Текст книги "Море"
![](/books_files/covers/thumbs_240/more-207559.jpg)
Автор книги: Валентин Костылев
Жанр: Историческая литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 28 (всего у книги 32 страниц)
После службы в церкви Спаса на Бору царская семья проследовала через внутренние переходы во дворец. Владимир Андреевич шел рядом с государем, обласканный им в последние дни. Государь, как бы в знак особого расположения, расширил его земельные угодья, увеличил ему расходы на его придворные нужды. И теперь, идя рядом с князем, он с восторгом рассказывал ему об успехах, увенчавших плавание Совина в Англию.
– Слушай, брат, – говорил царь. – В Европе идут неслыханные смуты… Филипп гишпанский с папой хотят весь мир олатынить, то бишь объярмить своей властью… Лютеранские попы помогают другим королям. И как я вижу, вера им не для души, но ради умножения земли. Латынские попы идут в одном ряду с их воеводами… Проливают заедино христианскую кровь. Вера у них вроде верхового коня, чтоб легче было в чужие земли въезжать. Лукавцы!
Царь рассмеялся.
– Наша вера крепка… Нерушимая застава для монастырских и латынских воров. Еретические тайны заморских владык разгадал я… Крепка Русь своим Богом! Навязывают нам латыняне свою веру, да токмо не для нас она, не удастся им обмануть нас.
За трапезой Иван Васильевич с большою ласкою угощал князя Владимира вином, а потом вдруг поднялся и указал рукою на икону:
– Коли и ты не еретик и не ворог, клянись мне, что не замышляешь ничего на меня, государя своего…
Только что Владимир Андреевич сделал движение рукою, чтобы положить крестное знамение, как царь Иван остановил его:
– Постой! Целуй крест в присутствии царевичей.
Войдя в соседнюю горницу, он вышел оттуда, ведя за руки царевичей Ивана и Федора.
– Князь Владимир Андреевич крест целует мне, своему государю, в том, что не замышляет он против меня, своего брата, никоего зла и не дерзнет учинить никакой порухи нашему государскому здоровью и жизни, – ни мне, ни царевичам, ни царице…
Владимир Андреевич стал перед иконами на колени и вслух поклялся, что не имеет никаких коварных и злых умыслов против своего законного государя Ивана Васильевича, против царевичей и матушки царицы.
– Добро! – радостно улыбнувшись, сказал царь и крепко обнял и поцеловал князя Владимира.
После этого царь рассказал ему о том, что задумал он собрать всенародный Земский собор, на котором и обратится к народу за советом о дальнейшей борьбе за Ливонию. Царь просил до самого открытия собора никому ничего не говорить об этом, крепко хранить сию тайну.
Владимир Андреевич дал слово царю молчать, держать всё это при себе.
Затем Иван Васильевич сообщил брату и о том, что вскоре после Земского собора, коли решено будет продолжать войну, он сам поведет войска в Ливонию, что тоже надо держать в тайне.
Расстались царь Иван и Владимир Андреевич дружески, по-братски обнялись и облобызались.
Глава X
В «дацкой избе» – разливанное море.
Илья Гусев угощал датских моряков, вернувшихся в Нарву вместе с Керстеном Роде. Государь сам велел отпустить «дацкой избе» вина «без утеснения».
Тут был вместе со своим атаманом угрюмый, черный от загара Ганс Дитмерсен, про которого говорили, что он бывает весел, только когда берет на абордаж купеческие корабли, а еще, когда топит в море попавших ему в руки немцев. Тут же находился и нарядный весельчак Клаус Тоде. Он мало пил, но с великим торжеством предавался воспоминаниям о своих победах над женскими сердцами. Он был так молод и так красив, что ему нельзя было не верить.
Пили старательно. Керстен Роде чувствовал себя героем дня. Он распахнул окно. Сказал товарищам:
– Друзья, распускаются почки… Весна!
Все притихли, приготовились слушать обычно молчаливого атамана.
– Мы встречаем весну в удивительной стране. Вчера московский царь рассказал мне: «Один мужик уронил топор в воду, но там, на дне, оказалось еще два топора – золотой и серебряный. Мужик не польстился на них – взял себе только свой железный топор. Он получил в награду все три топора». Государь чествует нас по Евангелию: «Над малым ты был честен, над многим тебя поставлю!» У нас будет большой флот: царь уже посылает семнадцать кораблей. Весна улыбается корсарам, как юная девушка. Выпьем за то, чтобы нам сохранить невинность и впредь. Трудно это! Вижу по вашим лицам, что тяжело вам приносить такие жертвы… Знаю, что из этих трех топоров каждый из вас взял бы самый дорогой – золотой.
