Читать книгу "Сказания Междукняжья. Прозрей"

Сказания Междукняжья. Прозрей

От автора

Приветствую тебя, странник, ступивший на просторы Междукняжья!

Ты держишь в руках первый том цикла «Сказания Междукняжья». Эта история перенесет тебя в мир, полный тайн, опасностей и судьбоносных решений.

На страницах романа встретятся слова, названия и понятия, смысл которых раскрывается не сразу. Чтобы тебе было легче ориентироваться в созданном мной мире, я поместила в конце книги глоссарий. В нем можно найти названия княжеств и имена их правителей. Он поможет разобраться в структуре духовенства Междукняжья и Братства гонителей, в котором состоит главный герой. Там же хранятся сведения о ведьмах, населяющих эти земли, и различиях между ними.

Доброй дороги!

О сотворении мира

«… чтобы больше ни один из них не

дерзнул поднять головы без Ее

дозволения, не обрел бы голоса, и

очи их не прозрели бы, и не

услышали бы они молитву, от

которой силу они вновь обресть

могут…»

Из «Слова о Великой Безокой и Ее двенадцати сынах», часть VII «О гневе и каре неминуемой»

Давным-давно, когда не было еще ничего, существовала лишь Она – Праматерь, преисполненная желания жить и нести жизнь. Из желания того создала Она целый мир.

Взмахнула Праматерь мечом, отрезала волосы Свои смоляные и соткала из них основу, ставшую землей, на которой воздвигла горы, расстелила равнины и посеяла леса. Кровь свою Праматерь превратила в воду, и потекли по земле реки, расплескались моря, заискрились озерные глади. Обдала Праматерь мир тот дыханием Своим – взвились в небеса беспокойные ветры. Сияние правого глаза Ее сделалось солнцем, левого – луной, и стали светила сменять друг друга на небосводе.

Горячо полюбился Праматери созданный мир, так восхитил Ее, что от счастья вырвались из груди Ее рыдания, слезы бурными потоками полились по щекам и дождями обрушились на землю. Каждая капля того дождя стала живым существом: птицей, рыбой, зверем, насекомым, а самые крупные слезинки превратились в людей. Сделался мир Праматери по-настоящему полным и живым.

Шло время, быстро плодились животные, стремительно разрасталось племя людское. Вскоре сложно стало Праматери одной за всем приглядывать. Тогда вытащила Она из Себя душу, отделила от нее двенадцать кусочков, слепила из них двенадцать младших богов и стала для них матерью. Красавцами вышли сыновья Праматери, до того хороши, что глаз не отвести да не сыскать слов, способных описать их великолепие.

Передала Праматерь детям все знания, которыми Сама владела, и велела им приглядывать за людьми, направлять их на путь праведный и не давать свернуть с него. А чтобы сыновья не спорили, чей черед раздавать людям советы, да назначать наказания за непочтение к богам или иные грехи, Праматерь разбила год на двенадцать частей и строго-настрого наказала детям установленный Ею порядок не нарушать, иначе быть беде. После чего Праматерь отправилась на заслуженный отдых и уснула крепким сном, уверенная, что сыновья не подведут.

Да только ошиблась Великая Богиня. Недолго Ее сыновья жили в мире. Вскоре взыграла в них гордыня и алчность. Жажда власти затмила умы юных богов. Каждый хотел быть выше и значимее других. Без конца боролись они меж собой за людское внимание. Ведь знамо дело, чем больше у бога последователей, чем чаще смертные молятся ему и приносят подношения, тем сильнее он становится.

Сами того не осознавая, юные боги не только одаривали своих верных последователей всевозможными чрезмерными благами, чтобы переманить на свою сторону, но и вредили им нещадно. Устраивая меж собой сражения, двенадцать братьев то и дело роняли на землю молнии, проливали ливни, обрушивали ураганы и сотрясали твердь земную могучими ударами так, что шла она трещинами глубокими, в которые проваливались целые города.

Люди впали в отчаяние. Не осталось на земле ни единого безопасного места, перепутались окончательно времена года: утром могло быть лето, а к обеду уже воцарялась зима лютая, не успевали зазеленеть листья на деревьях, как тут же желтели и опадали. Темные настали времена, от холода, голода, ураганов, наводнений и землетрясений люди гибли тысячами. Тогда-то последние выжившие собрались вместе и взмолились Великой Праматери.

