Читать книгу "Колючая изгородь: повести и Карабахские были"

Возвратили хозяевам радиоприемники. Из окон льются голоса Шовкат Алекперовой, Хана Шушинского, Рашида Бейбутова…

Да, многое изменилось, но хлебные карточки как были, так пока и остались. В воскресенье на базаре не протолкнешься. А бардинский базар – единственный, «мирового значения». Кто-то продавал солдатские шмотки, кто-то их покупал, кто-то взвинчивал цены, кто-то их сбивал, в одном углу купил задешево, в другом перепродал втридорога. Одним словом, описать, что творилось на базаре, нелегкое дело даже для того, кто толкался на нем не раз и не два. В общем, бардинский базар – одно из чудес света. И кто кого обманывал, было непонятно. Закон – базар!

Война кончилась, и, я думал, земля отдохнет, деревья, поля, коровы, быки отдохнут. И люди отдохнут, сядут на камушки под забором и обогреются на весеннем солнышке. Это я так думал детским своим разумением. Но все оказалось совсем не так.

Фашисты разрушили тысячи городов, сел, деревень… Потребовалось много рабочих. И рабочих этих надо было кормить. И опять земля оборачивается плугом, с полей доносятся тысячи голосов, коровы дают молоко, приносят телят… Словом, по-прежнему идет работа, работа, работа. Только нас, ребят, уже не трогают. Говорят: «Хватит! Сколько могли, столько помогли… А сейчас вы должны учиться, и еще как! Будущее за вами!»

Когда я слышал это, мне становилось смешно. Как это будущее зависит от нас? От нас, ребят?

Словом, ходим в школу, учимся, и наши учителя все делают, чтобы мы учились хорошо!

Я учился неплохо. Только прихрамывал по алгебре, геометрии, химии, они почему-то мне не давались, сколько бы я над ними ни мучился. А литературу и историю глотал как родниковую воду.

В школе появились новые учителя. Молодые, прямо из техникума. Некоторые даже ниже нас ростом. Вначале они стеснялись, не знали, как с нами разговаривать, с чего начать… В конце концов дело все-таки налаживалось.

Однажды я пришел в школу и узнал: внезапно умерла учительница Микинат! Как так? Не может быть! Вчера же была на уроках. А я-то, глупый, считал, что человек должен долго болеть, а потом умереть…

Приближались холода. Все готовились к зиме. Из кузницы доносились удары молота. Мастер клепал железные печки, покупателей было много, а печей мало. Не хватало кровельного железа.

Некоторые, у кого крыша была покрыта железом, от нужды снимали кровлю и продавали ее мастеру, а крышу покрывали глиной. У входа на базар сельчане торговали вязанками дров и хвороста. Лес был невдалеке.

О, то был не лес, а рай. Вековые чинары, дубы, карагачи росли тесно, опираясь друг на друга, вершинами своими вонзались в небо, словно соревнуясь, кто выше. А у подножья деревьев заросли густого кустарника, обиталище птиц и зверья.

А весною здесь сказка! До сих пор помню, как пахли фиалки, ландыши. А сколько было сушняка, это им обогревалась вся Барда. Теперь от этого леса и следа не осталось. Пара полуиссохших дубов и несколько карагачей. Нынче на месте дивного леса кругом, куда взгляд ни кинь, хлопковые поля.

Природа этого нам никогда не простит!

* * *

Около кинотеатра стояли машины – из соседних домов выносили узлы, чемоданы, сумки, грузили вещи в кузова. Стояла холодная осень. Тетя Даша, одноногий сапожник, дядя Семен, портниха Наталья Ивановна с внучатами – все сгрудились около машин.

Собрались сюда и все жители нашей улицы. Тетя Даша возвращалась в Киев, дядя Семен в Курск, Наталья Ивановна с внучатами в Ленинград. Как другие, не знаю, а я очень переживал. Наверно, – догадались и не ошиблись – уезжали в Москву Саша и Маша. Маша, повзрослевшая, с золотистыми, солнечными волосами, грустно смотрела на меня. Я тоже не отрывал от нее глаз. «Эх, Машенька, как я буду без тебя?..»