– Нет! – раздался голос одного пирата. – Я взял бы все три… Зачем другие оставлять в воде?!
– Истинно, друг. Так выпьем же за наше единомыслие!
Все корсары мигом вскочили со своих мест и дружно опустошили свои чарки, а Гусев сумел в это время опорожнить даже две, чем несказанно рассмешил своих приятелей датчан.
– Всё побеждает любовь, выпьем за прекрасных русских девушек! – воскликнул в экстазе Клаус Тоде. Голубые глаза его горели восторгом.
Гусев удивленно покосился на него: «Чего ради волнуется человек?» Однако поспешно налил себе опять две чарки.
Затем все вышли в сад. Красновато-ветвистая чаща слегка зеленеющих дерев и кустарников, озаренная теплым весенним солнцем, поразила хмельную толпу датчан. Около самого дома в кустарниках расположилась стайка свиристелей, нежно-розовато-серых хохлатых птичек. Хмельные горластые мореходы притихли, с добродушными улыбками и пьяным любопытством принялись разглядывать птичек; особенно растрогали их крылышки этой птички: ярко-желтая краска с черными и белыми полосками.
– Видите, на суше тоже хорошо, коль вы так залюбовались моим садом и моими пичужками! – с гордостью произнес Гусев.
Керстен Роде рассмеялся, дружески хлопнул Гусева по плечу.
– Поплывем с нами в Данию. У моего отца есть и сад и тоже птички… Ах, как они поют!.. И вино есть бургондское…
Немного подумав, он добавил:
– Но мне нельзя ехать туда. Кроме птичек, там есть и палачи. Они вздыхают обо мне больше, чем мои родители.
Ганс Дитмерсен пробормотал с хмурой улыбкой:
– Тогда не будет палачей на свете, когда одни разбойники станут хозяевами в государствах…
С ним все единодушно согласились, захлопали в ладоши.
Клаус Тоде где-то поодаль, на берегу Яузы, в кустарниках, заметил женщину.
– А ну-ка, пойдемте полюбуемся на московскую красавицу. Она, вероятно, там рыбу ловит… Это рыбачка. Посмотрите, как она стройна, какая грудь! Боже, дух захватывает!
Все пришли в восторг от предложения румяного гуляки. Осторожно, стараясь не выдать себя, стали прокрадываться, куда указал Тоде. Но увы! К общему разочарованию, они, кроме женщины, увидели еще и мужчину. Однако могло ли это остановить хмельных мореходов?
– Кто этот счастливец? – мечтательно закатив глаза к небу, воскликнул Тоде, всплеснув руками, и вдруг… о боги! Заслышав шум и голоса людей, мужчина сердито оглянулся. Керстен Роде расхохотался на всю рощу:
– Пушкарь Чохов. Смотрите. Это он!
Гусев рассмеялся. Пояснил, равнодушно прожевывая сушеную рыбу:
– Это их любимое местечко. Еще в прежние годы они сюда хаживали. Баба та – его любовь. Мордовка. Красавица! Нагляделся я на них тут… Грехи тяжки! Только я не завистлив. Спокоен. А ну-ка, пойдем в избу, изопьем государеву чашу…
– А я завистлив, герр Гус-сев! Посмотрим! – подхватил дьяка под руку Клаус Тоде. – И не спокоен… Да ведь это же настоящая Венера! Как вы можете…
Охима, увидев быстро приближающихся к ним мужчин, бросилась бежать. Андрей поднялся с земли, недовольно посмотрел на толпу датчан. Но, когда увидел в их глазах хмельное, дружелюбно рассмеялся и пошел им навстречу. (Самому захотелось выпить чарочку-другую: за царя-батюшку, за Охиму, да мало ли за что?) Датчане обняли пушкаря.
Гусев сказал:
– Хвалят тебя дацкие люди. Хорош пушкарь, говорят.
– Государь-батюшка принял меня в царских покоях… Одарил конем и сбруей. В Александрову слободу поеду.
– Э-эх, парень! А как же свою зазнобу оставишь?
