Текст книги "Море"
![](/books_files/covers/thumbs_240/more-207559.jpg)
Автор книги: Валентин Костылев
Жанр: Историческая литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 20 (всего у книги 32 страниц)
Наевшись, встали, дружно помолились, монахиню поблагодарили и пошли веселой толпой во двор к своим коням.
Ночевали в сарае. Монахини сена им воз привезли.
Ночь прошла почти без сна: «Лукавый не давал покоя». Кречет других учил быть праведниками, а сам всю ночь где-то пропадал.
«Ну и атаман!» – перешептывались меж собой разбойники.
Утром собрались в дорогу. Кречет был какой-то необычно добрый и ленив на слова; вздыхал с улыбкой, будто что-то вспоминая. А то и песню про себя начинал мурлыкать.
Накидали сена в повозку, взяли ковер из кельи игуменьи, постелили. Дождались, когда она попрощается со своими черничками. С любопытством поглазели на слезы инокинь, а потом, усадив в повозку плачущую Агриппину, с песнями выехали за монастырские ворота.
Опять лес, дремучий, едва проходимый.
Опять двухнедельное странствование по лесным дорогам.
Кречет, сонный, молчаливый, верхом на коне ехал впереди. Глядя на него, с коварными усмешками, таинственно перешептывались ватажники.
За ним со скрипом тянулась повозка. Зяблик, сидевший верхом на кореннике, старался изо всех сил угодить боярыне. Хлестал коней без устали.
Ватага двигалась позади повозки.
В монастыре запаслись хлебом, медом, сушеной рыбой. Хотелось набрать всего побольше, да Кречет не велел. Как бы, мол, царю не донесли. Василий Грязной строго-настрого приказал шума не поднимать. Если бы не то, что бы не попользоваться? Бабы и есть бабы. Много ли им надо. Ладно. Мир что огород: много в нем всего растет. Теперь уж что Бог даст в других местах.
«Э-эх, простота наша! – подавляя в себе позднее раскаянье, что уехал “так”, вздохнул Кречет. – Ну, что же! Зато в простых сердцах Бог живет».
Дядя Анисим, трясясь на тощей лошаденке, то и дело цеплявшейся копытами за корни деревьев, с горечью думал: зачем он сбежал из вотчины боярина Бельского? Счастья искать на старости лет? «Вот уже истинно: чем дольше живешь, тем больше дуреешь». Немного и осталось тянуть лямку… Седьмой уж десяток. Пора бы старому грибу перестать думать о счастье. Счастье – вольная пташка: где захотела, там и села. Видно, уж не судьба. Может быть, потом, когда-нибудь, после его смерти, вздохнут свободно мужики, но не теперь… Противно, не по душе ему разбойничать. Да и грешно. Совесть хотя и без зубов, а грызет. «Ну што это за народ? – думал Анисим, оглядывая товарищей. – Душа будто у них и христианская, а совесть басурманская. Гляди, што нужда из мужика сотворила. Господи, Господи!»
Недолго пришлось Анисиму размышлять о своей горькой доле; в то время, когда ватага, выбравшись из леса, вступила на громадное пустынное поле, вдали показалась длинная вереница верховых. Ехали они стройно, попарно, все с длинными копьями.
– Стой! – зычно крикнул, вытаращив глаза от натуги, Кречет. Угрюмо, исподлобья он недружелюбно стал рассматривать толпу неведомых всадников.
Разбойничья ватага остановилась. А всадники прямо ей навстречу.
Кречет всполошился. Хотел повернуть опять в лес, да не успел. Передние всадники с гиканьем понеслись к ватаге. Делать нечего, пришлось выжидать.
Разбойников быстро окружило человек пятьдесят верховых: молодец к молодцу, дородные, плечистые бородачи.
– Чьи будете? – спросил один из них Кречета.
– Царевы слуги, – нагло ответил Кречет.
– Кажи опасную грамоту, – проговорил нарядно одетый всадник. Сам черный, глаза синие, дерзкие. Одет в тонкую чешуйчатую кольчугу, на голове татарская шапка с орлиным пером. У пояса – широкий меч в серебряных ножнах. Конь такой, каких Кречет не видывал даже у воевод: на месте не стоит, перебирает тонкими ногами, словно пляшет, а шея дугой – красота! Масть – белый в яблоках.
Кречет вынул грамоту, которую дал ему Грязной, подал ее всаднику, тот передал ее другому, своему соседу. Прочитали, тихо поговорили о чем-то между собою.