Ветер усилился, все забрались в машины – кто закутался в одеяло, кто в теплое пальто. Грузовики погудели на прощанье и тронулись в путь. Чтобы Маша не видела моих слез, я отвернулся. И вдруг донесся до меня уже издалека незабываемый нежный голос:

– Темир… Теми-ир-чик… Прощай! Прощай! Прощай, милый!

Машины удалялись, и мы расставались с беженцами, ставшими нам родными.

Вдали клубилась пылью дорога.

«А что же она не уехала?» – чуть было не сказал я вслух, увидев рядом с нами девушку из беженцев. Рядом, обняв ее за плечи, стоял местный парень. Дома мама мне сказала, что Фаина вышла замуж А где муж, там должна быть и жена…

Уехали, отделились… Увидимся ли когда-нибудь?

С пораненными душами возвращались они в свои раненые дома. Найдут ли там кого-либо из близких? Встретятся ли с любимыми?

* * *

По вечерам дома сияли электричеством. Из окон доносился смех, возбужденные голоса. Видно, таков уж человек – может жить равно и в горе, и в радости…

Душевные раны постепенно, мало-помалу затягивались.

Возле нашего дома стояло небольшое здание, выкрашенное в веселый голубой цвет. Все чаще заходили туда под руку пары – парень с девушкой; а когда выходили, появлялись на пороге, их встречали родные и друзья, поздравляли: «Будьте счастливы, дорогие, желаем вам много сыновей и дочек…»

Осень… Холодно. В прошлые годы в это время мы еще бегали в майках, но в этот сезон стояла какая-то уж очень неласковая погода.

Холодно, очень холодно, а теплой одежды нет. Почти полгорода ходило в телогрейках, даже дети. Стоили они дешево и тепло держали хорошо. Шесть метров бязи, полкилограмма хлопка третьего сорта и все. Умелый мастер в день шил по шесть-семь телогреек. Почти вся страна ходила в ватниках – это уж я понял позже. В школе, в классах, печки топили на совесть. Вечная память нашему лесу. На всех у него хватало и хвороста и дров…

На перемене учителя чаще всего оставались в классах. Наша новая учительница русского языка присядет, бывало, у печки и, грея худые руки, приговаривает;

– Молодцы, ребята, хорошо у вас! Тепло!

Несмотря на то что хлебные карточки все еще не отменили, мы уже не так голодали, как раньше, и в школе нас неплохо подкармливали, давали каждый день по триста граммов хлеба, по пятьдесят граммов масла и по два куска сахара, а чая, чая сколько хочешь пей… Учителя переклички по журналу не делали – все приходили в школу как один, кто ж добровольно лишит себя хлеба, масла и сахара?..

Появилась у нас в один прекрасный день и новая учительница – мы начинали изучать английский язык. Имя у нее было красивое: Маргарита. И сама она была очень красивая и приветливая и на каждом уроке внушала нам:

– Ребята, вы обязательно должны выучить английский! На этом языке говорит почти весь мир! Все советские дипломаты владеют английским, как родным языком!

Про себя я смеялся: «А у нас в стране сколько может быть дипломатов? Пусть их будет десять! А у нас в классе двадцать шесть учеников. Это что же? Все мы, что ли, станем дипломатами?»

Одним словом, я этот «дипломатный» язык еле-еле тянул на тройку. Да и остальные тоже… Кроме Шовги. Ему почему-то очень нравился английский. Не успеет Маргарита в класс войти, а он тут как тут со своими вопросами. Почему-то не уставал! А мы подначивали его:

– Шовги, ради Бога, когда станешь послом, нас не забывай! Хотя бы финики-миники присылай!

А он помалкивал. И по-прежнему задавал «умные» вопросы. Он хорошо учился и по алгебре, и по геометрии. Если послом не станет, то уж инженером обязательно, и вдобавок толковым.

Так и вышло. Слышал я недавно, что он в Сибири известный геолог.

* * *

Весна в Барде – рай! Цветут фиалки, в траве скрываются душистые ландыши, цветет алыча, в белой дымке вишневые, яблоневые деревья. А сколько всяких роз!