Услышала Праматерь голоса творений Своих, очнулась от глубокого сна и пришла в ужас от того, во что превратили юные боги так любимый Ею мир. Взъярилась Праматерь на детей Своих так, что не дала им ни единого шанса оправдаться и исправить свои ошибки. Выковала Она из Своей силы божественной двенадцать цепей и скрутила теми цепями сыновей навеки вечные, лишив их возможности говорить, видеть и слышать. Концы цепей прикрепила Праматерь к Своему поясу, чтобы никогда уж не утратить контроль над чадами непокорными. После выколола Себе глаза, дабы не взирать на страдания собственных детей и не проникнуться к ним жалостью, пленившись ликами прекрасными и невинными, кои умудрились сохранить юные боги, несмотря на все зверства, которые сотворили. С того дня обречены были сыновья Праматери до скончания времен недвижимо стоять перед родительницей на коленях с покорно опущенными головами в извечном мраке и звенящей тишине.

В человеческий мир вернулись мир и порядок. Взамен разрушенных возникли новые княжества. Воздвигли люди новые города, в каждом из которых непременно возвышался величественный собор Великой Безокой Праматери, где все, и стар и млад, почитали обожаемую спасительницу свою.

Сыновей Праматери в священных писаниях назвали скованными богами. Отрекся от них род людской. Однако решено было запечатлеть их имена в названиях месяцев: Янвад, Февран, Мартуш, Апель, Маюш, Июнар, Ильюш, Август, Сентар, Октар, Наяш, Декар, чтобы никогда не забывать о хаосе, в который может погрузиться мир за считаные дни, и о жертве Праматери, обрекшей детей Своих на вечные муки, ради блага человечества.

Глава 1. Давно забытое

год 547 от Дня усмирения сынов, начало лета

О том, что ему не дожить до седин, Берг знал всегда. Нельзя стать гонителем и при этом наивно верить, будто ты встретишь свой конец в какой-нибудь уютной усадьбе на берегу реки в окружении шумных внучат, на которых будешь с умилением взирать, крепко сжимая руку любимой супруги.

Нет.

Реальность такова, что лежать целехоньким в открытом гробу, пока с тобой прощаются близкие – это уже большая удача. Ведь куда чаще в деревянный ящик кладут ошметки того, что некогда было человеком, а нередко от тел гонителей и вовсе ничего не остается, и тогда…

Берг с трудом вдохнул. В горле булькнула кровь, и он закашлялся, брызжа карминовой слюной. Боли уже не чуял, только мелкую дрожь, что беспрестанно сотрясала холодеющее на ледяном ветру тело. Ослабшие и озябшие конечности не слушались. Берг безвольной куклой болтался на суку, на который его нанизало невиданной доселе силой. Сук торчал аккурат под солнечным сплетением, кривой, с полопавшейся корой и багровый от крови. Если бы удалось хоть носками сапог коснуться земли, Берг попытался бы освободиться, возможно, даже поднял бы оброненный меч и снова кинулся в атаку.

Едва последняя мысль мелькнула в голове, гонитель глухо, обреченно рассмеялся. Он висел примерно в трех локтях над землей и не ощущал ни рук, ни ног, только видел, как странное, не имеющее названия явление продолжает неспешно, будто насмешничая над поверженным гонителем, уничтожать деревню.

То был огромный черный вихрь, сотканный из чар, но не просто колдовской смерч, призванный разрушить несколько домов, унести парочку коров с пастбища или поскидывать телеги с дороги. Нет. Вихрь, с которым столкнулся Берг, был иным, словно имел частицу разума. А еще, и это поразило Берга больше прочего, черная воронка не вбирала в себя ни людей, ни скот, ни постройки, она лишь обволакивала их на пару мгновений своим нутром. После чего возобновляла движение, оставляя на месте изб покрытые вьюном и мхом кособокие, обветшалые развалюхи, как если бы стояли они не одно десятилетие заброшенными. Черный вихрь не выворачивал деревья и кусты с корнем, но заставлял их засохнуть. То же самое проделывал он и с травой, и с посевами на полях.

Хуже всего дела обстояли с людьми. Попав в вихрь, выходили они из него уже сморщенными стариками и старухами, и неважно, был ли человек до этого младенцем или крепким кузнецом в расцвете лет. Схожая участь постигала птиц и животных.