– А в повозке кто сидит?
– Баба… боярыня…
– Куда вы ее везете?
– В Москву, по цареву указу…
Один из всадников соскочил с коня, подошел к повозке, заглянул внутрь.
– Ба! Монахиня! Кто она?
Агриппина рассказала о себе.
Синеглазый всадник подозрительно оглядел ватагу бродяг:
– Кажи цареву и митрополита грамоту об отъезде игуменьи из обители.
Кречет этого не ожидал.
– Нет у меня такой грамоты, – сказал он растерянно. – Есть наказ увезти ее в Москву.
– Кто эти бродяги? Чьи они?
– Мои.
– А ты кто?
– Знают про то государевы слуги, дворяне Грязные.
– Что мне твои дворяне – хочу я знать!
– А ты, милый человек, что за смельчак будешь, коли с такой оравой на нас, простых людей, напал?
– Мы Строгановых гостей воины… А звать меня Ермак Тимофеевич.
– Ну а я Василий Кречет, царев слуга.
– Эх ты! – рассмеялся Ермак. – Молодец с виду, что орел, а ума, что у тетерева. Меня ль тебе обмануть?! Вот и разбойник ты самый заправский… Набрал себе где-то не людей, а горе-гореванное, чтоб вольготнее атаманствовать… Молодец среди овец! Побойся Бога, постыдись народа. Бесстыжие глаза!
И немного отъехав от Кречета, он крикнул ватажникам:
– Эй, други! Кто нашим казаком хочет быть, выходи-ка вон туда. – Он указал кнутовищем на край поляны. – Одет будешь, сыт будешь… и государю слугой станешь. На войну идем, к морю, немцев бить ливонских… Нежели вором, бездомным, бесчестным скитаться по миру.
Больше половины людей скорехонько перебежали от Кречета на край поляны. Тут же оказался и дядя Анисим, и Зяблик.
– Ого! – рассмеялся Ермак, а с ним и его казаки. – Не больно-то уважают они своего атамана.
– Креста мне не целовали… Ихняя воля, – проворчал смущенный всем случившимся Василий Кречет. – Пущай идут. Не жалко.
– От горя ты, брат, бежал, да на беду и попал… Мы тебя тоже с собой захватим… Не спесивься. Как ни плохо и ни обидно, а покориться надо.
– Неохота идти никуда, опричь Москвы. Через опасную грамоту обиды государеву человеку не чини.
– Много воров государевыми грамотами прикрываются, да я им верить перестал… Не пойдешь – вон на той сосне тебя повесим. Государю убытка от того не будет.
– Кто себе добра не желает, – рассмеялся Кречет. – Што ж, иду. Берите меня с собой. Ладно. Одна беда – не беда, только б другая не пришла.
А сам подумал: «Авось сбегу дорогою; не от таких утекал».
– Куда же теперь вы денете игуменью? Уж не на войну ли и ее повезете?.. – насмешливо спросил Кречет.
– В монастырь отпустим… Оставим ей повозку и коня. Одна доедет, без твоей охраны.
Оставшиеся десять человек разбойников, увидев, что и Кречет, их атаман, уходит с Ермаком, тоже перешли на сторону казаков.
Ермак соскочил с коня, подошел к повозке и сказал, приветливо улыбаясь, монахине:
– Ишь, какая красавица! У разбойника губа не дура! Ну, матушка игуменья, возвращайся восвояси, к себе в обитель… Не к лицу тебе с ворами знаться. Замаливай наши грехи.
– И-их, сколько у тебя народа, – удивился Кречет.
– Тысяча всадников. Строгановы слово дали государю помогать отвоевывать море. Вот мы и посланы ими и пошли воевать. Вам надлежит то же. Иначе голову с плеч долой. Ермак не любит шутить. Ну, айда в дорогу!
Горнист-трубач протрубил поход.
Всадники, вобрав в свои ряды ватажников, двинулись в путь.
Когда Кречет обернулся, чтобы взглянуть в последний раз на свою повозку, ее уже на поляне не было.
Глава XI
Царь вызвал Никиту Васильевича Годунова, дядюшку государева любимца Бориса Федоровича.
На столе бумага, покрытая линиями и кружочками.