По обе стороны реки Тертер – пшеничные и хлопковые поля в изумруде всходов. А разноголосые птицы словно ласкают их пением, будто приговаривают: «Растите, созревайте, желаем вам успеха»…

1946 год в Карабахе на удивление был плодоносным. И в Барде тоже. Поля пшеницы радовали глаз не только специалистов и знатоков. В начале июня мужчины вышли в поля на жатву. И я когда-то был на жатве. Тогда мне было всего одиннадцать лет. Во время войны в день складывал по восемнадцать – двадцать снопов. Ячмень легко резать серпом. Его стебли мягкие. Работал я жнецом целый месяц, к концу месяца бригадир записывал мне трудодни. Целый день в работе был, в поту. Солнце грело не уставая. Ячмень и пшеницу собирали, молотили и отправляли в фургонах на станцию Евлах, а оттуда в края, где было еще голодно. Из того, что оставалось у нас в амбарах, половину сохраняли на семена, а остальное раздавали на трудодни.

Сегодня у всех дома хлеб, мука, пшеница, кукуруза, фасоль. А у кого домашний скот – у того и масло, и творог, а под заборами куры…

Несмотря на то что война уже давно кончилась, идут похоронки, сообщения о пропавших без вести. Иногда из домов доносятся плач и горестные возгласы. Проходящие мимо останавливаются под окнами и вздыхают. Как хотелось им разделить безутешное горе. А иногда слышались и голоса радостные: вдруг явились те солдаты, которых давно уже считали погибшими…

Да, война кончилась, а солдаты продолжали возвращаться, и здоровые, и калеки. Иные, придя к погасшему очагу, сидели на лестнице опустевшего дома. Легко ли будет им вновь разжечь очаг?

Словом, горю все еще не было конца…

Но, несмотря на это, люди работали. Работали, чтобы облегчить жизнь и хоть чуть-чуть позабыть горе!

А время шло, и мы учились, росли, росли и учились…

Уже на знаменитом бардинском базаре продавали зерно мешками, и уже продавцов стало много, а покупателей мало. А раньше, когда сельчанин приносил торбу зерна, к нему со всех сторон тянулись руки. А сейчас? Зерна много, очень много, и мама уже продавала на базаре молоко и покупала не только чурек, а иногда и завернутую в газету книгу.

Вы можете спросить: а откуда у вас взялось молоко? Не помню, рассказывал я об этом или нет.

Когда война началась, моя мать отнесла на базар свою золотую цепочку и обменяла ее на дойную корову с малым теленком. И эта корова нас спасла от голода во время войны. Горсть муки с молоком – уже затируха.

Не приведи Бог, чтобы те дни вернулись.

Да, незабываемый случай. В самом начале войны мама унесла на базар ведро молока, а когда вернулась, в нем оказалась завернутая в газету книга вместо хлеба. Я тогда очень огорчился. То были «Газели» Физули.

Но мама, глянув на меня, сказала:

– Сынок, сегодня как-нибудь обойдемся. А Физули навечно останется у нас в доме.

Теперь совсем другая жизнь. В магазинах книги, в домах песни, музыка, в душах радость. На стенах кинотеатров афиши. Из Баку часто наезжают концертные бригады, а однажды даже театр оперетты приехал, давали «Пятирублевую невесту». Люди покатывались со смеху. В первый раз в жизни на этом представлении я увидел, как можно от души смеяться…

Подросли мои школьные друзья, и я с ними. «Ты уже мужичок!» – говорили мне соседи – тетя Санам, бабушка Афруз, дедушка Имран.

Бабушка Афруз жила совсем одна, даже дальних родственников не было. Почему-то у нас ее звали «пришелица». А откуда пришла, я не знал, ее звали так все бардиицы. Для бабушки Афруз и всегда приносил из булочной хлеб. И на базар для нее ходил. Если бы вы знали, что я там для нее покупал: два-три пучка зелени!.. И, худая, как щепка, бабушка всегда говорила:

– Сынок, ложка масла и зелень – и мне хватает на день.

Когда уехал в Баку учиться, не знаю, кто приносил ей хлеб, слышал, что она после моего отъезда еще недолго протянула.

Да, я наконец-то вырос и окончил десятилетку. Как и все мои сверстники, покинул любимую школу.

Честно говоря, последние годы я не так уж хорошо учился. Почему – и сам не знаю. У нас в классе только один Шовги удостоился золотой медали.

После школы все мы разошлись кто куда. Большинство поступило в вузы. Кто уехал в Гянджу учиться в сельскохозяйственном институте, кто в Баку, а я так и остался в Барде. Поступил на радиоузел монтером. Как уехать учиться, если мать тяжко болела и за брата получала мизерную пенсию?.. И как учиться на пенсию?!

