Читать книгу "Уинстон Спенсер Черчилль. Защитник королевства. Вершина политической карьеры. 1940–1965"

В конце июня британский разведывательный самолет, пролетая над Пенемюнде, поселком, расположенным на острове Узедом в Балтийском море, сфотографировал ракету, которую немцы не успели замаскировать. Получив снимки, Дункан Сэндис с Черчиллем наконец поняли, что за летательный аппарат строит Гитлер на балтийском побережье, хотя они не обладали информацией о массе, скорости, топливе и мощности боевого заряда. Ночью 17 августа более пятисот британских тяжелых бомбардировщиков нанесли удар по Пенемюнде. Перед экипажами была поставлена задача уничтожить не только лаборатории, сборочные цеха и испытательные стенды, но и дома, где жили инженеры, техники и тысячи военнопленных. Альберт Шпеер, гитлеровский рейхсминистр вооружений, разрешил отправить военнопленных, в основном поляков и русских, для работы на этом объекте, после того как руководитель ракетной программы Вернер фон Браун, тридцатиоднолетний авиационный инженер и энтузиаст ракетостроения, заявил, что если не будут поставлять рабочую силу, то не будет и ракетной программы (кодовое название А-4). В результате налета погиб один ученый и несколько сотен военнопленных. Вскоре Шпеер и фон Браун разбросали исследовательские и производственные объекты, связанные с программой А-4, по всей Германии, в том числе подземный завод в горах Гарца. В Пенемюнде продолжались конструкторские испытания А-4, а также более простой «летающей бомбы», по сути небольшого беспилотного самолета. Из соображений секретности по документам проходила как зенитная ракета FZG 76 (Flakzielgerat 76). После проведения испытаний основное производство ракет было развернуто на заводе «Фольксваген» в Фаллерслебене. Гитлер был в восторге от нового оружия и приказал Шпееру присвоить молодому фон Брауну звание профессора. В Пенемюнде немцы не стали расчищать завалы после налета Королевских военно-воздушных сил, посчитав, что, совершая разведывательные полеты, британцы решат, что немцы покинули Пенемюнде. Именно так британцы и подумали и не возвращались в течение девяти месяцев. К тому моменту ракеты Брауна были уже почти готовы[1742]1742
  Albert Speer, Inside the Third Reich: Memoirs by Albert Speer (Macmillan, 1970), 368—69; GILBERT 7, 474; David Johnson, V-1, V-2 (London, 1981), 26.


[Закрыть].

Когда «Квадрант» подходил к концу, Брук с удовольствием описал в дневнике самый позорный момент Маунтбеттена, после того как Дики наконец убедил начальника Генерального штаба позволить ему провести демонстрацию «Аввакума», авианосца изо льда, для Объединенного комитета начальников штабов. Маунтбеттен взял два больших куска льда, которые принесли в комнату, где только что закончилась оживленная дискуссия между американским и британским командованием. Маунтбеттен объяснил, что один блок – кусок обычного льда, а второй – из материала под названием пикрит (замороженная вода с древесными опилками). Дики достал револьвер и выстрелил в ледяной блок, который, как и следовало ожидать, разлетелся на мелкие кусочки. Маунтбеттен объявил: «Теперь я выстрелю во второй [блок], чтобы продемонстрировать вам разницу». Разница состояла в том, что второй блок был пуленепробиваемым. Пуля отскочила от блока, чудом не задев Портала и Эрнеста Кинга. Снаружи группа младших офицеров услышала выстрелы. «Боже! – воскликнул один из них. – Теперь они начали стрелять». Ледяной флот никогда не выходил в море[1743]1743
  Danchev and Todman, War Diaries, 444—45.


[Закрыть].

Пока начальники штабов спорили по каждому пункту повестки конференции – главным образом по «Оверлорду» и операции в Бирме, – Черчилль и Рузвельт следили за ходом решения вопроса о капитуляции Италии. Это была первая конференция, на которой присутствовали высокопоставленные дипломаты – Иден, Кадоган и Халл прибыли 18 августа, – и первая, на которой была признана двойственность цели, военная и политическая. Рузвельт настаивал, чтобы Эйзенхауэр вел все переговоры с итальянцами, а Черчилль настаивал на том, что политикой должны заниматься политики. Дело осложнялось тем, что Рузвельт недолюбливал короля Виктора-Эммануила и маршала Бадольо за то, что они длительное время оказывали поддержку Муссолини. Однако Черчилль две недели назад сказал Рузвельту, что он будет иметь дело «с любым, кто готов выполнить взятые на себя обязательства». Рузвельту не нравились европейские конституционные монархии, и он хотел, как и Вудро Вильсон, чтобы в Европе установилась республиканская форма правления. Черчилль верил, что, если бы победители в Первой мировой войны извлекли из забвения наследника Гогенцоллернов или Габсбургов, вернули его на авст рийский или немецкий трон, чтобы править конституционной монархи ей, не было бы Гитлера. Черчилль верил в королей, а Виктор-Эммануил был королем. Кроме того, он был единственным участником итальянской стороны: во власти просто не было ни одного республиканца, с которым Рузвельт мог иметь дело. Помимо того, что Рузвельт чувствовал антипатию по отношению к монархии, он обоснованно не доверял Бадольо. Черчилль тоже не доверял итальянскому генералу и ожидал обмана, но со стороны Гитлера, сказал он Рузвельту, а не союзников[1744]1744
  C&R-TCC, 2:369, 370.


[Закрыть].

Пока Черчилль и Рузвельт обдумывали условия капитуляции Италии, им не пришло в голову, что следует пригласить для участия в обсуждении Сталина и «свободных французов». Они держали Сталина в курсе событий, но полагали, что он не стремится принимать в них участие. Французов попросту игнорировали, что было неудивительно, учитывая пренебрежительное отношение Рузвельта и Хала к де Голлю. По иронии судьбы, самым популярным выступлением Рузвельта по радио в 1940 году было то, в котором он обвинил Италию, что она воткнула нож в спину Франции, когда вторглась на ее территорию. У Франции были очень серьезные территориальные противоречия с Италией. И тем не менее Халл – Алек Кадоган называл его «старушкой» – отказался признать Французский комитет национального освобождения (ФКНО). На той неделе британцы решили признать ФКНО в качестве легитимной организации в Северной Африке, но не как предполагаемое временное правительство после освобождения Франции. Начало было положено. Американцы предпочли только «заметить» голлистов[1745]1745
  Eden, The Reckoning, 467—68.


[Закрыть].

Телеграмма от 22 августа, в которой Сталин выразил негодование (со свойственной ему резкостью) по поводу того, что Советы исключили из обсуждения вопроса о капитуляции Италии, опровергла предложение, что Сталина вполне устраивает просто получать информацию о ходе событий, но не принимать в них участие. «До сих пор дело обстояло так, что США и Англия сговариваются, а СССР получал информацию о результатах сговора двух держав в качестве третьего пассивного наблюдающего. Должен Вам сказать, что терпеть дальше такое положение невозможно». Черчилль нашел телеграмму «грубой» и отправил Сталину телеграмму, в которой, к ужасу Идена, была такая фраза: «Ваше заявление не произвело на меня никакого впечатления». Старик и Рузвельт, обеспокоенный сталинским тоном, пригласили Кадогана, который, прочитав телеграмму, сказал, что Сталин совершенно прав и он всегда выражает недовольство в резкой форме. Энтони Иден высказал мнение, что привлечение Сталина к решению проблем может принести выгоду в будущем, когда Сталин будет иметь в Восточной Европе такое же влияние, как британцы и американцы имели сейчас в Италии. По словам Идена, если пригласить Сталина участвовать в итальянских переговорах, можно создать прецедент, который окажется полезным, когда Красная армия выйдет за пределы своей страны и продолжит наступление по территории стран Балтии, Польши и Румынии. Черчилль согласился с Иденом, но выразил сомнение, что можно ждать понимания от Сталина. Он предсказал «кровавые последствия в будущем… Сталин страшный человек. Нас ждут серьезные проблемы»[1746]1746
  Harriman and Abel, Special Envoy, 225—26.


[Закрыть].

По мнению Гарримана, Черчилль имел в виду «кровавые» в буквальном, а не в переносном смысле слова. Спустя несколько недель Черчилль, думая о проблемах, связанных с Советским Союзом, попросил британский Комитет начальников штабов разработать план по противодействию коммунистическому перевороту в Греции при поддержке Москвы в случае отвода немецких войск, который Черчилль хотел ускорить за счет вторжения на Родос и Додеканесские острова (которые Италия захватила в 1912 году) сразу после капитуляции Италии. В Греции назревал кризис, и Черчилль хотел решить проблему до того, как на сцене появится Москва. В Греции воевали между собой две партизанские группы – большая Народно-освободительная армия коммунистов (ЕЛАС) и небольшие отряды греческой Национальной демократической лиги (ЕДЕС). Оружием и ту и другую сторону обеспечивало управление специальных операций. Обе стороны презирали короля Греции Георга II, которого Черчилль хотел восстановить на троне. Мы должны быть в состоянии, сказал Черчилль своим начальникам штабов, «направить в Афины 5 тысяч солдат с бронемашинами и пулеметами Bren для оказания «поддержки восстановленному у власти законному правительству Греции». Он более чем на год ошибся в сроках, но точно угадал намерения Сталина. Аппетиты советского лидера росли с каждой захваченной Красной армией пядью земли[1747]1747
  Harriman and Abel, Special Envoy, 234—35; Ismay, Memoirs, 367; Dilks, Diaries, 584—85.


[Закрыть].

Неосторожное исключение Сталина из переговоров по Италии вновь сделало актуальной необходимость встречи «Большой тройки», чтобы, по мнению Рузвельта, рассмотреть не только военные вопросы, но вопросы, имевшие отношение е послевоенному миру. Рузвельт, считавший, что победа над Гитлером не только неизбежна, но и будет достигнута в течение года (хотя считал, что японцы могут продержаться до 1946 или 1947 года), предоставил военачальникам решать военные вопросы, а сам переключил внимание на послевоенные проблемы мира. В тот месяц Гопкинс написал Уайнанту, что наступление русских «вместе с нашими бомбардировками Германии усложнит положение Гитлера и я не вижу, как он сможет выстоять более восьми месяцев». Именно столько времени, считал генерал Карл Спаатс, потребуется его стратегической авиации для того, чтобы Гитлер оказался на грани поражения, после чего через несколько месяцев Германия капитулирует. Если бы Гопкинс и Спаатс оказались правы, то крах Германии наступил бы в мае 1944 года и операция «Оверлорд» стала ненужной. Американский сенатор от штата Калифорния Шеридан Дауни был настроен еще более оптимистично, предсказав, что с помощью десяти крупномасштабных налетов в месяц с Германией будет покончено к февралю. Рузвельт и Гопкинс публично заключили пари, но, по мнению Рузвельта, пришло время найти дипломатические средства, с помощью которых военный союз, известный как Объединенные Нации, мог после войны стать влиятельным международным органом, основу которого будут составлять четыре державы – Америка, Британия, Китай и Россия. Пришло время начать диалог со Сталиным о послевоенном мире, мире, до которого, возможно, остался всего год[1748]1748
  Time, 10/25/43, 21; Sherwood, Roosevelt and Hopkins, 755.


[Закрыть].

Черчилль с Иденом считали, что преждевременно обсуждать эту тему на встрече со Сталиным, и сказали Рузвельту, что обсудят вопрос послевоенной лиги государств с военным кабинетом (в том числе участие Китая, сказал за ужином Черчилль, если «они стали нацией»). Иден сказал, что Сталина волнуют всего два вопроса: «второй фронт и восточные границы [России]». Вопрос границ косвенно затрагивал вопрос о послевоенных границах Германии, то есть вопрос, как наилучшим образом расчленить Германию. Иден считал, что встреча министров иностранных дел «наверняка нанесет сейчас больше вреда, чем пользы», поскольку в этом году второй фронт не будет открыт и решение о границах будет приниматься после войны. Однако необходимость встречи трех Больших мальчиков (как их называл Кадоган) была очевидна, особенно с учетом того, что в 1943 году не будет открыт второй фронт. В Москву отправили приглашение. В качестве места проведения конференции министров иностранных дел, а вскоре и «Большой тройки» были предложены Анкоридж, Лондон и Скапа-Флоу. Когда закончился «Квадрант», Сталин согласился встретиться в конце 1943 года, настояв на том, чтобы сначала для определения повестки дня для трех лидеров встретились министры иностранных дел. Он предложил провести встречу министров иностранных дел в Москве, а встречу «Большой тройки» там же или в Тегеране. Черчилль лоббировал Лондон; он уже ездил в Москву один раз, а сейчас к концу подходило его четвертое путешествие в Вашингтон. Обсуждение потенциальных мест проведения конференции тянулось почти три недели, после чего Рузвельт наконец согласился с предложением Сталина по организации встречи министров иностранных дел в Москве. Черчиллю ничего не оставалось, как согласиться. Уменьшение британского влияния в альянсе беспокоило Идена, который считал, что Рузвельт вышел на первый план: «Я очень хочу, чтобы у нас были хорошие отношения с Соединенными Штатами, но мне не нравится подчиняться им… Мы создаем впечатление, чему они, естественно, только рады, что с военной точки зрения все успехи принадлежат им»[1749]1749
  Eden, The Reckoning, 466, 470; Harriman and Abel, Special Envoy, 222; Dilks, Diaries, 560.


[Закрыть].

Иден сделал эту запись в дневнике 10 сентября, добавив, что «Уинстон, продлив свое пребывание в Вашингтоне, только подкрепляет [это] утверждение». «Квадрант» закончился 24 августа. На следующий день большинство штабных офицеров отбыли в Лондон и Вашингтон на поездах, самолетах и кораблях. Начальники штабов, Исмей, Иден, Кадоган, Черчилль, его секретари и члены семьи задержались на шесть дней, чтобы отдохнуть и порыбачить. Черчилль наслаждался отдыхом на берегу озера Лак-де-Нейгес, а Иден и его люди – на озере Жак-Картье, примерно в часе езды от Черчилля и на 3 тысячи футов выше, в Лаврентийских горах. Когда 27 августа Иден заехал к Черчиллю, чтобы попрощаться перед отъездом в Лондон, Моран сказал ему, что премьер-министр устал и не может справиться с проблемами, известными ему одному. Черчилль принимал ванну, и Иден нашел, что премьер-министр выглядел «неважно, у него был нездоровый цвет лица». Когда Черчилль изъявил желание продлить отпуск в горах, Иден посоветовал ему так и сделать. Затем, продолжая плескаться в ванне, Черчилль сказал: «Не знаю, что бы я сделал, если бы потерял вас всех. Я бы перерезал себе горло. И это не только любовь к вам, хотя я вас люблю, но вы моя военная машина. Бруки, Портал, вы и Дики, мне просто некем вас заменить»[1750]1750
  Eden, The Reckoning, 468—69.


[Закрыть].

Эта передышка на берегу озера была просто необходима Черчиллю. В большом каменном камине горели поленья. По слухам, поблизости бродили медведи и волки. Днем Черчилль с лодки ловил форель, «рассказывая о правилах ловили рыбы» Морану, который не выловил ни одной рыбы. На озере плавали, ныряли и кричали гагары, которых в Британии называли «нырками». Поздно вечером прогуливался по пирсу, чтобы посмотреть на северное сияние. На завтрак и ужин подавали запеченную форель. Они подсчитали, что уменьшили местную популяцию форели более чем на триста особей. Клементина, которая «слишком устала, чтобы наслаждаться отдыхом», через день вернулась в Квебек. Ее «нервное состояние», позже написала Мэри, привело к тому, что у нее все вызывало волнение. Чего нельзя было сказать о Черчилле. Отдых творил чудеса. К 29 августа он вернулся «в прекрасную форму», написал Кадоган, «распевал песни Дона Лено и другие любимые песни наряду с последними хитами Ноэля Кауарда». К 29 августа все разъехались, кроме Кадогана, Исмея и Дидли Паунда, которого беспокоили мучительные боли, из-за чего он не мог улететь вместе со всеми[1751]1751
  Dilks, Diaries, 556; Soames, Clementine, 447.


[Закрыть].

У Паунда, которого Брук в течение многих месяцев критиковал в своем дневнике за то, что он засыпал во время совещаний, на самом деле была недиагностированная опухоль головного мозга, и он перенес малый инсульт. Месяц назад умерла его жена, с которой он прожил более трех десятилетий, но он поехал в Квебек. Когда он пожаловался Черчиллю на головные боли и онемение ног, Старик настоял, чтобы вместе отправиться в Англию на борту «Ринаун». 1 сентября Черчилль и его заметно поредевшая компания вернулись в Квебек. Там к ним присоединились Мэри и Клементина, и они отправились в Вашингтон. Его отпуск только начался. «Спокойная жизнь хорошо влияет на него, – написал Моран, – но он чувствует себя словно школьник, прогуливающий уроки»[1752]1752
  Eden, The Reckoning, 468—69; Moran, Diaries, 122—23


[Закрыть].

Так и было. К 10 сентября подчиненные Черчилля согласились с мнением Морана, включая Идена, который написал в дневнике, что находился в депрессии и чувствовал себя плохо, «отчасти, я думаю, потому, что, пока Уинстон находился по ту сторону Атлантики, было очень сложно вести с ним дела». Брук тоже отметил отсутствие Черчилля. После заседания кабинета под председательством Эттли он написал, что, хотя заседание прошло с большей эффективностью, чем под председательством Черчилля, это было заседание «обезглавленного кабинета». Брук, который всегда стремился представить Черчилля в неблагоприятном свете в своем дневнике, заметно смягчил свою позицию во время длительного отсутствия премьер-министра. Описав противоречивые черты характера и неудачи – «сверхъестественные способности сочетаются порой с удивительной способностью не видеть очевидное», – Брук признался, что, хотя Черчилль «самый тяжелый человек, с каким приходилось работать… Я ни за что на свете не упустил бы возможность работать с ним»[1753]1753
  Eden, The Reckoning, 470; Danchev and Todman, War Diaries, 451, 452.


[Закрыть].

В Средиземноморье многое произошло за время оздоровительных «прогулов» Черчилля. 3 сентября (тайно и безоговорочно) капитулировали итальянцы, хотя к «безоговорочной» капитуляции прилагались тринадцать условий, включая передачу итальянского флота союзникам. И в тот же день две дивизии 8-й армии пересекли Мессинский пролив и высадились близ Реджо-ди-Калабрия, на самом «кончике» «итальянского сапога». Это была пробная вылазка. Монтгомери, не имевший достаточного количества десантных судов для высадки большего количества войск на каблуке Италии и переброски сил на адриатическое побережье, мог удерживать только носок сапога. Эйзенхауэр придержал десантные суда для использования их в операции Avalanche («Лавина»), запланированного захвата Салерно 5-й армией, назначенного на 8–9 сентября. В качестве поддержки операции Эйзенхауэр планировал сбросить 82-ю воздушно-десантную дивизию близ Рима, чтобы она захватила аэродромы.

Но это была не та решительная стратегия нападения на Северную Италию, которую Смэтс описал в своем июльском письме Черчиллю. На самом деле Марк Кларк, командующий 5-й армией, настаивал на высадке севернее Неаполя, но маршал авиации Теддер и адмирал Каннингем сомневались, что стоит так далеко посылать свои авианосцы и военные корабли для поддержки сухопутных войск, а Эйзенхауэр не хотел оставлять свои сухопутные войска без морского и воздушного прикрытия. Вот почему был выбран Салерно. И поэтому 8-й армии, самой испытанной в боях армии в лагере союзников, была отведена роль поддержки в 200 милях к югу от главных событий в Салерно. Монтгомери в своих мемуарах написал со свойственной ему прямотой об этой стратегии: «Если планирование и осуществление Сицилийской кампании были плохими, то подготовка к высадке в Италии и осуществление последующей компании были еще хуже»[1754]1754
  B.H. Liddell Hart, History of the Second World War (New York, 1971), 456; Viscount Montgomery of Alamein, The Memoirs of Field Marshal Montgomery (London, 1958), 190.


[Закрыть].

Черчилль неделю назад пришел к тому же выводу, когда один из офицеров из штаба Александера доложил ему, что двенадцать полностью укомплектованных дивизий союзников смогут высадиться в Италии не раньше 1 декабря и, что еще хуже, только близ Неаполя. Проблема, по мнению Черчилля, состояла в том, что любая задержка по захвату Рима позволит Кессельрингу перебросить большее количество войск. «Запоздалый прогноз, – написал Брук в дневнике, – привел его [Черчилля] в бешенство»[1755]1755
  Danchev and Todman, War Diaries, 448.


[Закрыть].

Наступление на Ром продолжалось. Но, учитывая, что в Северной Италии находилось восемь немецких дивизий под командованием Роммеля, а южнее еще восемь под командованием Кессельринга, включая две рядом с Римом, у союзников было мало шансов захватить Вечный город до тех пор, пока не будет осуществлена высадка в районе Рима, где к ним были готовы присоединиться пять итальянских дивизий. Но нерешительность Эйзенхауэра дала Кессельрингу время, необходимое для того, чтобы превратить центральную и южную часть Италии в крепость. Теперь Эйзенхауэр осознавал свою ошибку, состоящую в том, что он не высадился в Калабрии в июле во время проведения операции «Хаски» и таким образом не отрезал Сицилию, загнав противника в ловушку. «История назовет это [моей] ошибкой», – сказал он капитану Бутчеру. Если бы он использовал эту стратегию, его армии сейчас уже могли бы двигаться на север Италии, но теперь «быстрый разгром Италии просто растворился в неизвестности». Отчасти, написал Бутчер, это было связано с ограничениями, наложенными на Эйзенхауэра Черчиллем и Рузвельтом, настаивавшим на безоговорочной капитуляции. Однако справедливости ради надо отметить, что не только Эйзенхауэр был виноват в сложившейся ситуации. Командование военно-воздушных и военно-морских сил союзников не хотело осуществлять сложные операции в Мессинском проливе. К огромному облегчению Кессельринга, позже написавшего, что «наступление на Калабрию облегчило бы высадку в Сицилии, приведя к огромной победе союзников»[1756]1756
  Butcher, Eisenhower, 386—87; Liddell Hart, History, 446.


[Закрыть].

В то время как Эйзенхауэр готовился нанести удар по Салерно (и это был недостаточно мощный удар), Черчилль, который все еще находился в Вашингтоне, предложил военному кабинету включить в повестку дня трехсторонней встречи, о которой была достигнута договоренность, в качестве основного вопроса обсуждение послевоенной судьбы Германии и роли России в определении этой судьбы. Россия и ее возможные действия в будущем стали серьезной политической проблемой, которая беспокоила Черчилля. 5 сентября Смэтс сказал, что «после этой войны Россия будет величайшей сухопутной державой в мире» и что сохранение англо-американского союза с его сокрушительной воздушной мощью обеспечит необходимый «баланс с Россией, по крайней мере на период послевоенного восстановления». На этот счет Черчилль написал: «Что будет дальше – глазом простого смертного не видно, а у меня нет пока достаточных познаний о небесных телескопах»[1757]1757
  WSC 5, 128—29.


[Закрыть].

5 сентября Рузвельт пригласил миссис Огден Рейд[1758]1758
  В 1943 году издателем New York Herald Tribune был Огден Рейд, а его жена, Хелен Рейд, вице-президентом издательства. Она стала издателем после смерти мужа в 1947 году.


[Закрыть] на обед в Белый дом.

Она была издателем New York Herald Tribune и ярой сторонницей независимости Индии. Она была из тех людей, которые открыто высказывают свое мнение, и Рузвельт не сомневался в том, что она скажет Черчиллю все, что думает. Так и произошло. В ответ на ее вопрос «Что вы намерены делать с этими несчастными индийцами?» Черчилль ответил: «Прежде чем мы продолжим разговор, позвольте кое-что прояснить. Мы говорим о темнокожих жителях Индии, число которых пугающе увеличилось при доброжелательном британском правлении? Или мы говорим о краснокожих индейцах в Америке, которых, как мне известно, почти не осталось?» Миссис Рейд потеряла дар речи. Рузвельт не смог удержаться от смеха; он любил, когда возникали такого рода неловкие моменты[1759]1759
  WM/Averell Harriman, 8/22/80; Richard Langworth, ed., Churchill by Himself: The Definitive Collection of Quotations (London, 2008), 553.


[Закрыть].

На следующий день Черчилль, получивший приглашение президента Гарварда Джеймса Конанта выступить в университете, поехал на поезде в Бостон, куда прибыл на следующее утро. 7 сентября он выступил перед 1300 студентами и преподавателями в театре Сандерса, расположенном в Мемориал-холле, огромном, как собор, здании из красного кирпича в готическом стиле Викторианской эпохи. На стенах трансепта Мемориал-холла, возведенного в память воспитанников Гарварда, погибших в Гражданскую войну, двадцать восемь мраморных плит с их именами. Тедди и Франклин Рузвельты прогуливались по его коридорам, как некогда прогуливались Кэботы, Лоуренсы и Лоуэллы. Здесь учился и адмирал Ямамото, погибший несколько месяцев назад в авиакатастрофе, когда его самолет был сбит американскими истребителями. Шелдоновский театр Кристофера Рена в Оксфорде стал прообразом Сандерс-театра, с его полукруглым лекционным залом, высокими сводчатыми потолками и темными деревянными панелями. Справа от кафедры стояла статуя, которая изображала Джеймса Отиса, выступавшего против короля Георга III и его «Предписаний о помощи», а место за кафедрой занял Черчилль, желавший обнародовать свои замечательные идеи относительно послевоенного мира.

Черчилль, почетный ректор Бристольского университета, стоял на сцене Гарварда, в мантии и головном уборе оксфордского преподавателя, позаимствованных специально для этого случая в Принстоне. Около четырех минут он говорил о сотрудничестве между Америкой и Англией, а затем сказал: «Говорят, что на склоне лет великий Бисмарк – многие великие люди прошлого были выходцами из Германии – отметил, что самым сильным фактором в человеческом обществе в конце XIX века было то, что британцы и американцы говорили на одном языке. Это была многозначительная фраза. Безусловно, благодаря общему языку мы сумели вместе вести войну, и при этом между нами налажено такое тесное и гармоничное сотрудничество, какого прежде редко удавалось достигать союзникам. Общий язык – бесценное наследие, и, возможно, в один прекрасный день он станет основой общего гражданства. Я лелею мечту, что британцы и американцы смогут свободно перемещаться из одной страны в другую, не чувствуя себя иностранцами… Все это предоставляет безграничные возможности, и я говорю: «Давайте сделаем это вместе. Мы должны двигаться вперед, мы идем по одному и тому же пути. Несмотря на разные задачи и разные способы их достижения, у нас похожие цели – давайте двигаться дальше и не причинять друг другу вреда, но служить на благо всем. Такие планы приносят больше выгод, нежели оккупация провинций и земель других народов или их эксплуатация. Империи будущего будут империями разума»[1760]1760
  WSCHCS, 6824.


[Закрыть].

Черчилль всегда искал одобрения со стороны Рузвельта относительно слов, которые он намеревался произнести на Американской земле. Его необычное предложение о едином гражданстве, безусловно, не осталось не замеченным Рузвельтом, который заверил его, что Америка сейчас так далека от своего изоляционистского прошлого, что идея двойного гражданства не вызовет «яростного сопротивления в обществе и не приведет к еще одному Бостонскому чаепитию»[1761]1761
  Бостонское чаепитие – акция протеста американских колонистов 16 декабря 1773 года в ответ на действия британского правительства, в результате которой в Бостонской гавани был уничтожен груз чая, принадлежавший английской Ост-Индской компании.


[Закрыть].

Желая узнать реакцию общественности на его выступление, Черчилль приказал тщательно изучить американские газеты. Эта задача была поручена Исайе Берлину, оксфордскому преподавателю философии, эмигранту из Латвии и сотруднику посольства. Он доложил, что, поскольку Белый дом объявил, что выступление не будет иметь особого политического значения, оно не освещалось в прессе. Первые полосы газет заняты сообщениями об ужасной железнодорожной катастрофе. Черчиллевское выступление прошло практически незамеченным. Тем не менее New York Times заявила, что речь «открыла широкое поле для дискуссий… В конце мрачных коридоров войны забрезжил свет»[1762]1762
  Sherwood, Roosevelt and Hopkins, 750; GILBERT 7, 494; NYT, 9/8/43.


[Закрыть].

В тот день Черчилль, как военный лидер, вполне возможно, достиг вершины. Почти два года он выращивал, лелеял и подстегивал альянс к активным действиям, и теперь встал вопрос о его будущем. Но сначала следовало одержать победу над Гитлером в Италии – он сказал лорду Морану, что вскоре встретится с Алексом в Риме, – а затем победу над Гитлером в Германии. Теперь и Рузвельт признал необходимость создания англо-американских отношений на постоянной основе. Потенциал, казалось, был неисчерпаем: представлялись возможности создания общей для двух стран системы военного руководства, введения общей валюты – давней мечты Черчилля. Снаружи, у Мемориал-холла, выстроился батальон кадетов, мужчины и женщины, и Черчилль (он уже снял мантию, в которой напоминал кардинала Уолси) коротко поприветствовал их, стоя на ступеньках. Кадеты слушали в почтительном молчании, как Черчилль перефразировал свои сказанные ранее слова, подчеркивая особо значимые моменты в речи ударами тростью по гранитным ступенькам. Затем, под громогласное «ура», он поднял руку в приветственном жесте с пальцами растопыренными в виде буквы V. На обратном пути в Вашингтон он был возбужден и показывал этот жест машинистам встречных поездов, а когда поезд начинал торможение у станций, выбегал в халате, украшенном цветочным узором, в тамбур своего пульмановского вагона, чтобы показать свой знаменитый жест тем, кто стоял на платформе. Лорд Моран сделал колкое и ироничное замечание на этот счет: «Премьер-министр довольно долго стоял у окна своего вагона, показывая V каким-то работающим в поле людям, которые не могли видеть ничего, кроме поезда, несущегося мимо полей»[1763]1763
  Dilks, Diaries, 560; Moran, Diaries, 123, 126.


[Закрыть].

7 сентября итальянский министр военно-морского флота пообещал Альберту Кессельрингу, что итальянский флот готовится «выйти из Специи, чтобы вступить в сражение с британским Средиземноморским флотом» и «победит или погибнет» в этом сражении. Это удовлетворило Кессельринга, хотя он и сомневался в надежности итальянского правительства, а потому он разработал план по захвату Рима, на случай если появится хоть малейшее основание подозревать итальянцев в предательстве. К тому же он решил, что, скорее всего, немногочисленные союзные силы вторгнутся вблизи Салерно.

Во второй половине дня 8 сентября по Би-би-си объявили о капитуляции Италии. Новость стала абсолютной неожиданностью для Виктора-Эммануила и маршала Бадольо, которым не доложили о планах союзников, хотя у них было достаточно времени, чтобы развернуть итальянские войска и превратиться из противника в союзника. С ночи до утра на побережье вблизи Салерно, в 160 милях к югу от Рима и в 35 милях к югу от Неаполя, происходила высадка 55 тысяч солдат британского 10-го корпуса и американского 6-го корпуса под командованием Марка Кларка и 5-й армии. Высадке десанта не предшествовали ни бомбардировка с воздуха, ни обстрел с моря, чтобы заставить Кессельринга теряться в догадках, где союзники предполагают совершить высадку.

Но именно этого и ожидал Кессельринг. Он имел представление о кампании Эйзенхауэра в Тунисе и на Сицилии и предвидел, что нечто подобное повторится в Италии. И он увидел это, сначала во время высадки Монтгомери в Калабрии, а теперь в Салерно. По берлинскому радио говорили о возможности проведения обеих операций еще три недели назад. Кессельринг разместил пять дивизий, готовых в любой момент дать отпор противнику, высадившемуся на побережье от Неаполя до Салерно. И теперь его дивизии начали действовать. Джон Стейнбек, работавший военным корреспондентом на побережье, написал: «Немцы нас ждали. Их 88-миллиметровки были на окружающих холмах, а в песчаных дюнах были пулеметы. В прибое были мины, и он [Кессельринг] сидел и ждал нас». В очередной раз осторожность союзников взяла верх над агрессивностью, и эта осторожность дорого обошлась не только десантникам на побережье, но и Риму – и всей Италии. Кессельринг планировал взять Рим за несколько недель. 9 сентября он начал штурм города и занял его уже на следующий день, после того как итальянские дивизии без боя отступили к Тиволи. Геббельс написал в дневнике: «Тем самым были решены главные проблемы, связанные с обеспечением нашей безопасности в Италии». Жизнь горожан в итальянской столице мгновенно изменилась; по мнению Геббельса, они совершили «предательство» и заслуживали наказания, которое им предстояло понести. Римляне стали пленниками рейха наряду с теми, кто проживал в Варшаве, Париже, Роттердаме и Брюсселе[1764]1764
  Lochner, Goebbels Diaries, 444, 460; Liddell Hart, History, 455, 458; Gardner, Churchill in Power, 224—25.


[Закрыть].