После обмена приветствиями Иван Васильевич сказал:
– Вот дороги нашей земли. А то – ямы. Надобно тебе, Никита, объехать их для присмотра. Вот гляди – тот путь идет прямо из Москвы к Западному морю через псковские земли и выше – к Нарве – Ругодиву… А те – на Ярославль, Вологду и Архангельск, к Студеному морю. Списывай повсюду: что и где видывал, и где ямы негожи, и где ямы примерные. На каждом яме[28]28
Ям – стан, где проезжающие меняли лошадей.
[Закрыть] чтоб были книги, а в них бы писано: сколь подвод по которой дороге отпускали и сколь взято прогонов. Да смотри накрепко: мосты чтобы были везде на малых речках и болотах, а те, что порушились, вы бы те мосты поделывали ближними сохами[29]29
Сохами – т. е. ближними крестьянскими поселками.
[Закрыть] – пускай воинской силе и торговым караванам ходить удобно будет к морям. Послы к нам иноземные и гости ездят, – так чтобы срама какого не учинилось. Студеное море не забывайте. Аглицкий народ ездит той дорогой в Москву.
Царь велел собрать охочих людей ямы держать, ямщиков дородных и совестливых велел нарядить на постоянную службу при ямах да глядеть за тем, чтоб государевых ямских денег утечки не случалось. Годунову строго-настрого было наказано: «Мужиковых подвод отныне попусту не гонять».
Никита Годунов, курчавый, с серыми добрыми глазами, склонил голову, внимательно слушая государя. Царь продолжал:
– Конных стрельцов, смотри, возьми поболе да дьяков не лежебоков и не бражников.
Царь Иван изменил былой порядок ямской гоньбы. Ямская повинность поселян заменялась службою «ямских охотников», которые должны стать хозяевами ямов. Населению надлежало выплачивать часть жалованья «охотнику», другую часть доплачивала казна, и это царь называл «подмогою».
– Предвижу, – усмехнувшись, сказал Иван Васильевич, – и это будет не по нраву нашим упрямым старцам, но, видать, так самим Господом Богом устроено, чтобы всякое новое дело царево не по душе было старикам!.. Станем, Никита, смиренно сносить хулу мнимых мудрецов… Так ли, добрый молодец?
– Точно, великий государь, – царевым слугам самим Богом указано в смирении творить государеву волю. Бог взыщет с тех, кто злобствует.
На другой же день Никита Годунов быстро собрался в путь. С ним вышли из Москвы сотня конных стрельцов, несколько дьяков, подводы с хлебом и разной дорожной утварью.
Добравшись только до Ржева, Никита Годунов уже устал. Раньше ему и в голову не приходило, что его работа на ямах будет такою тяжелою, что встретит он всюду столько препятствий во многих деревнях от вотчинников, которые внушали разные страхи своим крепостным людям. Всякое появление на своей земле царских слуг, да еще вооруженных, со стрельцами и дьяками, вотчинники объявляли посягательством царя на их исконные права, вторжением в их жизнь, насилием и произволом.
В одном селе Никите Годунову вотчинный поп так и сказал: «Пошто поруху старине чините, пошто губите древность и оружием с яростию бряцаете? И без того объярмили народ тяжкими окладами и войною».
Где Никита Годунов ни появлялся, везде народ прятался, даже убегал в леса, а когда удавалось кого-либо поймать, беглец падал в ноги и просил прощенья. За что?! Никита Васильевич и деньги раздавал, и словами приветливыми уговаривал напуганных крестьян, и всё же в глазах их видел страх и недоверие. Часто мужики и бабы спрашивали его: скоро ль кончится война? Нередко ссылались крестьяне на своего господина – боярина или боярыню, что-де от них они слышали о горькой судьбине, которая ожидает мужиков в ближнем времени, о лютости царевых слуг…
Но как бы трудно ни было приводить в порядок дороги и ямскую гоньбу, Никита Годунов, помолившись в монастыре во Ржеве, двинулся дальше, ко Пскову, лелея мысль добраться через месяц до Нарвы.
Погода стояла, к счастью, сухая, теплая, и дороги устраивать и мосты поправлять удавалось быстро, без особых трудностей. Сошникам-мужикам помогали и стрельцы. Общими силами соорудили десятка три новых ямов. Поставили расторопных, деловых охотников, приведя их к крестному целованию.
Мягкий, добрый нравом и богобоязненный Никита Годунов попутно служил в селах молебны о здоровье великого государя Ивана Васильевича и о том, чтобы ему самому благополучно справить государево дело. А крестьян он после молебнов уговаривал, чтобы не верили они тем, кто хулит царя и его слуг. «Ни солнышку всех не угреть, ни царю на всех не угодить», – ласково улыбаясь, приговаривал он.