Никакого специального курса я не кончил. Просто наш сосед, дядя Расул, был радиотехником и меня подучил и взял к себе на работу. На его правой руке было всего четыре пальца. Рассказывали, когда он был маленьким, старший брат случайно топором ударил его по руке. Потому и не взяли в армию. Был дядя Расул очень требовательным. Звал меня по имени и на свой лад смешно растягивал две начальные буквы: «Те-е-мир!»

Мы вдвоем устанавливали в домах репродукторы, и кто меня видел на улице, говорил:

– Мастер Темир! Когда же и на нашу улицу протянете линию?

А мне было очень смешно. В шестнадцать лет зовут уже мастером. Так с «когтями» на плече я ходил то на эту улицу, то на другую. Со двора во двор. Поднимаюсь на столб, спускаюсь вниз, втыкаю вилки репродуктора, и тут же врывается в дом музыка, стихи, сказки, рассказы… То и дело слышу: «Спасибо, мастер, дай Бог здоровья, сынок! Счастья тебе, сынок! У твоего брата тоже были золотые руки… Учительница Сона хорошо воспитала сына!..»

Честно говоря, если бы записать, сколько в мой адрес говорилось добрых слов, целую книгу можно было бы составить.

Слушал и радовался…

После войны прошло около пяти лет. В городе появились первые «Москвичи». Постепенно люди богатели: у многих уже стояли машины, мотоциклы. Оживали постепенно дома и дворы.

Однажды мне сказали, что Шаргия не уехала учиться, а вышла замуж! Жаль…

Эйюб тоже был в Баку. Хотел продолжать учебу, но, видать, не получилось. Вновь вернулся в Барду. Работал фотографом. Построил себе хороший дом. Конечно, не без помощи родных. Дом поставил у дороги, идущей к городку Мирбашир. И тоже машину заимел. А у нас обычай: если построил дом, скоро появится в нем и хозяйка.

У меня же за плечами «когти», и я по-прежнему хожу по дворам. А к вечеру кое-какие рубли в кармане. По правде, и сумка моя обычно полна – люди радуются репродуктору и без подарка меня не отпускают.

Больная мать всегда на тахте. Поэтому я в день по нескольку раз забегаю домой. Портрет брата висит на стене. К несчастью, комнатка наша маленькая, и увеличенный портрет висит прямо перед глазами матери. Иногда она встает, ходит медленно по комнате, кое-что делает по дому; устав, снова ложится.

Несколько раз я думал убрать потихоньку фотографию, но не осмеливался.

Соседи уже смотрят на меня как на взрослого.

Стояло жаркое лето, пыль и смерч ослепляли людей. А бардинский ветер – не дай Бог! Чудище! Если поднялся, все чинары тысячелетние может согнуть.

В безветренные дни к вечеру молодежь выходила на главную улицу погулять. Улица начиналась от будки с мороженым моего однокашника Ягуба. Она была предлинная и кончалась у реки. У кинотеатра тоже всегда толпилась молодежь. Там, часто крутили трофейные фильмы. Своих товарищей я обычно встречал у кинотеатра. Они принаряженные, а у меня за спиной «когти» и привязанные цепки.

Повстречав меня, не успев даже поздороваться, тут же проходили мимо. Ничего не поделаешь, они уже учились в высших учебных заведениях и проводили у себя дома летние каникулы. А я? А я… простой монтер! Судьба так распорядилась…

Среди прочих я часто встречал и Шовги. Отец его вернулся с фронта живым и невредимым. Работал на хлопкопункте. У них был «Москвич». За рулем сидел брат Шовги. Ему повезло – и медалист, и студент, и всем обеспечен! А я, когда возвращался домой, у порога снимал свои железные «когти», разматывал с пояса цепи и клал их в коридоре. Мама по звону цепей знала, что я вернулся, Когда открывал дверь, она уже стояла па пороге. Поцеловав в лоб, говорила:

– Сынок, почему поздно? Я так волновалась…

– Что ты, мама, что со мной может случиться?.. Не беспокойся!

– Не знаю, сынок… Но я всегда боюсь за тебя… Когда думаю, что ты на столбе и возишься с этими железками, меня берет страх… Пусть отсохнет мой язык… Ты единственный свет моего дома.

