Читать книгу "Сказания Междукняжья. Прозрей"

На несколько ударов сердца в зале повисла не предвещающая ничего хорошего тишина, и пространство буквально взорвалось. Сначала раздался ропот, глухой, как далекий гром, но уже в следующий миг он перешел в открытое возмущение. Единцы вскакивали со скамей, в негодовании потрясали кулаками и подвесками гонителей на своих шеях, напоминая: они борцы с колдовством и нечистью, а не их защитники. Мужчины горланили так, что уши закладывало. Многие, напрочь позабыв, где находятся, перешли на брань. К единцам присоединились десятники. Все галдели одновременно, захлебываясь в ярости.

Не сдержал себя даже Берг, который раньше неизменно вставал на сторону матери в любой ситуации. Сегодня он просто не мог поверить в услышанное. Подобное лечится подобным? Это бред чистой воды!

– Ведьм щадить? – прорычал Лутар. – После всего, что мы видели и пережили за годы службы?

– Сколько братьев мы потеряли по их вине?! – выкрикнул другой единец.

– Это так-то мы почтим память погибших? Приведем их губителей в наш дом? Оскверним святую землю? – взвился единец по имени Давор, у которого не так давно в бою с упырями пал родной брат.

– Мы клятву давали, – звук голоса Берга перекрыл остальной шум.

Он вышел вперед и встал перед трибуной, глядя на мать снизу вверх. Однако со стороны смотрелось так, будто это не он стоит перед главой Житницы чар и Вящим Советом, уязвимый и одинокий, а они, провинившиеся и пристыженные, должны держать ответ перед ним.

– Ратмира сожгли всем в назидание из-за этой клятвы. Али позабыли уже, господари достопочтенные, как сами его на костер отправили. И каждого из нас заставили смотреть от начала и до конца, чтобы неповадно было. А, быть может, забыли, как дитенка, ни в чем неповинного, моими руками сгубили, боясь, что вырастет дите это и мстить придет за мамку с папкой?

– Берг, – предостерегающе пробасил Велимир, но сын лишь отмахнулся от отца.

– Откуда вам, уважаемые члены Совета и господарыня хранительница, знать, что все это не самими ведьмами подстроено? Что не сговорились они и Вех не сообща создали, дабы вот к такому отчаянному решению нас подвести? – Берг сложил могучие руки на груди и вопросительно выгнул бровь.

Единцы и десятники притихли, наблюдая за братом. На их памяти Берг никогда не перечил никому из старших по званию и уж тем более Совету или матери. Напряжение в зале достигло пика, оно пульсировало гневом во вздувшихся на шеях взъяренных гонителей венах, трещало в их сжатых до побелевших костяшек пальцев кулаках, слышалось в скрежете зубов и тяжелом сопении.

Но не только гонители были на пределе. Старейшины и Владыки тоже переглядывались меж собой и ерзали, шурша тканями дорогих одеяний. Странное, вызывающее множество вопросов поведение для тех, кто стоял на вершине власти в Междукняжье и не знавал таких чувств, как растерянность или смущение. Они теребили массивные перстни на пальцах, оглаживали бороды, перебирали четки и, что было поразительнее всего, – молчали.

Даже секретари, обычно сосредоточенные исключительно на записях, подняли головы и уставились на Берга, перестав шкрябать перьями. Одна из хранительниц, сопровождавших Мирославу Никитичну, тихонько ахнула, прикрыв рот ладонью, другая положила руку на сердце, словно ее вот-вот хватит удар, остальные уставились на носки своих туфель, делая вид, что ничего не слышали.

Дураку было ясно – люди, привыкшие жить по установленному порядку в строгом соответствии с правилами, одновременно почувствовали, как этот порядок дал трещину. Все в зале осознали, что сейчас происходит нечто такое, чего не должно и не могло быть. Берг – олицетворение идеального гонителя и абсолютного повиновения – посмел надерзить Совету, а в Сторожном монастыре поселятся ведьмы и колдуны. Как до такого дошло?