Стрельцам было строго-настрого наказано не обижать поселян, не обирать их, девок и баб деревенских не обольщать и не портить. Увы, труднее всего было запретить самим девицам соблазнять стрельцов. Мужики норовят никуда не показываться, а девки смеются, выглядывают отовсюду, играют очами, станом красуются – как тут удержаться, особливо юнцам-молодчикам, недавно облекшимся в стрелецкий кафтан? Старики ворчат: «Беда с вами, молокососы: держись дальше от Фени – и греха будет мене». «Легко сказать, дедушка. Сами, чай, знаете: козы во дворе – козел уже через тын глядит. Бог уж так сотворил».
Никита Годунов и сам посматривал на деревенских красавиц неспокойно. Кругом тепло и синий душистый воздух из сосновых лесов, мир и тишина и девичья песня. Да еще соловьи ей вторят. Какие царские приказы ни будь, а кровь волнуется, двадцать пять лет от роду дают себя знать.
Повздыхает, переглянется молодежь, тем дело и кончается. Благодарение Господу и за это. И на том спасибо. Лучше всё же, чем в Москве, спокойнее, тише, и забот и тревог меньше.
Так проходили дни работы и вечера отдыха.
Но вот однажды случилось неожиданное происшествие… Пришлось вспомнить и Москву, и царя, и многое другое, – удивительное происшествие!
В одном селе Никита Годунов никого не нашел, а в избах полный беспорядок. Стрельцы обшарили все уголки – ни одной живой души. Словно вымерли.
И только поздно вечером в лесу, невдалеке от села, нашли одного больного старика. Он рассказал, что вчера на село напали царевы слуги и разграбили все село.
«Царевы слуги?» – изумился Никита Годунов.
– Куда же они потом ушли? – спросил он старика.
– В село Овражное…
Стрелецкий сотник по приказу Никиты Годунова отрядил три десятка всадников в Овражное. Они должны были захватить этих «царевых слуг» и привести их в стан к Годунову.
Вечером следующего дня всадники вернулись. Они привели с собою пятнадцать обезоруженных бродяг. Главаря их, который яростно отбивался от стрельцов, доставили связанным, на коне.
Никита Годунов допросил пленников.
Главарь их назвался Василием Кречетом. Он подал Годунову опасную грамоту, выданную ему Василием Грязным. Рассказал о том, что ему было велено увезти из Устюженского монастыря бывшую боярыню Колычеву, ныне инокиню Олимпиаду, сосланную государем в монастырь.
При этих словах Кречета стрелецкий сотник Иван Истома подошел к Годунову и взволнованным голосом молвил:
– Никита Васильевич, светик, послушай меня…
Он отвел Годунова в сторону и рассказал ему о горькой судьбине своей дочери Феоктисты, которую выжил из своего дома Василий Грязной. Теперь ему, отцу, понятно, почему Василий Григорьевич в последнее время так обижал свою законную жену Феоктисту.
Годунов, выслушав Истому, сильно разгневался:
– Отдаю вам сего разбойника на расправу. Казните его. Он чинит поруху государевой правде. Мужики и впрямь думают, будто сам государь велел разорять их. Да и слуг царевых порочат.
Стрельцы схватили Василия Кречета и поволокли в лес.
Сам сотник Иван Истома застрелил его из пищали. Остальных бродяг заставили смотреть на казнь своего атамана. Дрожа от страха, они пали на колени. Годунов приказал допросить их.
Они рассказали о том, как их забрал в свой казачий отряд Ермак Тимофеевич, чтобы идти с ним в Ливонию воевать немецкие крепости, как Василий Кречет подговорил их бежать от казаков ночью на одном привале у Пскова.
Годунов велел собрать крестьян, скрывавшихся в лесу. На глазах у них он наказал батогами воров-бродяг.
* * *
Курбский приближался к городу Бельску, где находилась в ту пору Сигизмундова ставка. Погода стояла знойная, засушливая. Город окутало густое желтое марево от торфяных и лесных пожаров.
Навстречу беглецам вышел отряд драгун. Тут были и хмурые черные мадьяры, и польские белокурые всадники. Вооруженные широкими громадными саблями, одетые в зеленые доломаны, с накинутыми на плечи ментиками, хмурые, надутые, они окружили Курбского и его спутников тесным кольцом. Колыметы испуганно перешепнулись: «Не в полон ли нас берут?» Противными показались Курбскому прикрепленные к ментикам драгун крылья коршунов, испугавшие московских коней.