– Мамочка, ну не беспокойся, не волнуйся, когти стальные, они так вонзаются в столб, еле отдираю… Не бойся за меня. Ты когда-нибудь слышала, чтобы кто-то свалился со столба?

– Да, сынок, слышала… Пусть отсохнет мой язык, но ведь монтер Сурхай упал со столба!

– Мама, да ведь он был электриком, монтером по свету, а я… А я соединяю проволоки тоненькие, как нитки…

Но ведь в этих нитках тоже есть электричество!

– Да, есть! Но оно даже котенку не может повредить… А мне уж тем более…

После ужина, принарядившись как мог, обувал свои парусиновые туфли, которые мазал зубным порошком. И думал: «Пойду к кинотеатру, хоть немного, да пофоршу».

Пошел в кино, увидел своих однокашников, веселых, беззаботных, и мне вдруг стало так тошно… До сих пор не могу этого забыть… До утра не заснул. Ворочался с боку на бок. Видать, и мама это почувствовала. Под утро внезапно сказала:

– Сынок, что с тобой? Зачем плачешь?

– Мама, не плачу, – соврал я. – Просто от работы глаза слезятся.

За завтраком оба молчали. Мама вдруг погладила мою руку:

– Сынок, поезжай в Баку. Поезжай учиться!

– Что ты говоришь, мама! – удивился я. – А как же ты?

– Ничего, сынок, я все давно обдумала. Обо мне не беспокойся. Уезжай. Учись. Знаю, ты способный мальчик. Если постараешься, можешь учиться на отлично. Получишь стипендию, а я тебе вышлю пенсию.

– Нет, мама, ты же больна.

– Сынок, видишь, я сейчас себя чувствую лучше. Буду шить соседям платья… Как-нибудь проживу, сынок. Уезжай, учись. Не бойся.

– Нет, мама, боюсь. Как я один поеду в Баку? Это же такой большой город! А я дальше Евлаха нигде не бывал. Страшно.

– Не бойся, уезжай. На свете много добрых людей. Они тебе помогут, подадут тебе руку… Езжай!

Заранее скажу, дорогой читатель, мама оказалась права. Люди везде протягивали мне руку помощи. Радовались моей радостью, огорчались моей печалью, кормили, привечали…

Да, встречались и равнодушные. Но их было так мало! В море добра капли зла растворяются бесследно.

Как мама сказала, так я и сделал.

Сперва послал документы по почте в Баку, в университет – для поступления на филологический факультет. Почему именно туда? Не спешите, потом узнаете…

Да, я понимал, что впереди меня ждут большие трудности. Знал и готовился.

Меня тянула литература.

Еду без помощи, без опоры… Кроме матери, никого на свете нет. А у далеких родственников свои дети, свои дела.

Мать проводила меня на автостанцию. Сел в автобус. Машина двинулась, а к ногам моим прижался деревянный чемоданчик. Мать плакала, а я все-таки радовался… Эти материнские слезы – не горькие слезы военных лет, а слезы надежды.

Только одно меня волновало: школу-то я ведь закончил давно, смогу ли теперь поступить в университет?

А если вдруг вернусь, не поступлю, что тогда? Как посмотрю в глаза мамы, соседей?

Автобус отошел и направился к станции Евлах. Осталась позади моя Барда…

Вот и Евлах, железнодорожный вокзал. Кругом люди, суматоха, а какая жара! Неописуемая. С неба прямо огонь льется! Повсюду мальчишки с кувшинами продают воду и орут во весь голос: «Холодная вода, ледяная вода!»

Я смотрел вокруг и думал: «Боже мой, сколько людей едет в Баку! Все молодые ребята, видно, только окончили школу. Сколько молодых едет учиться!»

Я подошел к одному из них и спросил:

– Это все в баку едут?

– Да, в Баку.

– А где продают билеты?

Какая-то милая девушка посмотрела на меня насмешливо и сказала:

– А где могут продавать? В кассе. И те едешь в Баку?

– Да.

– Э-э-э! С неба, что ли, упал? На сегодня где достанешь билеты?

Подошел к кассе. Прочел объявление: «На сегодня в Баку билетов нет».

Огорченный, отошел в тень дерева и, пригорюнившись, сел на чемодан.