Отец Зрящий поднялся со своего места неспешно. И как по щелчку пальцев, повинуясь вбитому с малых лет в голову инстинкту подчинения Церкви, гонители сделались покорны и все до единого опустились на одно колено. Склонили головы даже настоятель и вершитель.

Отец Зрящий был высок, не худ, но и на воина телосложением не тянул. Скорее он был по-неземному изящен и величественен в своих свободных золотых одеяниях, оттененных черной вышивкой. Его роскошный балахон казался невесомым, как и черная мантия, скрепленная на груди золотой фибулой в виде закрытого глаза, обмотанного цепью. Голову его обхватывал обруч из черного металла все с тем же знаком Церкви Праматери в центре из золота. Длинная светло-русая борода Отца лоснилась, спускаясь почти до колен, а холодные серые глаза, казалось, видели насквозь не только души людей, но и их мысли. Угадать его возраст было трудно. С одной стороны, от уголков глаз разбегались лучики глубоких морщин, морщины пересекали лоб. С другой, ни в шевелюре его длиной до плеч, ни в бороде – ни одного седого волоска, да и гладкости кожи рук и ее чистоте позавидовала бы любая молоденькая барышня.

Его звали Станимир, но по имени к нему не смели обращаться даже Старейшины. Для всего Междукняжья он был Отцом и наместником Праматери в этом мире.

– Сделаем, как сказала Мирослава Никитична. Такова воля Праматери и воля Вящего Совета. – Отец Зрящий спустился с помоста, обогнул трибуну и остановился перед коленопреклоненным Бергом. – Гонитель не ведает сомнений в своем предназначении и беспрекословно подчиняется приказам Вящего Совета, не рассуждая о правильности его велений, – процитировал он один из пунктов кодекса Братства гонителей и, схватив Берга за подбородок, вынудил того посмотреть себе в лицо; его пальцы впились в плоть точно стальные клещи. – Скажи мне, единец, неужто ты усомнился? – Берг чуть качнул головой, ощущая, как ногти Отца оставляют на коже кровавые царапины. – Хорошо. Тем и спасен. В противном случае мне бы пришлось напомнить тебе, чем чревато своеволие и мысли непотребные. Это касается и остальных. – Отец окинул зал грозным взглядом. – Посмеете устроить подобный балаган еще хоть раз, велю выволочь вас на площадь и выпороть до беспамятства на глазах у всего Надмирного града, а затем бросить в подземелья, пока снова за ум не возьметесь. И будьте уверены, никакие былые заслуги вас не спасут. Праматерь не терпит и всегда сурово карает тех, кто идет против Ее воли. Лишь истинно верующих и покорных одаряет Она своей благодатью и любовью.

Отец Зрящий отпустил Берга, нарочито заботливым движением стер выступившую на его лице каплю крови и потрепал по макушке, словно любимого нашкодившего щенка. После вернулся на свое место.

– А теперь продолжим.

Кодекс Братства гонителей

(утвержден Вящим Советом после Дня усмирения сынов)

1. Принося клятву верности Вящему Совету и Братству гонителей, гонитель отрекается от всяких званий и титулов мирских, становясь лишь клинком, направляемым дланью Великой Безокой Праматери.

2. Однажды вступив в Братство, гонитель не может его покинуть и обязуется служить ему до самой своей кончины.

3. Гонитель не мнит себя ни добром, ни злом, но действует исключительно во благо верующих в Великую Безокую Праматерь.

4. Гонитель осознает ценность каждой жизни и пронзает клинком врагов Праматери лишь из необходимости, когда грешник сулит погибель и страдания верующим и иного способа усмирить того грешника уже не сыскать.

5. Гонитель не ведает сомнений в своем предназначении и беспрекословно подчиняется приказам Вящего Совета, не рассуждая о правильности его велений.

6. Гонитель может изучать магию и способы защиты от нее, но клянется никогда не применять оную, дабы не очернить душу свою светлую грехом непростительным.

7. Гонитель не может использовать знания и умения, полученные в Братстве, дабы свершать месть личную или вредить тем, кто в колдовстве неповинен.

8. Гонитель должен без колебаний отдать свою жизнь, как того требует долг его – защитника всех верующих в Великую Безокую Праматерь и чтящих Ее.

9. Гонитель видит душой и сердцем, ибо очи его застлать могут чары темные, но вера в сердце завсегда приведет гонителя к истине и от обмана убережет.

Глава 4. Раскаяние

На территории Сторожного монастыря расположилось множество строений. Внутри огромной каменной стены, окружающей оплот Братства гонителей, строгая структура прослеживалась во всем, начиная от внешнего вида зданий до дорожек, прямыми, четкими линиями пересекающих дворы, тренировочные площадки, сады и огороды Братства. Здесь не отвергали блага цивилизации, но старательно избегали роскоши и чрезмерных удобств. Хотя благодаря внушительному охранному оброку, который платили княжества Сторожному монастырю за защиту, это место могло бы позволить себе даже ручки дверные из золота отливать да драгоценные каменья к лошадиным сбруям прилаживать. Просто настоятель и надзиратели не видели в этом смысла.

К чему приучать спать на пуховых перинах тех, кто бо́льшую часть жизни проведет в седле с мечом наперевес, мотаясь по лесным чащобам, болотам и степям? Даже детям, выходцам из знатных семей гонителей, не дозволялось селиться в одиночных кельях или ночевать в отчем доме, пока они проходили обучение. С шести лет и до совершеннолетия эти мальчишки – малуши – жили без праздности, без отдыха, без права на собственные желания.

Вящему Совету не нужны были люди – ему нужны были цепные псы, готовые по мановению руки хозяина вгрызться в глотку даже брату родному. Подъем – еще до восхода солнца. Сон – лишь с дозволения надзирателей, а не когда глаза смыкаются. Любое промедление – это неповиновение. Еду нужно заслужить часами изнурительных физических тренировок под открытым небом, и неважно, удушающая ли жара за окном, проливной дождь или трескучий мороз.

Малуши не просто молились на утренних и вечерних стояниях в храме – они вымаливали себе шанс выжить. Их учили, что каждый вдох – это милость Праматери, каждая ошибка – это пятно на Ее Божественном лике, которое они могут смыть, лишь покорно приняв наказание.

Сомнения, жалобы, слезы – все это ложилось на плечи мальчишек тяжелыми ударами плетей надзирателей и неделями в холодных подземельях на хлебе и воде, где оставалось только взывать к Праматери и клясться Ей в том, что подобное никогда не повторится.

Колени в корках запекшейся крови от бесконечных молитв, исчерченные шрамами спины, ладони, стертые в кровь о рукояти мечей и древки копий, ступни, покрытые мозолями от часовых забегов по холмам в полном снаряжении, десятки переломанных костей, вывихнутых суставов и разорванных связок…

И вот кодекс Братства заучен так, что слетает с губ даже во сне. Молитвы произносятся без запинки, а все сказанное настоятелем и надзирателями становится единственно возможной истиной. Вместо кровавых ран на руках – грубые мозоли, что более не болят. Уже нет нужды стирать колени, стоя перед статуей Праматери на сухом горохе часами напролет, потому что давно нет бестолковых мальчишек, есть гонители, которые не допускают ошибок. Да и бег теперь дается легко, даже если впереди еще километры пути, а двигаться надо по колено в снегу или навстречу ураганному ветру.

Жалость к себе – изъян, который вырван из сознания с корнем.

Отныне смысл жизни заключается в служении Вящему Совету. Выследить, схватить, убить. И так по кругу. Не задавая лишних вопросов, не ведая сомнений. Слепая преданность, основанная на непреложной для любого гонителя истине: гонитель принадлежит Братству, Братство повинуется Вящему Совету, Вящий Совет несет в мир волю Великой Безокой Праматери.

Берг был тем, кто усвоил все то, чему учили в Сторожном монастыре, куда лучше прочих гонителей. Даже среди своих его нет-нет да называли за глаза чокнутым фанатиком. И сегодня, когда этот фанатик вдруг дерзнул высказать несогласие с мнением Совета и настоятеля, фундамент, на котором зиждился непререкаемый авторитет оных, едва заметно пошатнулся. И лучше прочих это понимал сам Берг, отчего его теперь грызла совесть.

На территории Сторожного монастыря имелся свой храм Безокой. Он был куда меньше собора в сердце Надмирного града, но Берг все равно любил молиться именно здесь. Уже второй раз за день он пришел сюда. Незаметной тенью скользнул за спинами братьев, собравшихся на вечернее Прозре́нное стояние, и скрылся в одной из неприметных боковых дверей центрального зала. Стоило оказаться в тускло освещенном коридоре, как монотонное звучание голосов пригляда, служащего стояние, и его незри́мцев стихло.

Берг двинулся прямо, минуя множественные ответвления, пока не достиг второй нужной двери. За ней виднелись ступени, уходящие глубоко вниз. Часть лестницы терялась в кромешной темноте, и только в самом ее конце подрагивало тусклое, малюсенькое пятно света. Но факел Берг брать не стал: спустился и так. Глаза видели четко, хотя ночному серо-голубому зрению явно недоставало красок. Впрочем, в этом каменном мешке и при хорошем освещении пространство не взорвалось бы яркими цветами. Место, созданное для раскаяния и истязания плоти, внешне полностью соответствовало своему назначению.

Берг невесело усмехнулся. Пожалуй, он был единственным гонителем, которого никогда не отправляли сюда насильно. Каждый раз он спускался в подземелье добровольно, сам назначал себе наказания и приводил их в исполнение. Пришел засим и сегодня. Сколь бы абсурдным ни считал план Житницы чар, сколь бы поспешным и необдуманным ни казалось решение Вящего Совета довериться мнению хранителей Житницы, вести себя так в Доме прозрения Берг не имел права. Если он не дошел до чего-то своим скудным умом, то это лишь его проблема, но никак не повод прилюдно оскорблять неверием достопочтенный Совет.

В отличие от коридоров на верхних этажах храма, в проходах подземелья никогда не бывало тихо. Из-за множества закрытых дверей доносились самые разные звуки: стоны, всхлипы, молитвы, проклятия, лязг цепей, свист воздуха, рассекаемого плетьми, окрики надзирателей и просьбы о пощаде наказуемых. А еще здесь всегда пахло кровью и страхом. Да, у страха определенно имелся запах, оно четко улавливало этот аромат и делилось ощущениями с Бергом. Железистый, кисловатый, с легким солоноватым послевкусием запах будоражил единца, щекотал ноздри, а оно довольно ворочалось внутри, ведь любило «поглощать страх» более всего – такова уж природа хищников.

Берг столкнулся и обменялся сухими приветствиями с парочкой надзирателей, одарил сочувствующим взглядом плетущихся за ними малушей и скрылся в одной из комнатушек. Из мебели здесь имелись стул и стол, на котором лежали вещи, необходимые для покаяния. На дальней стене была высечена фигура Праматери в полный рост. В углах, слева и справа от нее, стояло по свече. Берг зажег их с помощью кресала и трута. Свечи озарили мягким светом тело Богини, но, как и полагалось, не отогнали теней от Ее лица.

Гонитель подошел к столу. Разулся и разделся до исподнего. Положил одежду аккуратной стопкой на стул. Взял со стола мешочек с сухим горохом, черную ленту из плотной ткани и плетку-треххвостку с металлическими наконечниками. Горох рассыпал перед ликом Праматери, встал на него коленями, положил плетку перед собой и завязал глаза.

– Владычица Великая Безокая, Мать всего сущего, пусть не зришь Ты, но помыслы мои и терзания душевные ведаешь духом своим всеобъемлющим. Грешен перед Тобой. Усомнился в пути Тобою мне начертанном, взволновали разум мой испытания, Тобою посланные, дерзнул я судить о правильности и неправильности деяний тех, кого милостью разуметь волю Твою Ты одарила. Слаб я, и очи мои слепы, коли не узрел я замысла великого в решениях Отца Зрящего и Старейшин мудрейших, чьими голосами Ты говоришь со мною. Прости меня недостойного, прими искреннее раскаяние мое, кровью своею я заплачу Тебе за сомнения свои, злобу свою и гордыню непомерную, что толкнула меня говорить с наместниками Твоими так, будто ровня я им. Не раскрою больше против Тебя и них рта своего презренного, не брошу взгляда дерзновенного. Очисти разум мой от помыслов поганых, волю мою укрепи, мудростью смирения снова одари. О сем молю Тебя, о том каюсь, к спасению и милосердию Твоему взываю.

Берг коснулся средним и безымянным пальцами правой руки сначала левого плеча, потом солнечного сплетения, затем правого плеча. Нащупал рукоять плетки и, зашептав новую молитву, обрушил мощный удар себе на спину.

***

Давно минула полночь. Мирослава Никитична стояла в комнате сына, держа в руках подсвечник с зажженной свечой, и смотрела на стену, на которой висела выстиранная походная одежда гонителя. За годы жизни с Велимиром она выучила каждую деталь подобного одеяния, могла с закрытыми глазами описать каждый ремешок. Темно-серая, почти черная туника из плотного льна до середины бедра; широкий кожаный ремень с креплениями для ножен, сосуда со Слезами Праматери и подвески гонителя; кожаные штаны и кожаные сапоги с высоким голенищем. Мирослава Никитична знала, что, если похолодает, то поверх туники Берг непременно наденет облегающий жилет из мягковыделанной кожи. С собой возьмет кафтан-сермягу из плотного сукна, который на груди и со спины усилен кожаными скрытыми вставками, прихватит и вощеный плащ с капюшоном для защиты от ветра и дождя, а еще кожаные перчатки. И не будет у него с собой ни кольчуги, ни шлема, ибо есть колдуны, что повелевают железом и могут раскалить его докрасна, расплавить или заставить смяться так, что никакие человеческие кости не выдержат такого давления.

Мирослава Никитична вдруг настолько четко представила расплющенного ведьмовской мощью Берга, что невольно вздрогнула, едва не выронив подсвечник из рук. Мигом одернула себя и собралась с мыслями. Боги, может, и обозлились на род человеческий, но они мудры и должны понимать, кто действует по собственной воле, а кого обманом заставили истину позабыть. Авось помилуют они Берга и на этот раз, вернут домой целым и невредимым.

Да, боги все видят. Так решила Мирослава Никитична и малость успокоилась. Все у ее Вьюжика сложится хорошо. Ведь его отец тоже гонитель, но смог же и любовь найти, и семью крепкую создать и не помереть при этом в бою, стать вершителем, которому нет больше нужды по лесам и весям шляться. Однажды и Вьюжик выйдет на дело в последний раз, а после поселится подле стариков своих с молодой женой, дитяток нарожают, будет Мирослава Никитична с ними нянчиться…

В груди заныло так, что дышать тяжело стало. Женщина тихо и обреченно рассмеялась. Это Берг-то усадьбу в городе прикупит и жену в дом приведет? Это он-то с детками тетешкаться станет? Это он-то в Сторожном монастыре вершителем али надзирателем сядет?

– Ох, – вздохнула Мирослава Никитична, – совсем ты, старая, умом тронулась. Проживет еще годок-другой – и то счастье. Об остальном и не мечтай, не трави душу.

Она воровато огляделась. Будь дома муж и сын, ни за что бы не решилась на подобную глупость. Но Берг ушел истязать себя в подземелья, хоть она и пыталась его всячески отговорить, а Велимир все еще был в монастыре, где держал совет с настоятелем, надзирателями и десятниками. Гонцы доставили еще несколько сообщений о нападении Вех, и Сторожному монастырю предстояло придумать, как обезопасить жителей Междукняжья до той поры, пока Житница чар не найдет способ уничтожать черные вихри.

Мирослава Никитична взяла тунику Берга и разложила ее на кровати. На левом плече серебряной нитью был вышит знак Братства. Она села с краю и дотронулась до правого рукава.

– Ни богов волею, ни тени хотением, но милостью духов огня, ветра, воды и земли заклинаю, со следа сбиваю, путем иным лихо всякое направляю. Да будешь храним не богами уснувшими и мир покинувшими, а истинными Стражами Рубежа, в миру ходящими, да за людьми бдящими.

Свеча затрещала, выплюнула вверх несколько крошечных искорок, громко каркнул за окном ворон, колыхнулись занавеси. Мирослава Никитична рвано выдохнула. Сердце заполошно трепыхалось в груди, но она велела себе успокоиться, вернула тунику на место и взялась за следующий предмет одежды. Заговор простенький, умений особых не требует, но если повезет, то он сработает как послание.

Когда за дверью скрипнули половицы, Мирослава Никитична едва не лишилась чувств от испуга, благо к тому времени успела покончить со своим делом и как раз намеревалась покинуть опочивальню сына. Но Берг вернулся раньше, чем мать успела незаметно скрыться. Они столкнулись в дверях, и Мирослава Никитична ахнула. Ее ненаглядный Вьюжик был бледен, под глазами залегли черные круги, светлая рубаха пропиталась кровью, виски и лоб покрывала холодная испарина.

– Матушка? – удивился Берг. – Ты чего не спишь в столь поздний час?

Мирослава Никитична шумно сглотнула и всеми силами постаралась унять дрожь в голосе.

– Так знала ведь, куда ты отлучался, – проворковала ласково и погладила сына по слипшимся от пота волосам. – Переживала. Не на месте сердце материнское было. Тебе ж уезжать с рассветом. Ты от прошлых ран до конца не оправился, а уже новыми обзавелся. – Мирослава Никитична никогда не понимала и не принимала то, что делал с собой Берг, но давно отчаялась переменить его мнение, скрепя сердце мирилась с его упрямством и поистине фанатичной преданностью делу гонителей. – Я хотела позаботиться о тебе. Раны промыть и перевязать надо. Но прежде разбужу слуг и велю баню истопить. Омоешься.

– Матушка, – Берг устало потер переносицу, хотел попросить мать угомониться и оставить его в покое, но спорить не было сил, и он сдался, хотя все, о чем мечтал – рухнуть на кровать и забыться крепким сном, пусть даже в грязной одежде и с открытыми ранами на спине. Все одно к утру силы вернутся, а повреждения сами затянутся.

Берг дождался, пока в коридоре стихнут шаги матери, зажег пару свечей. Огляделся. Провел кончиками пальцев по покрывалу на кровати, дотронулся до занавесей, остановился перед вещами, которые приготовил в дорогу.

Для того, что жило внутри Берга, абсолютно все имело запах, даже волшба. Кислый или сладкий, горький или соленый, цветочный или гнилостный – неважно. Главное, что чары всегда пахли. Иногда аромат был чуть уловим, а порой от колдовского смрада просилось наружу содержимое желудка. Простые люди, может, того и не замечали, но гонители людьми в привычном всем понимании не были и волшбу ощущали иначе.

Берг коснулся рукава туники и уткнулся в него носом. Гвоздика. Не знай, что искать – и не учуешь. Но он знал. Натыкался на этот запах не впервой. Не чары в привычном понимании, так, мелкое баловство. Однако волшба имела место, и ситуация не давала Бергу покоя.

Глава Житницы чар точно знала, что магия оставляет за собой шлейф ароматов. Ребенком Берг часто задавался вопросом, зачем его изящной, похожей на сказочную белокурую фею, матери покупать у заморских купцов ароматические масла с резким и приторным запахом жженого меда и корицы, которые никак не сочетались с ее воздушным образом. К тому же ни Берг, ни Велимир этот запах не любили, от него свербело в носу и хотелось чихать. Но Мирослава Никитична нет-нет да втирала пару капель в кожу. Став старше, Берг начал догадываться об истинном предназначении масел.

Этой ночью аромат жженого меда разливался по всему дому. Абсурдность происходящего заключалась в том, что, если бы не это, Берг и не подумал бы так придирчиво обнюхивать свою комнату. К утру же от запаха вовсе не осталось бы и следа.

– Срань сратая, – пробубнил Берг и рванул вверх края рубахи, которая уже успела прилепиться к спине из-за подсыхающей крови.

Раны намокли снова, но было наплевать. Со злостью швырнув грязную рубаху на пол, Берг плюхнулся в кресло за письменным столом, уперся локтями в столешницу и обхватил голову руками.

«Зачем, зачем, зачем?» – пульсировало в мозгу. Волшба не вредоносная, смехотворно слабая, но каково в таком случае ее назначение? И что делать Бергу?

Уличить мать? Сдать настоятелю и Вящему Совету? Но тогда…

Нет. Взгляни на все с другой стороны.

Она днями напролет возится с чужими чарами, артефактами, амулетами. Запаху ничего не стоит прицепиться к одежде, волосам, коже. Если надумаешь себе то, чего нет, подвергнешь опасности всю семью. Быть может, матушка использует эти масла, потому что и сама не выносит запах волшбы, хочет заглушить его.

– Молодец, Берг, – прошептал единец, глянув в окно, за которым на ветке дерева сидел большой ворон, не сводивший с него глаз. Птица склонила голову набок, будто приготовилась внимательно слушать. – Что зенки вылупил? Осуждаешь? – Берг зарылся пальцами в бороду. – Да, вот такая я скотина трусливая. Придумываю ей оправдания уже не первый год. И еще смею зваться единцем, смею опускаться перед Безокой на колени и просить Ее о прощении. – Ворон коротко каркнул, переступил с ноги на ногу и склонил голову на другой бок. – Ты прав, – покивал Берг, – с этим надо кончать. Вон, уже до перемирия с ведьмами дошло. А дальше что? Братство распустим?

Ворон вспорхнул с ветки и перелетел на подоконник, замер, еще пристальнее уставился на гонителя.

– Знаю. В первую очередь я – единец, пес Вящего Совета и верный раб Безокой, а уже потом сын, брат и дядя. Нельзя было об этом забывать. Нельзя было позволять ей обрести такое влияние. Баловство это или колдовство настоящее – конец всегда один.

Перед глазами всплыло лицо девочки, которую когда-то оставил в лесу на растерзание медведю. Не хотел видеть на ее месте племянников или смотреть, как пламя костра пожирает тело отца под одобрительное улюлюканье толпы. Но разве не в том суть бытия гонителя – жертвовать всем во имя веры?

***

Оно снова сделало свое дело, к рассвету множественные рваные раны на спине превратились в неглубокие порезы, которые хоть и зудели нещадно, но движений не сковывали и болью не изматывали.

Провожать младшего господаря вышли всей усадьбой. Не раз и не два отправляли его вершить дела во славу Безокой, но никогда не прощались так, будто назад дождаться не чаяли. Беспокойства не сумел скрыть даже Велимир, всю ночь изучавший отчеты об ужасах, творимых Вехами. Сыну велел по возможности избегать долгих остановок в деревнях и селах, а города и вовсе лучше обходить десятой дорогой. Хотя соваться туда и без того смысла не было: ведьмы многолюдные поселения не жаловали и вдали от диких лесов, степей, гор и болот встречались редко.

Мирослава Никитична подошла к сыну последней, прочла молитву обережную, от всяческого зла хранящую, осенила знамением Безокой. Крепко обняла, а когда хотела уж было отпустить, Берг вдруг стиснул ее в объятиях крепче, склонился к уху и сказал так, чтобы другие не расслышали:

– Если к моему возвращению со всей этой мерзостью не завяжешь, самолично голову с плеч снесу. Хватит. Я достаточно закрывал глаза, выжидая, что одумаешься. Но поступать так и впредь не намерен. Знай, не я один ведьм в Сторожном монастыре не потерплю ни в твоем лице, ни в лице тех, кого ты сюда привести велела. Единцы лучше сдохнут все до последнего, чем с колдунами перемирие заключат.

– О чем ты? – Мирослава Никитична отпрянула от сына и заглянула ему в лицо. – Что вы задумали, Вьюжик?

– Береги себя, матушка.

Берг чмокнул мать в лоб, вскочил в седло, помахал на прощание домочадцам и выехал за ворота, где его уже дожидался Лутар.