– Печатную палату переводят туда же… Хочу жениться на Охиме.
– Бог не забывает вас… Плодитесь и размножайтесь!
– Государь в слободе будет жить… В опричнину взял и меня, пушкарем. Лучший народ отобрал в опричнину государь.
Подошел Керстен Роде. Сказал по-своему Илье Гусеву:
– Зови его в избу. Полюбили мы его. Поднесем ему чарку.
– Слышишь, пушкарь, полюбили тебя дацкие люди. Зовут в избу, испить государеву чашу.
– Зовите и его подругу! – вступил в разговор Клаус Тоде. – Нам будет веселее!
– Нет, ей не подобает с мужчинами, – хмуро сказал Андрей.
Керстен широко улыбнулся, глядя на Андрея. Подошел к нему и пожал ему руку. Андрей смутился, но вместе с тем был несказанно обрадован тем, что его позвали бражничать. Любил повеселиться парень, да и постничал к тому же долгое время.
– Ну что ж, пойдем!
Все снова собрались в избе. Бочонок пива прикатил Гусев. Андрей с великим усердием ему помог. Появились на столе кружки. Охима убежала прочь.
В это время к «дацкой избе» подошла, закутавшись в большую пеструю шаль, полная женщина. Она спряталась за углом, как бы испугавшись чего-то. Это была Катерин Шиллинг. Она не первый день ходит по пятам за Керстеном Роде, но поговорить ей так и не удается. Обида, причиненная Керстеном, была слишком велика, но разве ради возмездия она хочет поговорить о перстне? Не в этом дело! Она бы подарила ему еще и другой перстень, если бы он опять… О боже, долой воспоминанья! Разговор этот нужен, чтобы испытать: питает ли он какие-либо к ней чувства или совсем забыл ее? Перстень она возьмет, но тотчас же заплачет и снова вернет ему. Возможно, это благоприятно подействует на датчанина.
«Боже, Боже, надоумь его выйти в сад. Сжалься надо мною!»
Вдруг позади кто-то окликнул ее.
Оглянулась – Штаден! Вот черт его принес не вовремя.
– Вы так озябли, фрау Катерин?
– При вашем появлении я и совсем замерзну. Зачем вы пришли? Кто вас сюда звал?
– Я не решился из скромности задать вам этот же вопрос. Я просто гуляю, любуюсь московскою весной.
– Вы, кажется, любуетесь на все московское. Не слишком ли выдаете вы себя, герр?
– О, не беспокойтесь! Меня московский дюк в отборную дружину за верность взял. Я отныне опришнык. Смешное слово.
– Повторите по-русски.
– Опришнык!
Штаден громко расхохотался, и, как показалось фрау Шиллинг, нарочито, преднамеренно громко.
И в самом деле, вскоре, услыхав его хохот, из избы выбежали дьяк Гусев и Керстен Роде. Они удивленно осмотрели Штадена и Шиллинг.
Генрих Штаден хотел вызвать ревность у Керстена Роде, зная о том, что было между атаманом и фрау Катерин, и вдруг увидел добродушную, спокойную усмешку на лице корсара.
Шиллинг, возмущенная равнодушием датчанина, быстро подошла к нему и строго сказала по-немецки:
– Покажите вашу левую руку.
Он, смеясь, протянул ей свою руку.
Она с ужасом отшатнулась, схватившись за голову:
– Где же тот перстень?
– В Лондоне.
– Зачем он там?
– Он украшает теперь не такую грубую руку, как моя. Моя рука недостойна такого украшения. О, этот пальчик! – блаженно закатив глаза к небу, воскликнул Керстен. – Наконец-то ваш перстень нашел свое настоящее место.
Лицо фрау Шиллинг позеленело.
– Разбойник! – взвизгнула она. – Что ты сделал? Я спасла тебе жизнь…
Керстен расхохотался. Гусев невольно зажал уши. Большие сильные зубы Керстена напоминали что-то звериное.
Штаден схватил фрау Шиллинг и зажал ей рот:
– Вы немка! Не унижайтесь. Я не позволю смеяться над вами… Уйдем!.. Скорее уйдем отсюда. Несчастная!
Керстен Роде с презрением плюнул в их сторону и вернулся обратно в избу. За ним, пошатываясь, последовал и Гусев.
– Немка с ума сошла! Что она болтает? Жизнь! Она мне жизнь спасла. Дура!