Тут же рядом продавец мороженого кричал на весь вокзал:

– Морожни, морожни, хароший морожни!

Я подумал, что он местный, наверно, знает, как можно достать на сегодня билет. Пусть даже втридорога. Подошел и, не зная, как к нему подступиться, купил мороженое. Спросил:

– Ты здешний?

– Да! – продавец меня оглядел. – Что, в Баку едешь?

– Ехать хочу, но билета нет!

Парень вновь посмотрел на меня.

– Билет! Это трудный вопрос… Слушай, а ты один?

– У тебя единственный выход есть. Скоро придет «колхозный» поезд. Поговори с проводником и заплати ему. Уедешь…

Я радостно спросил:

– Неужели увезут?

– Увезут, увезут… За деньги все можно! А у тебя они есть?

Я рассмеялся:

– А разве без денег поедешь в Баку?

– Спекулировать едешь?

– Нет! Что ты! Учиться.

– Хм… Если скажешь – учиться, не возьмут. Студентов не любят: они денег мало дают… Не говори, что едешь учиться, говори что-нибудь другое…

Пил воду, ел мороженое, ел мороженое, пил воду… Не знаю уж, сколько времени прошло, и вдруг увидел, что все с вещами бегут к перрону. Побежал и я.

Если скажу, что в первый раз в жизни я ступил на перрон, вы не поверите, скажете, как это так? Жить в двух шагах от станции и ни разу не быть на перроне! Но верьте мне, это правда.

И первый раз в жизни ждал поезда. Да еще к тому же без билета.

Так поверил мороженщику, что казалось, билет уже в кармане. И я первым войду в вагон.

Удар колокола, и вскоре появился пыхтящий паровоз и, постепенно замедлив ход, остановился.

Люди, как муравьи, облепили вагоны, толкались, ругались, кто-то через окно подавал в вагон вещи. Я подумал: «Эх, вот тебе и сел! Как в этой толпе сядешь?» Пассажиры постепенно устраивались, а провожающие через окна переговаривались с отъезжающими.

Я молча стоял со своим чемоданом и в душе ругал мороженщика. Плакать хотелось от обиды. И тут у подножки вагона увидел двух женщин, одна была толстая, маленького роста, а другая, наоборот, худущая и длинная. Подошел к ним.

– Что ты так на нас смотришь? – спросила длинная. – Едешь в Баку?

– Да!

– А билет у тебя есть?

– Нет!

– А на третьей полке поедешь?

– Хоть на крыше, – обрадовался я.

Толстушка, взглянув на меня, сказала:

– Пятьдесят рублей есть?

– Есть, тетенька!

– Тогда поднимайся. Пока иди в наше купе. Оно первое. Садись там и жди нас.

– И вот я в вагоне. Вошел в купе. Двухместное. Значит, па одной спит одна, на второй – другая. Выходит, спать я буду на третьей полке, где лежат свертки. «Ну и что ж? – взглянул наверх. – Лишь бы ехать!» А чемодан будет моей подушкой. Поезд тронулся, и я, забрав чемодан, вскарабкался на полку. Честно говоря, я потому так быстро туда залез, что испугался: вдруг кто-нибудь явится и меня, безбилетного, выгонит? И еще я вам скажу, здесь, наверху, была такая невероятная жара, что бардинский солнечный день по сравнению с ней был просто раем. Я сразу весь взмок.

– И поезд пошел… Когда подъехали к мосту через Куру, стало заметно прохладнее. Пришли проводницы. Худая покосилась на меня, и я опять немного оробел – мне показалось, что она меня может выгнать. Я тут же засунул руку в карман, вытащил одну тридцатку и две десятки и протянул ей.

Она:

– Это что?

– П-п-пять-де-сят р-рублей…

– Что за спешка? – она, не проверив, засунула деньги в карман своего пиджака, висевшего на крючке. А потом, о чем-то подумав, вытащила и положила в сумку на столике.

– На всех остановках толстая проводница стояла на подножке вагона и проверяла билеты все новых и новых пассажиров. А худая проверяла в вагоне. Он был общим, все сидели. Свободных мест не было.