Лишь у Берга не отобрало годы черное нечто, не пожелало пропустить через себя. Каждый раз, когда гонитель пытался приблизиться к вихрю, нанести удар мечом или окропить его Слезами Праматери, из черной круговерти выныривали такие же черные щупальца, гладкие, блестящие, будто жиром натертые, и отражали атаки. Именно так Берг и оказался нанизан на сук одного из дубов, что плотной стеной выстроились вдоль восточного края деревни. Впервые за долгие годы службы Вящему Совету в рядах Братства гонителей он не смог оставить на противнике ни единой царапины.

Окружающий мир перед взором Берга неизбежно мутнел. Вот уже вместо деревни, из которой доносились отчаянные вопли крестьян, – размытое пятно, по которому скользят неясные тени. Вместо заходящего солнца – оранжево-красная клякса. Ветер, поднятый вихрем, пробрал до костей. Его порывы то и дело долетали до Берга, отчего тело начинало покачиваться, и тогда гонитель вспоминал, что такое боль.

Вскоре начали затухать и звуки. Не осталось ни криков, ни плача, ни треска бревен, ни собачьего лая, ни рева неистового вихря.

Так вот, значит, каким будет конец славного гонителя Берга из рода Умрановых. Иссякла, видимо, его удача. Ну а как иначе? Оно не могло вечно спасать того, кто от него отрекся – у всего есть предел.

– Ха, – выдохнул Берг, пуская кровавую слюну. – Неплохо. Кха-кха… не самая позорная кончина… кха-кха… и гроб… гроб будет… кха… открытым… Матушка… она… кха-кха… сможет проститься…

Ему снова было восемнадцать. Он быстро шагал прочь от деревни прямиком в дремучий лес по едва заметной в темноте тропе, протоптанной грибниками. Дождь разошелся не на шутку. Тучи окончательно скрыли полную луну. Темно стало, хоть глаз выколи, но Берг и не подумал замедлиться. Ему, гонителю, тьма была нипочем, он хорошо видел в ночи, разве что все вокруг приобретало в такие моменты бледные голубые оттенки. Да и хрен бы с ним. Главное, понятно, куда идти.

Она семенила за ним, крепко сжимая его ладонь своей маленькой ручонкой. Босая, в одной лишь белой, промокшей насквозь рубахе до пят, в подоле которой то и дело путалась, с мокрыми от дождя волосами. Она не плакала, не задавала вопросов, только изредка убирала от лица налипшие пряди. Малявка не проронила ни звука, даже когда шлепнулась наземь, запнувшись о корягу, и ободрала колени. Берг раздраженно рванул ее за руку вверх, запоздало подумав, что вполне мог вывихнуть ей плечо, но она промолчала и в этот раз – значит, все в порядке. Да и какой смысл был беспокоиться о ее здоровье, если совсем скоро она исчезнет из его жизни навсегда.

Девчонка снова чуть не упала и, чтобы сохранить равновесие, сильнее стиснула руку Берга. От этого простого, ничего не значащего жеста у гонителя в груди неприятно заныло.

Что во имя Великой Безокой Праматери он делает? Трус несчастный. Если отец узнает, то самолично голову ему оторвет за подобное малодушие. Или, того хуже, казнят нерадивого Берга на площади вместе с Ратмиром на глазах у всего Надмирного града. На миг Берг даже решил было повернуть назад, сознаться во всем отцу и попросить его самого разобраться с девчонкой, но гордость быстро взяла верх над страхом, и двое продолжили углубляться в лесную чащу.

Наконец Берг счел, что они ушли достаточно далеко от деревни. Юный гонитель прикрыл глаза, глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

Вот ведь срань сратая!

Еще утром, когда вершитель вызвал их с отцом и остальными членами отряда к себе, ничто не предвещало беды, настроение было отменное. Вечером Берг с братьями, с которыми делил келью во время учебы, собирался пойти за город в одно из близлежащих сел на праздник в честь сбора урожая. Кто ж знал, что вместо плясок и лобзаний с деревенскими девками он будет таскаться по лесу с дочуркой ведьмы.