Жирный, усатый королевский вельможа, в сопровождении двух пахоликов[30]30
Пахолик – слуга, оруженосец.
[Закрыть], приблизился к Курбскому и вручил князю охранную грамоту для него и его спутников.
К Бельску московские беглецы после этого ехали в глубоком молчании под конвоем польских всадников.
На окраине этого маленького пыльного городка уже собралась толпа зевак: и поляки, и литовцы, и белорусы, и евреи. Слух о Курбском разнесся еще в то время, когда князь прибыл только в Ринген. Весть эта взволновала всю Польшу и Литву. Лучший воевода изменил московиту – это знак! Плохи дела у Москвы, если знаменитые военачальники бросают свои крепости и полки и бегут в чужую землю. Разваливается Московское государство.
Ну разве не любопытно поглядеть на изменников? Что за люди? Как они смотрят, какие у них глаза, как одеты, какие у них кони? Всё интересно, ведь это не простые королевские гости и не пленники, это особые люди… «Изменники»!
Даже ребятишки и те гурьбою облепили заставу.
Курбский ехал, опустив голову, не глядя ни на кого. Колыметы и прочие его спутники улыбались жалко, заискивающе, поглядывая на литовских людей. Своим взглядом они явно говорили: «Не глазейте на нас, мы такие же, как и все… Мы ваши друзья. Вскоре мы постараемся доказать это».
Король принял беглецов в своем походном шатре.
Он сидел под широким пышным балдахином, подбитым горностаем. У его трона стояли ксендзы, маршалы, секретари. Красивые мальчики-пажи вытянулись по обеим сторонам лестницы к трону. Закованные в медные кирасы, немецкие кирасиры и драбанты с алебардами окружали королевский трон и свиту.
Курбский опустился на одно колено, держа шлем в правой руке. Примеру князя последовали и его спутники.
– Бьем челом, ваше королевское величество! Примите нас, изгнанников из своей родной земли, как верноподданных, как слуг ближних, готовых сложить за вас голову на ратном поле и послужить честию в королевских замках и крепостях.
Слова эти были произнесены Курбским хриплым, дрожащим голосом, будто каждое слово у него вытягивали из горла насильно, против его желания. Его бросало то в холод, то в жар. Он казался сам себе безмерно жалким, приниженным, он испытывал то, что всегда ему было чуждо, чего он никогда не испытывал ранее, за что он, гордый князь, презирал других людей.
Король поднялся с кресла и, глядя куда-то в пространство, как будто стараясь умышленно не глядеть на изменников, невнятно, томным, небрежным голосом произнес:
– Господь поможет вам стать моими верными слугами.
И сел снова в кресло, пухлый, выхоленный.
К Курбскому подошел длинный, рыжеусый королевский секретарь, громко прокричал королевскую грамоту, по которой князю Андрею Михайловичу Курбскому король в награду за переход на его, литовскую, службу жаловал во владение на вечные времена ковельское имение.
Стоявшие около короля вельможи хмуро, презрительно, исподлобья смотрели на толпу изменников-московитян.
Они думали о том, что для «вечного владения» ковельским замком и землями мало королевской грамоты. А что скажет генеральный сейм? Не волен король выдавать без согласия сейма такие грамоты. Что же? Значит, король так обрадовался московским проходимцам, что и с конституцией считаться не желает. «Ну, еще об этом мы поговорим после! Чужеземцам дарить в собственность поместья король может только с согласия панов-сенаторов, всех сословий и земских послов».
Секретарь провозгласил еще одно пожалование князю Курбскому. Король отдавал ему в управление земли староства Кревского в виленском воеводстве.
«И это пожалование противозаконно», – думали паны.
Вельможи краснели от обиды, с трудом сдерживая свой гнев. «Не имеет права король раздавать иностранцам никаких должностей в Великом княжестве Литовском. Чего уж он так обрадовался?! Заковал бы их всех в кандалы. Иуды! Они так же предадут и польско-литовскую корону, как предали Москву».
Курбский на коленях униженно благодарил короля.
От него не скрылись злые усмешки и перешептывания королевских вельмож. Сердце похолодело от обиды. Курбский хорошо знал нравы шляхты, знал и то, что королевская воля – это не всё. На одну доброту короля положиться нельзя. Его власть ограничена. Необходимо угодить и шляхте, оказать услуги к явной пользе нового отечества и нового государя. Надо доказать верность Польше. Надо… надо… Не только изменить, но и нанести ущерб царю Ивану… Заслужить доверие панов. А может быть, и этого им будет мало?
Когда кончился королевский прием, Курбского с его друзьями повели в особый дом, окруженный высокою оградою, прикрытый кущей листвы столетних лип. Словно его нарочно скрывают от сторонних глаз. Около ворот расставили караул пеших венгров якобы для «бережения новых королевских слуг».
Несмотря на милостивую встречу короля, Курбский и его друзья, очутившись в мрачных, пустых комнатах этого дома, почувствовали себя как бы королевскими пленниками. «Зачем стража у ворот?» – спрашивали они друг друга. Воздух, пропитанный гнилью и сыростью, застревал в горле, вызывал неприятную дрожь. Видимо, в этом доме никто не жил – чей-то брошенный дом.
Колыметы, а с ними и другие беглецы поздравили Курбского с королевскими милостями. А один из них – Кирилл Иванович Зубцовский – даже облобызал князя и, вытирая слезы, сказал:
– Господь Бог милостив! Наш единокровный ты князь, не забудешь нас…
Курбскому было больно слушать поздравления; охватывал мучительный стыд при каждом слове его товарищей.
«Товарищей»!
Давно ли этот приказный сброд стал его «товарищами»? Они чему-то радуются. Глупцы! «Единокровный князь». Сам сатана не подобрал бы более ядовитых слов.
Немного времени спустя в дом пришел посланный короля с описью, в которой сказано было, какие владения входят в состав ковельского поместья. Он расхваливал замок, будущее жилище Курбского. Говорил о плодородности ковельских земель.
Королевский слуга имел тоненький, женский голос, был мал ростом, безволосый и вместе с тем юркий, болтливый.
– Тебе, князь, выпало большое счастье! – воскликнул он по-русски. – Ты будешь обладать и замком в местечке Вижву, а в местечке Миляновичи ты найдешь подобный сказке дворец… Ты отныне хозяин двадцати восьми сел. Ты – большой вельможа!
Спутники Курбского, тесно обступив королевского посланника, с жадностью слушали его. Их глаза разгорелись, лица разрумянились.
– Сколько же будет на той земле христианских душ? – хмуро спросил Курбский.
– Три тысячи душ…
– Когда же король дозволит мне войти во владение той землей?
– Скоро. Немножко терпения, князь.
Утомленные долгим путешествием по лесам и долинам, да еще в жаркую пору, московские беглецы рано улеглись спать.
Курбский вышел в сад и сел в одиночестве на скамью около пруда, от которого пахло гнилой водой, прелыми травами.
Ночью было не так душно.
Курбский долго смотрел на небо. Звезды напоминали о родине, о матери, о жене и сыне.
«Родина! Нет уж теперь ее у тебя, у Курбского! Ты человек без родины. Ты муж и отец без жены и сына. Ты – наследник великих князей ярославских – навсегда лишен возможности помолиться в усыпальнице своих прародителей. Все пропало теперь для тебя. Все!»
Курбский встал со скамьи и обошел кругом пруда; поднял камень, с силой бросил его. Булькнуло. Долго бессмысленно смотрел на темную поверхность воды, где скрылся камень.
«Ну что же. Прощай, Русь! Не проклинай своего неверного сына!»
– Все ли кончено? – задал себе вопрос Курбский и ответил сам себе: – Нет. Осталось… Что осталось?
«Осталось мщение. Кто скажет, что Курбский слаб, что он сложил оружие, отказался от борьбы? Глупец».
Если Сигизмунд не пожалеет золота, он заключит выгодный союз с крымским ханом. Горе московскому деспоту! На взятые из казны деньги он, князь Курбский, за свой счет… нет, за счет Москвы… посадит на коня две сотни наемных воинов, да и сам, со своими друзьями, пойдет громить московскую землю. Враг?! Да. Курбский – лютый враг великого князя.
«Теперь я свободен. Никакая сила не может помешать мне мстить царю Ивану. И как бы грозен ты ни был, Иван Васильевич, – все равно тебе ничего не сделать с отъехавшими в Литву русскими людьми, – руки коротки. Кончилась твоя власть, деспот!»
Начинается новая служба новому государю.
Курбский снял шапку и помолился, окинув небо растерянным, невидящим взглядом…
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.