– Наступила ночь. Обе женщины вернулись в купе и уселись. Толстушка совсем не обращала на меня внимания. А худая, глянув на меня, сказала:

– Спустись-ка к нам. – Сказала и тут же вышла. Вернулась с чайником и вытащила три стакана. Я понял: третий мой. Они разложили на столике хлеб, зелень, помидоры, огурцы, вареную картошку и сыр. Я было тоже хотел встать и открыть свой чемодан. Худая тут же поверглась ко мне.

– Студент?

Я машинально хотел сказать «да», но, вспомнив предупреждение мороженщика, ответил:

– Нет, тетя! Еду сдавать экзамены…

– Понятно. Садись, на столе все есть. Всем хватит. А ты свое оставь, завтра в городе покушаешь.

И они принялись за еду. Я стеснялся, а худущая почему-то повеселела.

– Ешь, не стесняйся. У меня сын такой же, как ты. И дочка. Девочка учится неплохо, а мальчик озорной, не знаю, что с ним и будет… Безотцовщина! А я все время в дороге, такая уж работа. Ешь, ешь.

Я ем и рассказываю о себе. Почему, сам не знаю… А может быть, чтобы они меня пожалели? Право, не знаю… Но рассказываю. Толстушка, не слушая, поглощала все, что было на столе. А худущая ела мало, словно через силу. И даже во время еды без дела не оставалась, принималась считать то наволочки, то простыни. Ее звали Бегим. Так подруга ее называла.

Стояла уже глубокая ночь, а я все сидел у окна. Смотрел в темноту, где появлялись и исчезали одинокие огоньки.

– Что, сынок, не спится? – спросила меня тетя Бегим.

– Да, что-то не усну никак

– Ты что, первый раз едешь на поезде?

– Да, – кивнул в ответ.

– Первый раз на поезде едешь, первый раз едешь в Баку, эх, наверно, многое еще будет для тебя в первый раз… Пусть светлой будет твоя судьба, сынок. В жизнь идешь одиноким…

Я молчал, только смотрел ей в лицо. Как будто это была не та суровая, неприветливая женщина, которую я увидел в Евлахе, а добрая, отзывчивая, чем-то мать мою напоминала. А толстуха какой была, такой и осталась: равнодушной ко мне. Когда садилась, рядом словно плюхался мешок с зерном.

Поезд шел и шел. Опершись ладонью на щеку, я по-прежнему вглядывался в темную пустыню, вновь и вновь провожая глазами убегающие огоньки.

Вдруг Бегим снова заговорила:

– Сынок, в Баку у тебя нет даже дальних родственников?

– Нету.

– А знакомых?

– Тоже нет.

– А где тогда остановишься?

Я не ответил. А что сказать? Разве знал, где остановлюсь? Думал, как сойду с поезда, прямо отправлюсь в университет. А экзамены начнутся через два дня. Единственная надежда была на общежитие.

Тетя Бегим, в газете было написано, что поступившие будут обеспечены общежитием.

– А до этого где остановишься?

Я снова молчал.

Поезд загудел. Обе женщины вышли в тамбур. Видать, подъезжали к большой станции. Я не ошибся. Станция была точь-в-точь как евлахская. Но пассажиров на платформе совсем мало. В наш вагон никто не сел.

Стояла глубокая ночь. Все уже спали, кто прислонившись друг к другу, у кого голова на чемодане. Я тоже вскарабкался на свою полку. Тетя Бегим подала мне подушку. Как лег, тут же уснул. Долго ли спал, не знаю. Вдруг почувствовал, что кто-то дергает меня за ногу:

– Сынок, спускайся, приехали.

Поезд уже стоял на бакинском вокзале. Впервые я увидел Баку из окна вагона. Не забыть этих минут! То первое волнение до сих пор во мне!..

Началась суматоха на перроне. Пассажиры выходили из вагона, я тоже подхватил свой чемоданчик и дожидался, чтобы все сошли.

Тетя Бегим и толстушка стояли у подножки. Спустившись, я повернулся к тете Бегим, чтобы поблагодарить ее за все и уйти. Она вдруг пристально на меня посмотрела:

– Вот, сынок, тебе и Баку. Уходишь?

– Да.

Чуть задумавшись, она сказала:

– Подожди. Не спеши.

– А куда мне было спешить?

Она вновь настойчиво повторила:

– Иди постой там, в тени. Подожди меня. Не уходи.

Поезд попятился назад. А я стоял на месте. Ждал. И вдруг мне стало не по себе. Подумал: «А вдруг тетя Бегим позабудет обо мне? Может, просто так сказала, что придет за мной?» В голову лезли разные мысли.