Не повезло, конечно, мелкой – всего-то семь лет от роду исполнилось, а уже впала в немилость Вящего Совета. Впрочем, в том не было ее вины. Она и чарами-то никакими не владела. Ей просто не повезло стать плодом страсти, вспыхнувшей между ведьмой Тихеей и гонителем Ратмиром. Может, не будь Ратмир лучшим другом отца Берга и членом Братства, на Тихею и ее дочь гонители никогда внимания не обратили бы. Но разве ж Совет оставит в покое ведьму, совратившую гонителя? И как Ратмир умудрялся ее, суку, столько лет от Совета и Братства прятать? Других ведьм без колебаний умерщвлял, а эту берег как зеницу ока. Даже другу лучшему ни словом о любовнице и дочери не обмолвился!

Берг смачно выругался и отпустил руку девочки. Имени ее он не знал и знать не хотел. Так было проще. Хватало и того, что он с пеленок знал Ратмира и считал его едва ли не вторым отцом. Глаза предательски защипало при воспоминании об улыбчивом и смешливом дядьке Ратмире. Берг мотнул головой, собираясь с мыслями.

Дело осталось за малым, но в решающий момент тело оцепенело. Ах, если бы Великая Безокая Праматерь сейчас сжалилась над ним и прибила малявку молнией. Но Богиня не вняла мольбам Берга. Молнии озаряли небо одна за другой, сопровождаемые громовыми раскатами и завыванием ветра, однако девчонка продолжала стоять перед ним целехонькая.

Все-таки надо было прикончить ее в избе, как и велел отец, но Берг, без колебаний зарубивший Тихею, не смог поднять меч на дитя. Признаться отцу и остальным братьям в том, что не в силах навредить невинному ребенку, он тоже не посмел. Ведь приказ вершитель отдал четче некуда: ведьму Тихею и ее отродье убить на месте, тела сразу сжечь.

Может, Берг и пересилил бы себя в итоге, снес бы голову девчонке, но тут местные подлили масла в огонь. Увидали, что в деревню гонители заявились, и всполошились. Оно и понятно: гонителей простой люд недолюбливал за суровость их методов в борьбе с колдовством, звал их не иначе как «псами вящих», а то и просто шавками церковными. Тихею же и дочь ее деревенские побаивались, но уважали. Ведьма за них с лешими, водяными и полевиками договаривалась, заложных покойников отогнать умела, от трясавиц не раз спасала. Вот и похватались крестьяне за вилы, заступаться за ведьму удумали.

В общем, отец, как командир отряда, ушел с местными переговоры вести, остальные братья с ним – отгонять бестолковых людишек от дома ведьмы. Берга оставили с девчонкой разобраться и избу сжечь. Но переговоры с крестьянами провалились: накануне в деревне свадьбу играли, мужики еще не протрезвели, даже местный пригля́д, упившийся до поросячьего визгу, и тот в драку полез, чего гонители уж точно не ожидали.

Вот Берг и дал слабину окончательно, решил воспользоваться сумятицей и девчонку в лес отвести да оставить ее там на милость Праматери, или в кого там верят все эти ведьмовские отродья? Отцу и вершителю скажет, что все как надо сделал. Сгорели и сгорели, сколько еще они таких вот Тихей сожгут – одной Праматери известно, а на кости ведьмины гонителям плевать: пересчитывать черепушки на пепелище не станут.

И стоял теперь Берг в лесу, надеясь, что в заварушке с местными его еще не скоро хватятся, и он успеет и девчонку спасти, и избу сжечь. С трудом скинул оцепенение, сосредоточился. Непривычное, забытое чувство шевельнулось в груди. Запросилось на волю то, что, годами надежно сокрытое, внутри жило. Берг его сдержал, не пустил наружу больше, чем требовалось. Оно выразило недовольство болью, разлившейся по телу, и легкими мышечными судорогами. В висках застучало, из носа вытекла тонкая струйка крови. Однако оно не стало терзать Берга и дальше, знало: бесполезно – гонитель не отпустит, не послушает, не покорится своей природе.

Потому, пользуясь кратким мигом свободы, оно радостно рвануло в лес дыханием Берга, его духом и чувствами. Нашло нужного зверя быстро. Грозный бурый медведь, дремавший под сосной, откликнулся на зов, разомкнул веки, принюхался, поднялся на задние лапы, заревел во всю глотку и пошел к Бергу.

Ветер вдруг стих, следом унялся дождь. Неожиданно быстро, словно по чьему-то мановению руки, исчезли с небосклона тучи, и полная луна озарила все вкруг. Холодные лучи ее просочились сквозь кроны деревьев. Лунный свет упал на девочку. Она все еще стояла недвижимо и внимательно смотрела на Берга снизу вверх. Не шелохнулась и не обернулась, даже когда услыхала треск валежника и медвежий рык в глубине леса, лишь слабо улыбнулась, грустно так и до странности понимающе, совсем не по-детски.

Берг отступил на пару шагов, не уверенный, что медведь не решит напасть и на него. Будто уловив его тревогу, девочка впервые с момента, как гонители ворвались в их с матерью избу, заговорила:

– Уходи, гонитель. Не терзай себя виной понапрасну. Ты слеп так же, как и твоя Богиня. А где это видано, чтобы здоровые на калечных зло держали? Вот и я не держу. Ты лучше как прозреешь, приходи, тогда и… – она запнулась.

За ее спиной из густых зарослей калины вышел медведь. Зверь, стоя на задних лапах, возвышался над ней гигантской черной массой. Только глазищи и клыки зловеще поблескивали в темноте. Берг разглядел тягучую слюну, стекающую из приоткрытой пасти, услышал очередной утробный рык.

А девочка не двигалась с места, не обернулась даже, будто слово «страх» ей было неведомо. Не так все представлял себе Берг. Думал, она услышит зверя, испугается, побежит что есть мочи, а там, глядишь, и спасется каким-нибудь чудом, и его, Берга, совесть останется чиста, не станет он детоубийцей.

– Не нужно тебе смотреть на это, гонитель. Беги, – сказала уверенно и громко, точно приказ отдала.

И в тот миг Бергу показалось, что именно он – бедное, потерянное дитя, нуждающееся в защите и сострадании, а вовсе не крошечная девчушка в белой изодранной рубахе, над которой медведь занес лапу для удара…

***

Берг очнулся резко.

– Ох, – простонал, мгновенно ощутив боль в районе солнечного сплетения и жуткую ломоту в мышцах и суставах.

Понадобилось около десяти–пятнадцати ударов сердца, чтобы продышаться и понять: он больше не висит на дереве, а лежит в своей постели в родительской городской усадьбе в Надмирном граде. Попытка приподняться и дотянуться до стакана с водой на прикроватной тумбе не увенчалась успехом, и Берг позволил себе вернуться мыслями к увиденному во сне. Хотя то был скорее не сон, а поразительно четкое воспоминание, которое ему довелось пережить снова, как наяву.

Почему именно оно? Казалось, он давно уже позабыл ту злополучную ночь. Конечно, девчонка долго являлась ему во снах, но не зря же говорят: время лечит. Вот и Берга оно излечило. С той поры четырнадцать лет минуло, все быльем поросло. Чего вдруг сейчас в памяти всплыло? Бред какой-то.

Берг перевел дух и предпринял очередную попытку двинуться. До стакана так и не дотянулся, но смог дернуть за ленту колокольчика над изголовьем и тем самым дал слугам знать, что очнулся. Пока ждал чьего-нибудь прихода, мысли то и дело возвращались к девчонке.

Неужто и правда четырнадцать лет прошло? Да-а-а. Время-то как незаметно летит. Интересно, если бы медведь не задрал ее тогда, какой бы она выросла? Едва ли Берг узнал бы ее сейчас при встрече. А она? Узнала бы того, кто погубил ее мать и пытался убить ее саму? Наверняка узнала бы. У него-то всего-навсего чуток морщин и шрамов прибавилось, да в плечах малость раздался, а в остальном…

Он придирчиво осмотрел свою спальню. Ну точно. Не только внешность – все осталось почти таким же, как и в юности.

Комната Берга была простой, но по-своему уютной. У правой от входа стены расположилась широкая кровать с резным деревянным изголовьем, над которым красовалась картина в позолоченной раме, изображающая коленопреклоненного перед Праматерью гонителя. У противоположной стены притулился столик с принадлежностями для умывания и зеркало. Чуть в стороне – большой сундук из темного дерева с латунными уголками, на котором возвышались кипы бумаг о колдовских преступлениях в кожаных переплетах. Под окном разместился письменный дубовый стол с обитым темно-синим бархатом креслом, тоже заваленный кучей бумаг и книг.

День выдался солнечным, и в полосах теплого, яркого света над паркетом кружились мелкие пылинки. Окно было немного приоткрыто, и с улицы доносились звуки проезжающих по каменной дороге повозок, выкрики возниц, болтовня и смех работающих в саду и хозяйственных постройках слуг.

Если бы Берг мог подойти к окну, то увидел бы главные ворота усадьбы и аккуратные клумбы, так любимые его матерью и сестрами. А еще разглядел бы на горизонте громаду Сторожного монастыря, которая стояла на высоком холме и отбрасывала тень на добрую треть Надмирного града.

Улица, на которой жила семья Берга, называлась Верной и была особенной. Здесь обитали семьи древнейших родов гонителей и тех, кто снискал благосклонность Вящего Совета своими богоугодными деяниями.

Увидеть Сторожный монастырь Бергу хотелось очень. Высоченные стены из темного, идеально гладкого камня, привезенного прямиком из Гиблых гор Заградного княжества, всегда его успокаивали, особенно в такие моменты, как сейчас. Берг не смел признаться в этом даже самому себе, но в глубине души он был напуган – странное чувство, давно задушенное на корню, теперь зарождалось вновь и вызывало неподдельную тревогу. Такого колдовства, как в той деревне, Берг прежде не видывал и не ощущал. Чутье подсказывало, что на земли Междукняжья пришла большая беда, с которой даже гонителям будет нелегко тягаться.

Его догадки подтвердил отец, пришедший в спальню вместе со слугами и семейным лекарем Гордеем Пахомычем. Лекарь, худой лысеющий старичок с седой козлиной бородкой и впалыми от вечного недосыпа слезящимися глазами, поздоровался, достал из своего чемоданчика очки и тут же принялся осматривать больного.

– Очнулся, – в голосе Велимира, отца Берга, слышалось все сразу: и радость, и облегчение, и злость, и упрек. Берг прекрасно знал этот тон, как и выражение лица родителя. Когда Велимир смотрел так, не миновать сыну хорошей взбучки.

Хотя чего уж там, Берг и сам нередко зыркал так же на бестолковых но́вков и малу́шей. Глупо было отрицать, что они с отцом похожи практически во всем. Это старшие сестры пошли в мать – светловолосую, голубоглазую, а Берг унаследовал от отца не только богатырский рост и разворот плеч, но и жесткую шевелюру, схожую цветом с бурой медвежьей шерстью. От него же достались и глаза – карие, до того темные, что радужка почти сливалась с черным зрачком. Даже бо́роды отец и сын стригли одинаково: коротко, аккуратно, так, чтобы лицо выглядело суровее, но при этом не походило на разбойничью рожу.

Берг хотел поздороваться с лекарем и хоть что-нибудь ответить отцу, но вместо этого с губ сорвался лишь нечленораздельный хрип.

– Нет, нет, – спохватился Гордей Пахомыч, – рано тебе еще говорить, господарь Берг.

При помощи пары слуг лекарь уже успел снять часть пропитавшихся кровью и сукровицей повязок с тела Берга, и бережно приступил к чистке ран. Не впервой поразился Берг ловкости костлявых рук и той уверенности, с которой тщедушный на первый взгляд старичок выполнял свою работу.

– Хорошо. Очень хорошо, – бормотал себе под нос Гордей Пахомыч. – Терпи, господарь. Чай не впервой. Подлатаем тебя. Будешь бойчее прежнего.

Берг с трудом выдавил благодарную улыбку. Гордея Пахомыча он знал с пеленок и в его умениях врачевателя ни на миг не сомневался, но боль оттого меньше не становилась. А под пристальным взглядом отца еще и тошнота накатывать начала. Велимир пока что не произнес больше ни слова, но Берг и без того все понял – дела плохи. Да и могло ли быть иначе, если даже сам Берг, будучи одним из опытнейших и сильнейших гонителей, едва на тот свет не отправился.

Гордей Пахомыч провозился с пациентом около получаса. Промыл и перевязал заново все раны, напоил кучей обезболивающих и противовоспалительных отваров, раздал указания слугам, которым надлежало ухаживать за господином, и выпроводил их из комнаты. А потом помог Бергу сесть в кровати, бережно обложил пациента с боков подушками для удобства и посмотрел на него тяжелым, обеспокоенным взглядом.

– Мне ведь нет нужды объяснять тебе, господарь, благодаря кому ты выжил? Кабы оно тебя оставило, помер бы на том суку.

Берг насупился и, хотя после выпитых отваров голос вернулся, промолчал, предпочтя сделать вид, что не расслышал слов лекаря, но тот не унимался.

– О твоем упрямстве, господарь, в Надмирном граде давно легенды слагают. Даже батюшку своего в этом переплюнул, – кивнул Гордей Пахомыч в сторону стоя́щего у стены Велимира. – Да только знать надо, где то упрямство применять. Я видел, как ты на свет появился, но видеть, как ты помрешь, не желаю. А ты непременно вскорости помрешь, господарь, коль хоть на день волю ему не дашь и не задобришь. Оно уже злобится, ой как злобится. Чуешь ведь? – Гордей Пахомыч пристально всмотрелся в лицо Берга, но не найдя там и тени реакции на свои слова, разочарованно покачал головой и, взяв свой лекарский чемоданчик, направился к двери. – Я предупредил, – уже распахнув створку, обратился он к Велимиру. – Тебе ли не знать, что я прав, вершитель. Хоть ты на сына повлияй, иначе в следующий раз непременно снимешь с сука его труп.

Гордей Пахомыч сухо попрощался и ушел, раздраженный и приунывший. Берг и Велимир остались вдвоем. Какое-то время просто молча таращились друг на друга из-под нахмуренных бровей.

– Насколько все плохо? – просипел Берг, не выдержав гнетущего молчания, говорить все еще было тяжеловато.

Вместо ответа Велимир в два шага преодолел расстояние от стены до кровати и отвесил сыну затрещину. У Берга искры посыпались из глаз.

– Ты, баран безмозглый, какого лешего туда в одиночку полез?

Берг зашипел сквозь стиснутые зубы, когда на очередной подзатыльник каждая рана на теле отозвалась вспышкой боли.

– Совсем ополоумел, олух? – Велимир не кричал, но от звука его голоса, казалось, задрожал разом весь дом. – Ты почему не отступил, если понял, что дело дрянь? Разве этому я тебя учил?

Велимир замахнулся снова, но Берг перехватил его руку, наплевав на слабость.

– Ты учил меня, – сказал он твердо, глядя отцу прямо в глаза, – что гонитель никогда не должен ставить свою жизнь выше жизней тех, кого клялся защищать.

Взгляд Велимира переменился, бушующий в нем гнев затух и уступил место усталости, волнению и гордости с крупицей нежности. Он опустился на край кровати и вдруг обнял сына. Так крепко, что чуть не сломал Бергу еще пару ребер.

– Дурак ты, Вьюжик. Какой же ты у нас с мамкой дурак. О стариках-то своих и сестрах хоть иногда думай. Кому бы лучше стало, помри ты там? Спасти никого все равно бы не спас, а нам бы горя сколько принес.

– Ты что-то размяк с годами, бать, – Берг похлопал отца по спине, но из объятий вырываться не стал.

Назвать стариком крепкого, полного сил Велимира ни у кого язык бы не повернулся, хоть ему и было уже шестьдесят два. Но Берг не мог не признать, что седины у отца и правда прибавилось, как и морщин, и от этого сделалось грустно. Зато от домашнего детского прозвища «Вьюжик» по телу разлилось тепло, повеяло заботой, родительской любовью, будто и не было никогда никаких сражений, будто смерть не дышала в затылок на протяжении долгих лет, а оно не рвалось на волю с каждым днем все настойчивее.

Вьюжик – так еще в раннем детстве начала звать Берга мать Мирослава Никитична, потому что сын крайне редко проявлял чувства: был предельно холоден, никогда не плакал, ни на что не жаловался, ничего не выпрашивал, не злился, на ласку реагировал скупо и ответных нежностей никому не дарил. Вот Мирослава Никитична как-то раз в шутку и сказала, что Берг, видать, не ее сын, а вьюги, ведь родился в первый месяц зимы под завывания метели. Старшие сестры мигом подхватили: «Вьюжик, Вьюжик».

И вот Бергу стукнуло уже тридцать два года, а ему все приходится откликаться на это бестолковое прозвище. Но отчего-то не запрещает так себя называть и даже как будто радуется немного, когда слышит это раздражающее «Вьюжик».