Читать книгу "Среди дикарей и пиратов"

Несколько минут она продолжала красноречиво говорить, дико размахивая руками. По-видимому, она старалась убедить в чем-то своих слушателей. Из нескольких долетевших до нас слов мы наконец поняли, что она говорила о нас и советовала воинам своего племени не допускать нас продолжать наш путь. Чем долее она говорила, тем более мы убеждались в этом и невольно боялись, чтобы дикари не бросились вдруг к нашему лагерю и не открыли нас.

Медж дотронулся до моего плеча и сделал знак, что пора уходить. Я передал это Падди и Попо, которые были в кустах на другой стороне. Вдруг я оглянулся и увидел вблизи себя лицо чернокожего. Неужели враги окружили нас? Если это так, то нам предстоит жестокая борьба за жизнь. Велика была моя радость, когда я увидел, что чернокожий был не кто иной, как Пуллинго, прокравшийся за нами. Он ничего, не сказал, но жестами показал, чтобы мы уходили так же тихо, как он пришел.

Так как это было самое умное, что мы могли сделать, мы бесшумно вышли из кустов, пригибаясь, как он, к земле, чтобы нас не могла увидеть старая колдунья. К счастью, в это время она отвернулась от нас.

Пуллинго вел нас, не останавливаясь ни на секунду и даже не оглядываясь. Вероятно, он боялся, что его земляки узнают и отомстят ему. Во всяком случае, то, что он пошел за нами, зная опасность, которой мы подвергались, доказывало его верность.

– Дурно! Очень дурно, Падди! – сказал он, оборачиваясь к своему другу и говоря с акцентом ирландца. – Если убиты, другие скажут: Пуллинго сделал это. Дурно! Очень дурно, Падди! – повторял он. Его ограниченный запас слов не позволял ему выразить своего мнения о нашем поступке.

– Но если бы мы не пошли, то не узнали бы, что чернокожие думают напасть на нас, – ответил Дойль. – Они могли бы наброситься на нас ночью и убить всех до единого; видите, мистер Пуллинго, наша прогулка имела более смысла, чем вы предполагаете. А почему вы не сказали, что они здесь, если знали?

– Я сказал бы, если бы они пришли, – ответил Пуллинго. Или он провел нас более коротким путем, или мы шли скорее, только мы добрались до лагеря гораздо скорее, чем я ожидал.

Наш рассказ смутил отца. До сумерек оставалось еще четыре часа, и мы могли бы уйти на расстояние десяти миль от чернокожих. Из того, что мы видели, и из немногих слов, понятых нами, ясно было, что старая ведьма, неизвестно по какой причине, возбуждала свое племя к нападению на нас. Отец посоветовался с Пуллинго. Когда он понял, что мы собираемся уйти, он посоветовал сделать это немедленно.

Отцу хотелось, чтобы мать и Эдит успели отдохнуть. Силы моей маленькой сестры очень ослабели от продолжительной ходьбы.

– Но ведь мы можем нести барышню, – вскрикнул Падди. – Я с удовольствием предоставляю свои плечи. Ведь она легка как перышко.

– И я также, – сказал Медж. – Как это мы раньше не сообразили!

Бертон и еще один из наших спутников также предложили свои услуги. Мать поблагодарила их и сказала, что сама она может пройти, сколько будет нужно. Мы сейчас же принялись устраивать нечто вроде паланкина. Вблизи росли деревья с листьями на длинных черешках. Из этих черешков мы быстро сплели носилки для Эдит, заполнив промежутки между черешками листьями этих же деревьев.

Мы быстро сложили наши пожитки, усадили Эдит на носилки и отправились. Падди, с чисто ирландской вежливостью, объявил, что его ноша стала легче с тех пор, как ее уравновешивает тяжесть барышни. Пуллинго был, видимо, удивлен заботами о девочке. Его жена и дочери должны были нести все свое имущество – правда, небольшое, тогда как он шел только со связкой копий и бумерангом. Но в роли проводника он старался во всем подражать нам и выступал впереди в штанах и рубашке, на которые он, впрочем, смотрел как на почетное отличие, а не на необходимость.

Вид местности мало изменился. Плоская в общем, она иногда возвышалась и была покрыта густыми деревьями. Вся местность напоминала собой парк, и мне все казалось, что откуда-нибудь выскочат серны и побегут от нас. Вместо них мы видали иногда группы из трех-четырех кенгуру, попадались и одиночки, но все убегали прежде, чем мы успевали выстрелить. Это очень осторожные животные, и подойти к ним очень трудно. Даже во время еды они зорко оглядываются вокруг и сообщают друг другу о приближении врагов – туземцев или динго.

– А право, это веселая жизнь, – сказал Томми, обращаясь ко мне и Гарри.

Мы шли в арьергарде, оглядываясь во все стороны и назад, не идут ли дикари по нашим следам. Мне хотелось бы только, чтобы чернокожие убрались подальше и не мешали нам.

– Может быть, то же самое и они говорят про нас, – заметил я. – Нужно помнить, что здесь мы нарушаем права, которыми они пользуются благодаря тому, что раньше заняли эту страну и считают ее своей. Понятно, им неприятно, что мы убиваем животных, которые являются для них средством существования.

– Ну, кажется, всего хватит и на них и на нас, – сказал Томми, – если судить по множеству птиц, летающих у нас над головами. С их стороны глупо пробовать связываться с белыми: слабейшие всегда будут побеждены.

– Может быть, – заметил я, – но им нужно научиться этому; а пока они воображают, что могут выгнать нас из своей страны. Конечно, мы имеем полное право придти сюда, но мы должны обращаться с ними по-человечески и стараться не обижать их и не лишать средств к существованию.

– Это справедливо, – сказал Гарри. – Не их вина, что они невежественные дикари; нужно думать о том, чем бы мы сами были, если бы нас не учили и не воспитывали. Мне никогда не забыть, чем я мог бы стать, если бы вы не спасли меня от тех ужасных людей. Я не знал бы ничего о Боге, о Его любви к людям.

Мы говорили еще о многом. Гарри всегда слушал охотно, в надежде узнать что-нибудь новое. В особенности он любил слушать рассказы про Англию и другие страны и про бесчисленные удивительные вещи, о которых он не имел никакого понятия.

Этот дневной переход был очень утомителен, в особенности потому, что приходилось все время быть настороже. Отец отдал приказание, в случае нападения дикарей, опустить носилки Эдит на землю, и мы должны были окружить ее, но стрелять только тогда, когда он прикажет. Он все надеялся, что дикари, видя нас хорошо подготовленными, не решатся напасть.

Я очень обрадовался, когда на закате Пуллинго посоветовал остановиться у опушки леса, в довольно низком месте, потому что тут была вода. Но лагерь мы разбили на склоне, где было сухо. Вокруг этого места росли громадные папоротники величиной с обыкновенные деревья в северных странах. Мы сейчас же принялись за приготовление к ночлегу: быстро раскинули палатки и зажгли костер, предварительно вырезав траву вокруг, чтобы она не загорелась и не подожгла деревья.

Эдит поблагодарила своих носильщиков.

– Давно мне не случалось исполнять чего-либо более приятного, – ответил Падди, размахивая своей соломенной шляпой, – и я, конечно, выражаю и чувства всех остальных.

Медж, не умевший говорить любезности, улыбнулся и сказал Эдит, что он очень рад, что мог нести ее. Он решил предложить сделать носилки и для миссис Рэйнер, с тем чтобы ее несли Гарри, Том, Попо и я.

Только что мы сели за ужин, как услышали тот же негармоничный, насмешливый крик, который так испугал нас накануне, но на этот раз мы не встревожились, хотя, не убей Пуллинго гогоберы, мы не поверили бы, что птица может издавать такие звуки.

Конечно, ночью мы сторожили по очереди, но все прошло спокойно. Еще до восхода солнца гогобера разбудила нас своими странными криками. Пуллинго хотел было убить ее, но мы уговорили его не делать этого, и сама она улетела вскоре после восхода солнца, очевидно, встревоженная видом стольких людей.

Отец решил остаться тут до послеполуденного времени и идти только полдня так, чтобы встать на следующий день с зарей и воспользоваться прохладными часами для прогулки.

Я не упоминал еще, что отец постоянно собирал всех на молитву утром и вечером; он или мать читали также отрывки из Библии.

После молитвы мы с Меджем взялись за ружья, чтобы настрелять птиц для обеда, который предполагался до нашего ухода. Мы убили столько, сколько было нужно, и послали дичь в лагерь с Попо, чтобы изжарить ее, а сами присели отдохнуть под тень большого папоротника. Было очень жарко. Медж прислонился к стволу и зажег трубку; я сидел рядом с ним, наслаждаясь относительной прохладой.

Мы сидели недолго, как вдруг услышали какой-то шум в кустах; думая, что туда забрался кенгуру, я поднял ружье, чтобы выстрелить. В эту минуту из чащи выскочил туземец. Увидя нас, он с удивлением и ужасом отскочил в сторону, кинулся бежать со всех ног и вскоре исчез из виду. Я обрадовался, что не выстрелил: очевидно, этот человек бежал через лес от преследования врагов. Если бы он охотился, то просто спрятался бы в чащу, так как сообразил бы, что животное, за которым он охотился, вряд ли пробежало мимо нас.

– Во всяком случае это доказывает, что туземцы трусливы и нам нечего бояться их; иначе чего так испугался этот молодец при виде нас, – заметил Медж.

Прошло еще несколько времени. Медж взглянул на часы.

– Ну, я думаю, попугаи совсем готовы, и мы можем вернуться в лагерь, – заметил он. – Но мне очень не хочется вставать.

Только что он сказал эти слова, как я увидел Пуллинго. Он подошел так неслышно, что, будь он врагом, мог легко напасть на нас.

– Нехорошо здесь. Слишком далеко от лагеря, – проговорил он шепотом.

Только что он сказал эти слова, как снова послышался шум в той стороне, откуда показался туземец, и вслед затем семь темных фигур с копьями, топорами и дубинами в руках выбежали на открытое место, оглядываясь во все стороны и как будто ища кого-то или что-то. Они не заметили нас сначала, так как высокая трава и стволы деревьев скрывали нас. Я надеялся, что они пройдут мимо, не открыв нашего убежища. Пуллинго припал к земле и жадно следил за их движениями, не произнося ни слова. Рука Меджа потянулась к пистолетам; я положил палец на курок, чтобы выстрелить, в случае если дикари вздумают напасть на нас. Это были люди более свирепого вида, чем те туземцы, которых мы встречали до сих пор. Лица их были искажены бешенством, и каждое движение дышало яростью. Они пытливо озирались вокруг; но, не видя предмета своих поисков, уже собрались бежать дальше, когда один из них увидел нас.

Мы оба вскочили на ноги, готовясь стрелять и дорого отдать свою жизнь. Дикари бросились к нам; одни готовились бросить копье, другие потрясали топорами и дубинами.

– Я выбираю того молодца, что впереди, а вы стреляйте в следующего, – крикнул Медж.

Я собирался исполнить его приказание, но Пуллинго вскочил и произнес на своем языке несколько слов, значения которых мы не поняли.

Дикари остановились.

– Не стреляйте! Не стреляйте! – кричал Пуллинго. Он еле поспел остановить нас. – Это не враги.

Он подошел к туземцам и обменялся с ними несколькими словами. Я не сомневался, что дикари преследовали виденного нами чернокожего, но, конечно, мы не сказали, что он пробежал мимо нас. Обменявшись еще несколькими словами с Пуллинго, туземцы продолжали путь по направлению, куда бросился беглец, а мы с Пуллинго вернулись в лагерь.

Дорогой он рассказал нам, что беглец совершил убийство или какое-то другое преступление и что мстители преследуют его, чтобы лишить жизни. Увы, бедняга! Если он не выказал более хитрости и упорства, чем семь его преследователей, то участь его была решена и, вероятно, до заката солнца он был уже мертв.

Мы были благодарны Богу за то, что не убили ни одного из дикарей; случись это, остальные напали бы на нас, и нам пришлось бы или перестрелять всех их, или самим быть пронзенными их копьями.

Перед лагерем Пуллинго снова надел рубашку и штаны, которые, по не объясненным им причинам, спрятал раньше в кустах. Я невольно подумал, что он знал о том, что тут пройдут его земляки, и, узнав, где мы находимся, пришел предупредить нас об опасности.

Мы рассказали наше приключение отцу и остальным нашим спутникам. После того как мы описали встретившихся нам чернокожих, все выразили надежду, что мы не встретимся с ними.

Как мы ожидали, присланная нами дичь была уже изжарена. Покончив с ней, мы приготовились в путь.

Глава XI

По пути встречаем еще чернокожих. – Наше огнестрельное оружие возбуждает изумление. – Устройство постоянного лагеря. – Медж и я отправляемся на разведку пути. – Пуллинго скидывает свою одежду. – Переходим реку. – Доходим до подножия хребта. – Пуллинго встречается со своим сыном Куагуагмагу. – Его решение покинуть нас. – Пещера луны. – Местная легенда. – Наблюдаем туземцев, поклоняющихся пещере. – Покинутый Пуллинго. – Идем дальше без него. – Входим в холмистую местность. – Скелет беглого. – Лагерь под скалой. – Запас воды вышел.

Мы путешествовали уже несколько дней безо всяких помех со стороны туземцев. Несколько человек подходило к нам. Пуллинго объяснял им, что мы только проходим через их страну и желаем быть в дружеских отношениях с чернокожими, но что в то же время мы обладаем могуществом, удивительными «делателями грома» и можем уничтожить всех наших врагов. По временам один из более смелых дикарей подходил к нам, когда мы шли или располагались лагерем, чтобы поближе рассмотреть наших «делателей грома», как они называли наше огнестрельное оружие, с величайшим удивлением и страхом смотрели они на наши ружья и скоро уходили прочь, видимо, считая себя не в безопасности в соседстве с такими страшными вещами. Пуллинго так и не осмелился дотронуться до ружья и потому не знал, отчего происходит выстрел. Большинство чернокожих разбегалось, лишь только, бывало, завидят нас.

Местность, по которой мы проходили, нисколько не отличалась от той, которую я уже описывал. Однажды, когда мы проходили по более высокому холму, мы увидели далеко вдали ряд синих гор. Очевидно, нам приходилось переходить через них на пути к югу. Нельзя было решить, насколько они высоки, но мы боялись, что они суровы и бесплодны.

Вечером, когда мать и Эдит ушли к себе, отец выразил Меджу и мне свои опасения, что им придется вынести много неудобств и затруднений, если не опасностей, во время перехода через горы.

– Я жалею, что не выказал более решительности и не помешал моим бедным сослуживцам отправиться на баркасе, – заметил он. – Если бы я уговорил их остаться до окончания периода бурь, они могли бы совершить безопасно свой путь и к этому времени, вероятно, за нами пришло бы судно из Сиднея и избавило нас от длинного, утомительного путешествия.

– Вы поступили, как считали лучше, сэр, – заметил Медж. – К тому же, может быть, затруднения будут не так велики, как вы предполагаете. Но я обдумал все дело и, если вы позволите, я отправлюсь с кем-нибудь. Пуллинго, если удастся уговорить его, будет служить нам проводником. Мы разузнаем дорогу, а вы останетесь пока с остальными в каком-нибудь удобном месте вблизи воды, где можно добывать достаточно дичи. Дойль отличный стрелок и, наверно, будет в изобилии снабжать вашу кладовую. Мы же найдем самую хорошую дорогу и вернемся к вам. Может быть, по ту сторону хребта найдутся переселенцы, от которых можно добыть лошадей для миссис Рэйнер и ее дочери на дальнейший путь. Двум-трем людям легче пройти, чем большому обществу.

– Я очень благодарен вам за предложение, – сказал отец, – но кого вы думаете взять с собой? Признаюсь, что ради жены и дочери мне не хочется ослабить наш отряд, на случай если туземцы вздумают навестить нас и, видя, что нас мало, попробуют напасть на нас.

Как только я услышал предложение Меджа, я решил, если возможно, отправиться с ним.

– Позвольте мне пойти, – сказал я. – Я могу вынести усталость. Хотя я и хорошо управляюсь с ружьем, дикари сочтут меня за мальчика и не примут меня в расчет. А между тем вам не придется отпускать лишнего человека, и у вас останется пять человек. Я же думаю, что в состоянии быть полезным Меджу настолько же, как всякий другой.

– Я буду очень рад, если вы пойдете со мной, Годфрей, – сказал Медж, – если ваш отец одобрит ваше решение; я сам хотел предложить это вам. Что вы скажете, капитан Рэйнер? Я буду охранять его ценой собственной жизни, хотя вряд ли в этом представится необходимость. А для добывания пищи мы можем рассчитывать на наши ружья.

Отец подумал и, к великому моему удовольствию, согласился, чтобы я пошел с Меджем. На следующее утро он объяснил наш план матери и заметил:

– Мы позволили Годфрею отправиться в море, и, конечно, отправляясь с таким разумным, решительным человеком, как Медж, он подвергается не большей опасности, чем вообще при исполнении своих служебных обязанностей.

Мы не теряли времени на приготовления. Забрали большой запас пороху и дроби, по ящику с трутом, провизию, по бутылке с водой, по карманному компасу, подзорной трубе и по лишней паре сапог. Взяли мы еще котелок для чая, по жестяной кружке, ложке, по тарелке, пару ножей и вилок, принадлежности для раскидывания палатки. На ноги надели гетры.

Мы оставили наших спутников на возвышенности, откуда открывался вид во все стороны. Деревья, между которыми шла изгородь, позволяли укрыться в случае нападения туземцев. Внизу же текла река. Различные птицы давали возможность иметь всегда большой запас пищи.

Между нашим лагерем и хребтом тянулась более лесистая местность, мешавшая нам разглядеть характер поверхности вдали. До подножия гор было еще довольно далеко.

Насколько мы могли понять, Пуллинго не имел ничего против того, чтобы пойти с нами.

На рассвете, после сытного завтрака, вооруженные пистолетами, ружьями, топорами и длинными ножами, мы попрощались со всеми и двинулись в путь. Чистота воздуха обманула нас, и лес оказался дальше, чем мы думали. Лучи солнца, пробивавшиеся среди деревьев, указывали нам путь. Медж шел вперед, я за ним; бесчисленные вьющиеся растения, свешивавшиеся с деревьев, мешали нам идти рядом.

Я заметил, что Пуллинго уже несколько дней, видимо, тяготился рутиной нашей жизни, так не походившей на жизнь туземцев. Теперь он не шел впереди, а тащился сзади, указывая только направление, по которому следовало идти, что мы отлично знали и без него. Только что мы вошли в лес, я заметил, что он проделывает какие-то необыкновенные движения, и вскоре увидел, что он снял рубашку. Оглянувшись через минуту, я с удивлением увидел, что он держит в руках свои штаны. Размахнувшись, он бросил их на сук дерева, на котором они и повисли, развеваясь по ветру, а сам прыгнул вперед в восторге, что освободился от так надоевшей ему одежды. Я окликнул Меджа и спросил его, не велеть ли Пуллинго надеть рубашку и штаны.

– Оставьте его, – сказал Медж, – он только следует своим естественным наклонностям. Пусть его ходит голым, если ему это нравится, хотя я сильно подозреваю, что, когда станем переходить через горные вершины, он пожалеет, что избавился от одежды.

Но штуки, которые стал выкидывать чернокожий, были так странны, что я подумал, не сошел ли он с ума. Он кричал, смеялся, кувыркался, танцевал и прыгал самым необычайным образом, как будто радуясь достигнутой свободе.

– Я думаю, он воображает, что его одежда будет висеть тут, пока он не вернется. Надеюсь, что он намеревается явиться в лагерь в приличном виде, – заметил я.

– Не думаю, чтобы он заботился о будущем, – ответил Медж. – В настоящую минуту он испытывает такое удовольствие, какое испытывали бы мы с вами, если бы приняли теплую ванну и надели чистую рубашку и штаны.

Несколько времени мы шли по лесу. Пуллинго не особенно заботился о выборе пути. Мы рассчитывали немедленно подняться в гору; но, выйдя из леса, мы увидели перед собой долину, по которой текла широкая река. По быстроте течения мы решили, что она впадает прямо в море и слишком глубока для того, чтобы можно было перейти ее вброд.

Мы указали на реку Пуллинго, который несколько успокоился, и спросили, как он думает перебраться через нее. Он подошел к громадному старому дереву, стоявшему несколько поодаль от других, оборвал два больших куска коры и попросил нас помочь ему снести их к воде. Потом он оглянулся вокруг, взял какую-то длинную траву особого рода и быстро скрутил из нее короткую веревку. Он согнул края коры, которая легко подалась, и, действуя острой палкой вместо шила, скоро сшил их. Так же поступил он и с другим куском коры. Потом он достал с берега глины и забил ею отверстия в концах. Таким образом в удивительно короткое время он изготовил два челнока. Из небольших кусков коры и шеста, сделанного с помощью моего топора, он так же быстро смастерил два весла.

Мы давно намеревались сделать челноки, в случае если придется переправляться через реки; но Пуллинго сделал целых два в четыре раза скорее, чем сделали бы мы. Признаюсь, я не хотел бы предпринять длинное путешествие в таком челноке. Пуллинго показал Меджу, чтобы он садился в один из челноков; сам сел в другой и дал мне знак последовать за ним, что я и сделал не колеблясь. Мы быстро переправились на другую сторону; чернокожий вытащил оба челнока на берег и положил их рядом, доказав этим, что он помнит о том, что они понадобятся нам при возвращении.

Мы очень обманулись в расстоянии: до хребта было еще очень далеко, и мы не знали, сколько дней нам придется переходить через горы.

К вечеру мы дошли до довольно плоской местности; виденные нами утром горы все еще были в отдалении. Время от времени нам попадались громадные эвкалиптовые деревья, некоторые – подгнившие и засохшие, с обожженными молнией стволами и с корой, висевшей длинными полосами, похожие на великанов в лохмотьях, другие – еще покрытые темной листвой.

Поведение Пуллинго поражало нас; он все оглядывался вокруг, как будто ища чего-то.

Тени высоких деревьев все удлинялись. Наконец Медж предложил остановиться на ночь и объяснил Пуллинго наши намерения. Он утвердительно кивнул головой и стал собирать кору для шалаша и хворост для костра. Мы сняли свою поклажу, помогли ему и скоро устроили себе шалаш вблизи пня громадного дерева. Покончив с этим, мы взяли ружья и настреляли птиц на ужин и завтрак.

Возвратясь в лагерь, мы, к удивлению, увидели Пуллинго, сидевшего на земле против другого чернокожего, на колени которого он положил руки. Оба пристально смотрели в лицо друг другу и разговаривали между собой, очевидно, о чем-то очень важном. Когда мы подошли ближе, то увидели, что незнакомец был сын Пуллинго Куагуагмагу. Они были так поглощены разговором, что не заметили нашего приближения. Так как мы не хотели мешать им, то отошли в сторону в ожидании, пока они окончат разговор. Однако оказалось, что мы могли бы прождать до полуночи, а между тем надо было ощипать и зажарить голубей, поэтому мы подошли ближе. Они увидели нас и вскочили.

– Сын – Куагуагмагу – мне, мне! – крикнул Пуллинго.

– Мы помним его, – сказал Медж, пожимая руку молодому дикарю.

Я сделал то же, к очевидному его удовольствию.

– А почему ваш сын явился сюда? – спросил Медж.

– Все, все, – ответил Пуллинго, качая головой; и он разразился потоком непонятных слов.

Наконец – более по жестам – мы поняли, что у него неладно дома, что или дети больны, или жена убежала; во всяком случае он хотел вернуться на север. Это было очень неприятное известие, так как мы сильно зависели от него в нашем путешествии. Видно было, что ему надоело исполнять обязанность нашего проводника.

Действительно, белым нельзя полагаться на диких туземцев. Только молодые люди, постепенно привыкающие к привычкам и обычаям цивилизованных людей, остаются верными взятым на себя обязанностям. Пуллинго не представлял исключения из общего правила.

– Что же, нам нужно вернуться? – спросил я.

– Конечно, нет, – ответил Медж, – мы отлично можем идти дальше и без него; это путешествие очень важно для вашей матушки и сестры.

– Я вполне готов, – ответил я. – По правде сказать, я сомневаюсь, что Пуллинго знает что-нибудь про горы, и подозреваю, что он и не собирался вести нас по ним. Но надеюсь, он не сразу покинет нас?

– Ну, этого бояться нечего, пока жарятся голуби, – заметил Медж. – Может быть, вечером мы узнаем кое-что, а пока надо заставить Пуллинго и его сына помочь нам ощипать птиц, а то я сильно проголодался.

Пуллинго и Куагуагмагу охотно исполнили наше приказание, тем более что оно относилось и к ним, и скоро дюжина голубей и попугаев жарилась на вертелах.

– Итак, Пуллинго, вы собираетесь бросить нас одних пробираться через горы? Нехорошо так поступать, – заметил Медж.

Чернокожий опустил голову, как будто понял его слова, и со вздохом показал на север.

– Но зачем вы не говорили раньше? – спросил Медж.

Пуллинго показал на сына, объясняя, что он принес известие, которое заставляет отца возвращаться домой.

– И он пришел один? – спросил Медж, знаками стараясь пояснить значение своих слов.

Чернокожий ответил, что сын пришел вместе с несколькими членами его племени, сопровождавшими его с какой-то, непонятой нами, целью. Смущало нас также то, что сын знал, где найти отца. Очевидно, чернокожие сносились между собой неизвестным нам способом.

Мы сидели у огня, стараясь поддерживать разговор с Пуллинго. Запас слов у него был небольшой, но и то удивительно, что за время, которое он провел с нами, он запомнил такое большое количество слов.

Мы оба помогали себе жестами; чернокожий замечательно улавливал смысл их.

Мы хотели узнать цель появления Куагуагмагу и его товарищей в этой части страны; но долго не могли понять значения слов и жестов Пуллинго. Дело шло о луне и большой пещере; но пришли ли они, чтобы поклониться луне или какому-то предмету в пещере, – этого мы не могли выяснить.

Только впоследствии я понял, что он хотел сказать нам. В начале существования мира луна, тогда прекрасная молодая женщина, спокойно жила среди лесов, по которым мы только что проходили. Она имела обыкновение поселяться в большой пещере горы, к которой мы подходили.

Тут она и оставалась бы до нынешнего времени, если бы из-за зависти злых духов не была изгнана с земли и осуждена существовать только ночью на небе.

Звезды, по верованиям чернокожих, – слезы сожаления, проливаемые луной, когда ей наскучит ее одиночество. Когда она достигает известного положения на небе, она может смотреть на свое прежнее любимое жилище, на которое проливает яркий свет, если только враги не лишают ее единственного удовольствия, посылая на небо тучи.

Те из ее земных родственников, которые еще с любовью относятся к ней, считают своей обязанностью ежегодно посещать место, которое она так любила, когда жила на земле. С этой именно целью и собралось много людей из племени Пуллинго. Церемония поклонения, насколько мы могли понять, должна была совершиться в следующую ночь.

Мы не остановились бы нарочно для того, чтобы посмотреть ее, но так как пещера находилась выше на горе, то мы думали, что нам вряд ли удастся пройти дальше за день. К тому же рассказ Пуллинго возбудил наше любопытство, и мы радовались случаю увидеть нечто вроде религиозной церемонии чернокожих, о которых мы слышали, что они лишены каких бы то ни было религиозных чувств.

Медж сказал Пуллинго, что пора ложиться спать. Мы удалились в свой шалаш; Пуллинго устроился на ночлег с сыном. Хотя мы вполне верили в его честность и в то, что нашей жизни не угрожает опасность, пока он с нами, мы все-таки сочли благоразумным показать, что мы настороже. Поэтому, когда Медж лег спать, я расхаживал с ружьем в руке, и даже когда в свою очередь лег спать, то положил под голову мешок и продолжал держать пистолет в руке.

Утром нас разбудил наш друг – пересмешник. Пуллинго с сыном поели всех птиц, и потому нам пришлось немедленно отправиться за новым запасом. Это было нетрудно сделать, и мы скоро набили столько дичи, что ее должно было хватить на всех нас и на следующий день. Вскинув на плечи ружья, мы направились к горе в сопровождении чернокожих.

– Может быть, Пуллинго жалеет, что хотел покинуть нас, и останется проводником, – заметил я.

– Вряд ли, – ответил Медж. – Поверьте, он воспользуется первым удобным случаем, чтобы улизнуть.

Я все же надеялся, что дикарь окажется верным нам. Однако ни он, ни его сын не предлагали нести нашу поклажу, хотя Пуллинго болтал по-прежнему и казался особенно веселым.

После полудня мы остановились для обеда и затем снова стали подыматься в гору, на которой росли еще более громадные деревья, чем внизу. Мы очутились в долине, которая постепенно направлялась к хребту.

Солнце садилось, и мы решили остановиться на ночлег на берегу ручья, протекавшего по долине. Мы стали собирать кору для шалаша и хворост для костра. Пуллинго и его сын помогали нам, но мы заметили, что они не устраивают помещения для себя. Мы деятельно занялись приготовлениями к ужину. Насадив птиц на вертела, мы оглянулись и увидели, что наши черные товарищи исчезли.

– Я думаю, они придут за своей долей, – заметил Медж.

Однако птицы были зажарены, а чернокожие не возвращались. Мы поужинали и приготовились лечь спать. Луна взошла высоко на небе и лила свои лучи на долину под нашими ногами. Я только что начал засыпать, как вдруг проснулся от странных, необыкновенных криков.

– Наверно, это наши черные друзья поклоняются пещере луны, – заметил Медж. – Мне сейчас показалось, что двигается несколько фигур. Вероятно, там и Пуллинго с сыном. Пойдем посмотреть, что такое они проделывают тут.

Я охотно согласился. Мы предусмотрительно взяли с собой нашу поклажу и пошли по направлению, откуда доносились звуки, зная, что легко можем возвратиться в свой лагерь, идя на свет костра. Вскоре мы увидели множество темных фигур, стоявших полукругом перед пещерой, вход в которую был окружен деревьями и вьющимися растениями. Люди танцевали свой странный танец; они скакали, прыгали, извивались самым необыкновенным образом и в то же время пели во весь голос. Внезапно, по знаку своего предводителя, все опустились на колени и поползли к пещере, по временам останавливаясь, чтобы потереться носом о землю. Так они продолжали двигаться перед пещерой; очевидно, никто не осмеливался подойти слишком близко ко входу.

Мы медленно отошли в наш лагерь, так как нам не хотелось, чтобы дикари увидели нас. Оглянувшись, мы заметили, что они продолжают ползти на четвереньках. Так как зрелище было скорее унизительное, чем интересное, то мы не желали оставаться дальше.

Я лег и скоро уснул. Когда Медж разбудил меня, он сказал мне, что крики и пение продолжаются и что ни Пуллинго, ни сын его не вернулись.

– Вернутся к утру, – заметил я.

Я ошибся: утром их не было видно, как и вообще чернокожих на всем протяжении, которое можно было видеть в телескоп. Мы изжарили всех остававшихся у нас птиц в ожидании, что чернокожие вернутся. Мы съели нашу часть, оставив их часть, но они не появлялись.