И вдруг страхи мои разом кончились: тетя Бегим приближалась с двумя корзинами.

– Ну, пошли! – сказала она.

Я молча шагал рядом. Хотел помочь ей, взять одну корзину.

– Не надо. Я справлюсь. Ты сам только от меня не отставай. Не зевай по сторонам. А то потеряешься… Эх, сынок, успеешь еще полюбоваться городом. Смотри осторожней, машина идет…

Вскоре, близ так называемого «зеленого базара», остановились возле дома. Чуть передохнув, вошли во двор. Поднялись на второй этаж в двухкомнатную квартиру. Смуглая, лет двенадцати-тринадцати девочка бросилась к тете Бегим:

– Мама, мамочка! Ой как я соскучилась по тебе!

Тетя Бегим отнесла корзины на кухню. Я тоже поставил там свой чемодан.

– Доченька, познакомься! Кажется, его зовут Темир.

Я усмехнулся и подумал: «Даже не знает толком, как меня зовут, а привела в дом!»

Вскоре пришел и ее сын Гаджига.

Знакомство между ребятами – минутное дело. Улыбнулись друг другу – и все. Так легко мы и познакомились.

После завтрака тетя Бегим взглянула на меня.

– Сынок, деньги свои положи вон туда. Не бойся, никто не тронет. А в городе можешь потерять. И еще там много воришек…

Я, смущаясь, вытащил из кармана деньги, девятьсот рублей, и положил в сахарницу. Раньше была тысяча. Но за пятьдесят рублей купил в Евлахе мороженое и пятьдесят отдал за проезд…

С Гаджигой мы вышли на улицу, и он повел меня к дому Бакинского Совета, рядом с которым находилось трехэтажное здание университета. После долгих хождений по разным служебным кабинетам я узнал, что документы мои здесь, все в порядке. Завтра же могу прийти за экзаменационным листом. Радости моей не было предела.

Гаджига показал мне морской бульвар. И тут я, тоже впервые, увидел море, волны голубые, корабли! Летающих над морем белых чаек Впервые увидел настоящих городских нарядных людей… Какой красивый Баку!

Увиденное казалось сказкой. Хотелось одолжить еще пару глаз, чтобы все получше разглядеть!

Вернулись домой. Гаджига старался делать все, чтобы мне было приятно. А вчера, когда тетя Бегим говорила о сыне, я думал, что увижу непутевого парня! Получилось же наоборот – каким он был милым! Не мог я понять, почему мать была о нем плохого мнения.

Да, забыл сказать, в доме жила и старушка, она тоже приняла меня ласково. Роста была маленького, вся укрыта черной чадрой. Такая добрая была, словно моя любимая бабушка.

Потом я узнал, что отец Гаджиги тоже погиб на фронте в последние дни войны. Тетя Бегим дома была молчалива. Вся в хлопотах. Домашних дел по горло, и девочка помогала матери. Ворчала, но помогала. Мне она показалась белоручкой и лентяйкой.

Тетя Бегим и бабушка были ко мне очень расположены. Я впервые встретил таких славных людей. А мне раньше говорили, что городские – люди черствые. Гостей не любят. А я ведь им чужой!

Получив экзаменационный лист, ждал первого августа.

И вот этот день наступил. Первый экзамен – письменная литература. А я два года в руки не брал ручку. Моей «ручкой» были монтерские «когти».

На экзамене мы сидели за столом по двое. Рядом со мной красивая, совсем юная девушка. Видно, только что окончила школу. Очень приветливая была. Экзаменатор разделил доску и на каждой ее стороне написал темы сочинений.

Девушка, сидевшая рядом со мной, сразу начала писать. А я, прочитав свою, никак не решался приступить к работе, ничего не приходило в голову. Но потом сказал себе: «Что будет, то и будет!» И стал тихонько поглядывать девушке в листок и просто списывать… И все.

Через два дня явился на устный экзамен по литературе. Экзамен принимал молодой педагог. Про себя подумал: «Посмотри, все его сверстники воевали, а он, такой здоровый, сидит себе и принимает экзамены». Но тут же увидел, что ошибаюсь: он оказался одноруким. Строго поглядел на меня, на мою работу и спросил: