко на железнодорожной станции свистят электровозы.

Под дождем мокро и неуютно, и подростки-готы поворачивают назад, скользят мимо могил, как бесшумные тени.

Они давно уже усвоили: в развалинах гальванического цеха точно такая же аура, как и на кладбище – темная, со зловещинкой. Но там, по крайней мере, кое-где еще сохранилась крыша. Там с бо€льшим комфортом можно выпить пива, поделиться дозой, а потом до самого утра кайфовать, тусоваться, пугая друг друга байками про «отравительницу», выдумывая все новые, новые, новые небылицы.

Глава 41
РЕПЕТИЦИЯ

– Сегодня суббота, а выходные тут семейные дни. Что ж, значит, пора допросить семью.

Полковник Гущин объявил это утром, когда часть оперативно-следственной группы, не занятая в рейде на фармацевтической фабрике, собралась в выделенном ему кабинете в Электрогорском УВД.

Объявил он это после рапорта оперуполномоченного, «отрабатывавшего» Наталью Пархоменко – вдову банкира. Сыщик нарыл два интересных факта: во-первых, покойный майор Лопахин, уроженец Электрогорска, и вдова оказались одноклассниками.

– Какая школа? – сразу спросила Катя.

– Пятая, – ответил оперативник. – Более того, по имеющейся у меня информации, они недолго встречались после школы, когда Лопахин приезжал к родителям из военного училища в отпуск.

– Что там у него с загранпаспортом, выяснили? Куда он путешествовал в последние два года? – спросил Гущин у другого оперативника.

– Я запросил миграционную службу, ОВИР. Дело в том, что за этот год свой отпуск он так и не успел отгулять, а вот в прошлом и позапрошлом году за границу выезжал.

– Куда?

– Прошлый год – Черногория, а позапрошлый – Мальта.

– Мальта?

– Так точно, с Мальты ходит однодневный круиз на Кипр.

– А что с датами?

– С датами как раз не все гладко. Получается, что он вылетел на Мальту из Москвы, а на Кипре Пархоменко убили уже на следующие сутки. Времени мало, ограниченный срок – едва прилетел, уже надо на корабль, да к тому же тайком от турагентства.

– Если все только не организовали и не подготовили заранее – могли катер нанять, чтобы быстро отправить его туда, в Ларнаку, где вилла Пархоменко. Одно меня смущает, – Гущин вздохнул, – Лопахин ведь не в спецназе служил и не в морской пехоте, всю жизнь за пультом сидел, за компьютерами, шифры какие-то там и коды кумекал. Тянет он у нас на наемника-убийцу, этот диабетик?

– У меня тоже новости из ОВИРа, – продолжил сыщик, «отрабатывавший» Наталью Пархоменко. Он насупился, оттого что его не дослушали, прервали. – Так вот, Наталья полгода провела в Индии. Тут ведь возникал вопрос насчет путешествий в Азию, в связи с этой самой ипекакуаной в виде порошка. Она прожила в Индии довольно долго. А я в Интернете смотрел – Индия как раз в ареале произрастания и изготовления этого самого яда.

– Это не яд, рвотное снадобье, – Гущин хмыкнул. – А вот сам расклад любопытный, я сейчас только над этим задумался. В трех случаях, с Лопахиным, Гертрудой и Офелией Архиповыми, использован яд. И только Виола получает лошадиную дозу этого самого рвотного.

– Может, убийца просто ее пожалел? – сказал оперативник.

– Если пожалел, то зачем вообще что-то давать?

– А если она съела или выпила что-то такое, что и ее сестры? Что, если убийца там, в суматохе, что-то перепутал, не уследил, подумал, что и она тоже отравлена, и подсыпал ей это средство, чтобы очистить организм?

– У нее в анализах никаких следов других веществ нет, – возразил Гущин. – Но версия любопытная… убийца, говоришь, мог этого и не знать, мог что-то в суматохе у столов банкетных перепутать… не уследил, решил дать ей рвотное, подстраховаться. Так что же получается – жизнь девочки убийце небезразлична?

– А может, это просто такой прием использован – отвлечь внимание.

Катя слушала все это молча. После оперативки она так и осталась сидеть в уголке с ноутбуком на коленях, куда заносила в «заметки» все, что говорили и обсуждали.

– По фабрике фармацевтической пока ничего стоящего, все только на Интернет кивают, как будто мы и так не знаем, что весь сбыт там, – Гущин покачал головой. – А у них, у фармацевтов, рыло в пуху, вчера в прокуратуре такой хай с жалобой подняли на наши проверки.

– Федор Матвеевич, раз суббота тут день семейный, поедете Пархоменко допрашивать? – Катя закрыла ноутбук.

– Мы должны что-то делать, а топчемся на месте, хотя и бурную деятельность развиваем. Предчувствие у меня нехорошее с этой их семейной вендеттой.

– Значит, начнете с Натальи?

– Нет, эти бабы меня уже достали. Сегодня оркестр репетирует в Доме культуры. Побеседуем сначала с его дирижером. К тому же есть о чем: сведения, что Михаил Пархоменко крутил любовь с Гертрудой, ты из первых рук добыла – от ее сестренки.

В заводском Доме культуры в просторном вестибюле пахло ремонтом и краской.

С яркого августовского солнца, едва войдя, попадаешь сразу в прохладу пустоты. И окунаешься в звук.

Электрогорский оркестр на своей последней репетиции, как потом уже позже… после всего вспоминала Катя, играл дружно и сплоченно.

Вдохновенно играл.

Соло виолончели…

Открыв боковую дверь в зал, Катя увидела оркестр очень близко. А ближе всех – пожилой виолончелист в третьем ряду струнных.

– Виолончель, темп! Отстаете! Не сметь мне халтурить! Тут надо либо на полную – либо никак!

Он зря разорялся, этот дирижер – высокий, немного нескладный, растрепанный, одетый так, как никто не одевался в пролетарском Электрогорске, – в рубашке с лондонской Бонд-стрит, с платиновыми запонками и в моднейшем галстуке.

Он зря разорялся, оркестр на своей последней репетиции показывал класс.

– Чешете зрителям яйца, ублажаете, а должны потрясать! Темп, мать вашу! Ну, дорогие мои, это же я… вот я весь перед вами… это же моя музыка, первое исполнение симфонии… Я хочу, чтобы вы играли то, что я написал! Темп, темп, темп!

Ритм сломался и рассыпался…

– Почему на репетиции посторонние? Кто вас пустил?

Михаил Пархоменко обернулся к дверям.

Оркестр еще продолжал играть, но каждую партию – скрипок, виолончели, духовых, ударных – вразнобой.

Полковник Гущин шел по проходу между кресел. Не сразу, но Пархоменко его узнал. Они встречались прежде, подумала Катя. Ну да, ну да, конечно…

– Вы ко мне?

– К вам, Михаил, пора нам поговорить.

– Но у меня репетиция.

– Прервитесь.

– А с какой стати мой оркестр должен прекращать репетицию? У нас выступление на носу, мы готовим новую вещь. Мою вещь.

– А с такой стати, что я снова по вашу душу, как видите, – полковник Гущин повернулся к притихшему оркестру и объявил зычно: – Извините, но на сегодня это все. Я здесь, чтобы допросить вашего работодателя в связи с убийством Гертруды Архиповой.

– Я не работодатель.

– Но это же ваш частный оркестр. И орете вы на них, как на крепостных.

Музыканты начали собираться.

– Это такой стиль общения, тут никто ни на кого не обижается.

– Да? Они вам, хозяину, тоже в ответ кричат – мать твою, маши чаще своей палкой дирижерской?

– Что вам угодно?

– Для начала сядем, вы человек еще молодой, а я пожилой, – полковник Гущин сел в кресло в первом ряду.

Катя устроилась рядом. Михаил Пархоменко остался стоять.

– Нет смысла ходить вокруг да около, сестра Гертруды нам все рассказала. – Гущин говорил с младшим братом покойного банкира так, словно расстались они вчера, а ведь с момента их последней встречи (после событий на кипрской вилле) минуло немало времени. – И опираясь на эти показания, я могу задержать вас прямо сейчас в качестве подозреваемого в убийстве Гертруды Архиповой.

– Что за бред?

– Но мотив-то веский, мотив налицо. Состояли вы с девушкой в близких отношениях, а потом вам дали от ворот поворот.

– Это вам ее сестра разболтала? – Михаил наконец-то сел. – Нам ведь с ней казалось, что мы все держим в строгой тайне – я от своих домашних, она от матери и бабки, но от этой мелюзги, от сестриц ее, видно, ничто не скроешь. Ладно, не отрицаю, у меня был с ней роман. Даже нет, это банально сказано. Я ее любил. Эта девушка, она как цветок, как прекрасная роза. Я бы женился на ней.

– Видимо, она эти ваши планы не разделяла. Она бросила вас.

– Она бы все равно ко мне вернулась. Потом.

– Или это вы захотели вернуть ее вот таким способом. Чтобы уже никогда ничьей не была.

– Послушайте, на юбилее отравили не только Гертруду, но и ее сестер, и тетю Адель. Для чего мне столько смертей?

О том, что старуха Архипова не отравлена, а лишь заработала сердечный приступ, он, кажется, не знает. Или делает вид, чтобы нас запутать. Но как он ее называет… тетя Адель… Так просто, по-домашнему, а ведь между ними стоят убийства.

Катя следила за допросом, но решила не вмешиваться, лишь отмечать для себя вот такие странности.

– Кто вас разберет на этой вашей семейной войне, – вздохнул притворно полковник Гущин. – Одно другое тянет. Я вообще удивлен, как у вас что-то могло возникнуть с этой девушкой. Как она вас в постели не зарезала за своего убитого отца.

– С этого и начались наши с ней отношения.

– С того, что она пыталась вас зарезать?

– Нет. С того, что я попытался донести до нее правду об убийстве Бориса.

– А вы знаете правду?

– Думаю, да.

Михаил Пархоменко сказал это очень просто, как само собой разумеющееся.

– Да ну, вот новость, – усмехнулся Гущин. – Сколько раз вас допрашивали? Сколько раз лично я беседовал с вами? И все пустышку мы тянули на этих допросах. «Не знаю, не видел, не помню, брат мне ничего не говорил» – это же ваши слова. Все эти годы вы повторяли одно и то же, и вдруг нате вам. Правда. С чего это вам в откровенность сейчас со мной пускаться?

– С того, что моей девочки больше нет. Все, что составляло радость моей жизни, ее смысл, все потеряно.

– Три месяца отношений, и уже смысл всей жизни?

– Она росла на моих глазах. Я всегда ее любил. Думал – вот она, моя невеста.

Михаил Пархоменко скрестил на впалой груди худые руки.

– И что это за правда? За брата своего Александра, покойного, покаялись, что ли, перед ней и простили ее семье его смерть?

– Вот-вот, с этого все и началось. С очевидных вещей, тогда, три года назад, когда застрелили Бориса на проспекте Мира. А за год до этого между ним и моим братом началась та свара из-за денег и собственности, когда рухнула их дружба. А ведь они были не только компаньоны, но и друзья детства, друзья со школы, об этом вы знаете?

– Об этом я как раз знаю. Но когда почти миллиард на кону, как вышло в их случае, о какой дружбе речь?

– Вот-вот, вы во все это сразу поверили, вы убедили себя – вы, полиция. Ну как же, все свидетели наперебой твердили: кто мог заказать Бориса, конечно, мой брат Саша, такие деньги… такие суды-арбитражи, такой дележ…

– Вся эта их судебно-финансовая история в трех томах уголовного дела.

– Да, наверное, вы много накопали, и конфликт между моим братом и Борисом сумели доказать, как веский мотив. Но вы не учли одного, того, что знаю я.

– И что же вы знаете?

– Мой брат не убивал Бориса Архипова.

– Ну, естественно, его и близко к проспекту Мира в тот день не было, мы его алиби под микроскопом изучали, – Гущин хмыкнул. – Полный ажур. На это есть такая вещь, как заказ.

– Мой брат не заказывал того убийства. Послушайте меня, – Михаил Пархоменко повысил голос, – вы вломились сюда, сорвали мне репетицию, так слушайте, что я скажу. Это самое я пытался донести и до моей девочки, до Гертруды. Мой брат не заказывал убийства ее отца. Я это знаю, спросите, откуда? Потому что я его брат. Он этого не делал.

– Ну что же, это не ново, ваша семья всегда все отрицала. Как равно и семья Архиповых после убийства вашего брата на Кипре. Ведь это они заказали вашего брата из мести.

– Мы сейчас говорим не об убийстве моего брата, а об убийстве отца Гертруды.

– А я пришел говорить с вами именно об убийстве Гертруды и покушении на убийство ее несовершеннолетних сестер. Тронуться умом можно с вами, со всей этой вашей кровавой кашей.

– Нет, вы пришли говорить со мной о наших отношениях, о нашем романе, о любви. Вам хочется понять, вы же умный человек, полковник, как могло так получиться, что мы оказались вместе – я и она, после всего, – Михаил Пархоменко смотрел на Гущина. – И я расскажу вам, как это у нас получилось. Дело в том, что она поверила мне, моей версии убийства ее отца. Той версии, которую мы обсуждали не раз с братом до его смерти. Той версии, которую вы просто смахнули со счетов.

– И что же это за версия?

– Считается, что это именно мой брат послал киллера в Москву убить Архипова. Но я пытался доказать Гертруде, что есть и другая версия. Потому что я знаю, что мой брат не заказывал убийства. И сам, сам пытался понять, кто же убрал Архипова.

– И кого же вы предложили Гертруде в качестве убийцы?

– Их охранника Павла Киселева. Это сделал он.

– Он был там, на месте, серьезно ранен.

– Куда, куда он был ранен? В этом-то все и дело!

– Пуля задела легкое, он едва там кровью не захлебнулся.

– Он стрелял сам в себя, стрелял себе в бок, это ж явный самострел! Разве это вас не насторожило сразу? Босс убит, а охранник только ранен, охранник, который мог опознать киллера, мог назвать его приметы, и не сделал ни того, ни другого.

– Все он называл – и приметы, и подробности, как все происходило.

– Только по приметам тем вот уже три года никто не пойман, хотя вы, учитывая вашу упертость насчет версии о том, что это мой брат был заказчиком, землю рыли. А подробности те все вымышлены. Павел Киселев застрелил Архипова, потом для отвода глаз стрелял в себя – в бок ведь, это просто рука дрогнула, оттого и легкое пострадало, не так это просто выстрелить в себя там, в спешке, в том дворе.

– Вы и в том дворе на проспекте Мира побывали?

– Да, ездил туда специально, все смотрел, уже потом… ну когда брата не стало. Двор выбран умно – проходной, вроде полная иллюзия создается, что убийца может легко скрыться через подворотни, мимо гаражей. Только никто никуда не скрывался. Охранник просто оставил вас в дураках.

– В Архипова и в самого Киселева стреляли не из пистолета Киселева, у него там при себе была только травматика.

– Ну естественно, а вы коллекторы проверили, колодцы, там же колодцев полно, что ему, такому бугаю, сдвинуть крышку и выбросить пистолет уже после?

– После того, как он кровью харкал, раненный?

– Вы же сами тогда брату говорили, что охранника нашли не у машины Архипова, а на середине двора.

– Правильно, потому что он гнался за убийцей.

– У него был не менее веский мотив для убийства.

– И какой же?

– Он влюблен в Анну. Давно. С ума по ней сходит. И тогда и сейчас он ревнует ее ко всему миру. Тогда бешено ревновал к мужу, своему боссу. А теперь к дочерям.

– Послушали бы вы сейчас себя, милейший, какой вы бред несете. А ведь интеллигентный человек, музыкант, в консерватории вон учились.

– Самое для меня было важное, что меня слушала она, моя девочка, моя любовь. И она поверила мне. Сразу мне поверила.

– Гертруда сразу поверила вашим словам о том, что ее отца убил Киселев? – Катя не выдержала. Не могла уже больше этого выдержать… этого вот допроса… этого вот тона, когда один взвинчивал и взвинчивал себя, почти уже впадая в истерику, а другой словно подзуживал – хмыкал, кривил губы. О мужчины! Да почему же, отчего же вы порой начинаете вот так выделываться, выкаблучиваться друг перед другом, оставаясь совершенно глухи, когда речь идет о таких сложных вещах!

– Да, она сразу поверила мне.

– Как такое возможно, если все эти три года ей твердили, что это ваш брат – убийца?

– Она же внутри семьи, видит их каждый день – мать, Киселева Пашку… видит их вдвоем.

– Вдова и охранник не состоят в близких отношениях, – сказал Гущин.

– С этим я не спорю. Ей так удобнее, так она держит его в полной своей власти. Раб и госпожа, это даже не секс, это похлеще кокаина кайф. Может, она и догадывается, только гонит прочь такие мысли. Она ведь все сделала для лечения Киселева. И он до сих пор в их семье, он там уже свой. Гертруда была умная девушка, и потом, повторяю, она варилась в том их домашнем котле. Страсть, которую Киселев питает к своей хозяйке, уже невозможно скрыть. Я допускаю мысль о том, что Гертруда попыталась сама разобраться со всем этим. Без меня. Не знаю, что там вышло на этом празднике между нею и Киселевым. Возможно, она сказала ему, что знает правду об убийстве отца. Может, даже это она сама достала яд, чтобы отравить его там, на банкете. Но он заставил ее саму выпить тот отравленный кубок… Я не знаю, я с ума сходил от беспокойства в тот вечер, поэтому и помчался к ресторану. Хотел явиться туда, несмотря ни на что, предупредить ее, чтобы она не делала глупостей, что охранник может быть опасен.

Вот так очень умело, очень умно он опередил нас, выбил у Гущина последний козырь – показания агента о том, что его видели в тот вечер у ресторана и у переправы через речку… Гущин даже не успел это озвучить… Проиграл ему…