Генрих Штаден с силою увлек подальше от «дацкой избы» барахтавшуюся в его объятьях Катерин.
– Вы обезумели, фрау? – трусливо шептал он. – Мы убьем вас. Вы не умеете держать тайну! Вы предаете нашего императора. Вы преступница! Я подошлю к вам тех, кто покарает вас. Трепещите!
* * *
Окунь и Беспрозванный сидели на берегу Яузы, в тенистом месте, оба хмельные, оба веселые и разговорчивые. Сидели в обнимку.
– Кирилка, никакое море нам нипочем!.. Нагляделся я на заморских мореходов. Шлепают они в спокойных, ровных водах… кричат много, без толку…
– Правдивое слово молвил, Ерофей… Волну горлом не возьмешь… Ледяные горы на них бы напустить… Поглядел бы я…
– Хотел сказать я тому Керстену: «Указчик Ерема, указывай дома. Обидно мне под твоей рукой быть». Ужли осударь не нашел своих людей? Да кликни он клич на Поморье – што народу набежит, корабленников своих, поморских… Не всуе Осподь Бог оставил на нашу долю Студеное море. А тут выходит: не наше дело сделать дело, а наше пересудачить. Обидно, брат. А в «дацкую избу» нас и не позвали, будто мы не сто́им; будто мы последние люди…
– Ладно, Кирилка, грешно на батюшку-государя роптать… Как он укажет, пускай так и будет. Дай Бог ему когти, только бы не нас драть. Мы еще ему пригодимся.
– Бояр да князей, скажу, положа руку на сердце, Ерофей, ей-богу, мне нисколь не жалко. Вон у нас был из Москвы боярин, в Холмогорах. Коли ему говорят «дай», так он ни за што не услышит, а коли «на», так услышит сразу. Собрал он себе казну немалую, а дело осударево так и не справил. Одной армяжины[36]36
Армяжина – серое сукно из овечьей шерсти (местное, холмогорское слово).
[Закрыть] воза увез… Сам я видел. Не жалею я оный род лукавый, лицемерный… Пускай царь истребляет их… Бог ему в помощь!
– Благо. Благо, друг. На Руси должен быть большак! Бояре царство крепят набок, того и гляди, захлестнет его… Кругом буря, пучина играет, тянет слабых на дно… Польский король в чужой прудок закидывает неводок, но русский Бог силен, не даст в обиду…
Ерофей перекрестился: «Накажи, Осподи, всех владык заморских, а нашего подвигни на доблесть ратную».
С блаженной улыбкой стали вспоминать Беспрозванный и Окунь о своем любимом Северном море.
Э-эх, как завяжется попутный ветерок, да как наберут гребцы весла на карбас, да наладят косые паруса вместо прямых, тяжелых, несподручных парусов, зарочат-закрепят шкот и дадут по воле и прихоти ветра бежать карбаску по широкому, неоглядному морю – так все на свете забудешь, легко, прохладно станет – будто не по воде плывешь, а летишь по воздуху на ковре-самолете… Весело смотрится тогда и на море, по которому гуляют белые, пенистые, бойкие волны: пускай брызжут за борт, пускай сильным броском обольют грудь и заслепят глаза – не страшно. Все свое! Свое море, свое небо, свои труды! Не испугаешь помора и тогда, когда по всей взрытой волнами поверхности моря начинают расти волны и вскипает пена, покрывающая воду как бы клочьями белого пушистого снега… Не страшится мореходец-помор плыть в ветреную темень, когда небо сплошь покрыто бегущими облаками – «свинками-ветрянами», как зовет их народ. Не пугает черная даль небосклона, авось опять рассветет и ветры охлябнут… Накренившись набок, мчится карбас, разрезая волны в бешеной скачке над пучиной… А как приятно проплывать мимо крохотных гранитных островков… Увидишь на них и медведя, сосущего лакомую ягоду, и целые стаи крикливых, докучливых чаек, робких уток, ныряющих в воду и долго не высовывающихся при приближении карбаса…
– Ах, Кирилка, как хорошо у нас!
– Ах, Ерофейка, истинную правду изрекаешь! Наше счастье с тобой, што государь междоусобь истребил, а то и не вернуться бы нам из московских земель к себе на Север…
– Верно и то, Кирилка. Вона мужики што говорят: «Туго нам с новыми хозяевами, с помещиками, да только головы мы ныне не режем друг дружке, как то было при князьях… Бары ссорились, а с холопов головы летели… Старики такие страсти господни рассказывают о междоусобице удельной: уж на што я не труслив, и то уши зажимаю… Ни одной ночи спокойно не спали, говорят старцы… Все пашни со злобы конским копытом вытаптывали князюшки друг у друга… Впустую ратаи робили…[37]37
Ратаи робили – земледельцы работали.
[Закрыть] А ныне того уж не будет. Ныне всякому зерну своя борозда. Засевай пашню спокойно. Другой князек напасть на суседа рад бы душой, да хлеб, ишь, чужой на земле государевой… на земле царства русского… Защита есть! Благо. Благо, Кирилка. А все же я добьюсь, штоб наших на корабли посажали атаманами… Добьюсь! Мы тоже сумеем с разбойниками драться!
– Дай облобызаю тебя, друже… Ну-ну, оботри усищи.
Беспрозванный обнял Окуня и поцеловал:
– У, ты, лешак, уж как я полюбил тебя…
– Полно! Чай, я не баба! Давай-ка лучше споем песню. Продуй горло да затягивай. Экий ты, дрыгало! Сиди смирно. Ну же, запевай… В монастыре пел, а тут не можешь.
Беспрозванный обтер рукавом усы, бороду, откашлялся и низким голосом затянул:
У сыра дуба скрипучева,
Нет ни корня, ни отросточка,
Мне ль, бродяге, сиротинушке,
Не искать себе друга доброва…
В море вольном, на просторушке,
Нам ходить бы с ним, песни петь вдвоем…
И только Ерофей стал подтягивать тоненьким голоском Беспрозванному, как раздался сильный конский топот. Оглянулись и сквозь деревья увидели скачущих прямо к берегу всадников.
– Гляди-ка, Окунь, все черные, будто демоны, – в страхе прошептал Кирилл.
– Вижу, – пролепетал Ерофей. – Как огнем меня охватило.
Впереди всадников на громадном коне скакал человек в черном шлеме и в каком-то черном одеянии – не то кафтан, не то ряса. Присмотревшись, холмогорцы узнали царя Ивана Васильевича. Тут только заметили они, что у всадников, провожавших царя, на каждом седле висела собачья оскаленная голова и метла.
Царь остановил коня около холмогорских мореходов. Оба они вскочили и, став на колени, стукнулись лбом о землю. Лежа таким образом, они услыхали над собой насмешливый голос царя:
– Видать, бродяги! От приставов укрылись, а от царя не упрячешься… Эй… Эй вы, голуби, вставайте да ответ держите: чьи вы и отколь пожаловали да и куда путь держите?
Окунь и Беспрозванный поднялись на ноги.
– Мореходы мы с Поморья, великий осударь наш батюшка… С Керстеном-атаманом ходили мы в аглицкую землю.
– Глядите, какие забавники! – рассмеялся царь, указывая на холмогорцев. – Слыхал о вас… Похвальные речи сказывал тот Керстен… Что же вы молвите о Керстене-атамане?
Окунь и Беспрозванный замялись, переглянулись.
– Ну, не тяните… Сказывайте! Смелее. Иной раз холопья робость и не похвальна… Не лезь впереди старшего, но и не молчи, коль то на пользу государю.
Заговорил Беспрозванный, взлохматив пятерней свою бороду. Расхрабрился.
– Великий осударь! – громко и смело воскликнул он. – Господь Бог не забыл наш народ. Да мы сами себя забываем.
Ерофей Окунь чуть-чуть не крикнул: «Не надо нам Керстена!» Он с трудом подавлял свое волнение. Беспрозванный сердито покосился на него.
– И наша копеечка не щербата, батюшка Иван Васильевич, – продолжал Беспрозванный. – Обошлись бы мы и своею силою, без иноземца… Немало наших мореходцев бороздят великое Ледовитое море и обходят землю округ северного края земли – и Лапландию, и Свейскую землю, и Норвегию… Да на плохих, неуснащенных суденышках… Без страха, с молитвою побеждают поморцы в окияне бури и льды… и ветры и зверя морского…
Иван Васильевич снял шлем, провел в задумчивости рукою по голове. Он с глубоким вниманием слушал Беспрозванного и, видимо, остался доволен слышанным.
– Добро! – весело кивнул он. – Бог спасет моих поморских людей… Студеные воды дороги нам. Берегчи их надобно… И мореходцы на том море пригожие надобны. Чего ради ездил я, ваш государь, в Вологду и велел сложить в том граде великий кремник из белого камня? Того ради, чтобы караваны со Студеного моря пристанище здесь находили и шли бы на благо государево в Поволжье и Москву. Да и Ярославль и Устюг – и те грады поставил я на судовом ходу от Студеного моря и до сих мест… И торговым людям ведомо то, что в Вологде сараи построены великие и суда морские там же нами строены… И не токмо нашим торговым людям то ведомо, и иноземным мореходам… На Западном море великие утеснения терпят наши корабли от морских разбойников… На разбойников надобно мне и посылать разбойников… Керстен Роде такой и есть… Он знает повадки морских воров, ибо и сам он – вор. А мои люди с Поморья христианскою торговлею промышляют с христианскими же купцами, без кроволития… И да благословит их Господь в будущем и предбудущих временах на таковое же мирное дело. Не ропщите, холмогорцы, ваше дело от вас не уйдет… Наступит день: корсара отпустим, а вас посадим вожаками…
Иван Васильевич спросил холмогорцев: помолились они Богу по возвращении из плавания или нет.
– Помолились, батюшка-осударь, в Успеньевом соборе помолились.
Тогда он кивнул одному из провожавших его всадников:
– Отведи их на государев двор, чтоб напоили и накормили их знатно… Надобно и Малюте порасспросить их.
* * *
В сводчатых углублениях северной стены митрополичьей кельи, сложив на груди руки, застыли гробовые старцы[38]38
Гробовые старцы – схимонахи, затворники, спавшие в гробах.
[Закрыть], тощие, дряхлые, безмолвные – веяло холодом смерти от них. В сумраке мутно желтело шитое гладью украшение их черных ряс: черепа на двух сложенных крестом костях. Среди кельи – обитый парчою аналой с Евангелием. Свет лампады в душном от ладана воздухе излучался зелеными стрелками.
Феоктиста, дрожа от страха, стояла у входа в келью, не смея шевельнуться. Ее втолкнул кто-то сюда, прошипев в темноте коридора: «Блудница!» Этого человека она не видела.
Гробовые старцы медленно повернули головы в ее сторону. Приглядывались острыми впалыми глазами; Феоктиста невольно попятилась назад, но кто-то держал дверь, не пускал.
За дверью послышались шаги, протяжное пенье. Дверь распахнулась, и в сопровождении монахов в келью, опираясь на посох, мелкими шажками вошел согбенный митрополит Афанасий.
Феоктиста земно поклонилась первосвятителю.
Митрополит благословил ее. Лицо его было строгое, озабоченное. Прошептав над ней молитву, Афанасий мановением руки удалил сопровождавших его чернецов.
Гробовые старцы оставались в углах, сухие, неподвижные, словно вылитые из воска подобия людей…
Митрополит, кряхтя и отдуваясь, опустился в кресло, печальными глазами осмотрел Феоктисту.
– Слушай, юница! Государь наш батюшка Иван Васильевич указал мне, смиренному старцу, наставить тебя, яко заблудшую овцу, на путь благостный, праведный, отвратив тебя от всеконечного греха. Ум женский нетверд, аки храм непокровен. Мудрость женская, аки оплот не окопан, до ветру стоит, ветер повеет, и оплот рушится, тако и мудрость женская – до прелестного глаголания и до сладкого увещания тверда есть… Немощна плоть женская, неустойчива бо… Покайся же, горькая, кем прельстилась еси, ради кого внесла в дом свой ту поруху?
– Не прельстилась я, батюшка-государь, и не от меня та поруха супружескому счастью. Повелитель мой, батюшка Василь Григорьич, знать, сам того так похотел… Великая стужа, тяжкая неправда вползла в нашу жизнь. На смех и позорище соромит Василь Григорьич жену. Бог ему судья!
– Но ведомо ли тебе, жено, что судить тебя станут, коли не вернешься ты вспять, в мужнин дом; строгим уставным церковным судом судить, и, будто вдовицу либо непотребную женку, пошлют тебя на покаяние в монастырь? И будешь ты в опале государевой всеконечно.
Феоктиста не могла ничего ответить митрополиту. Ее душили слезы. Разве кто-нибудь поймет ее? С древних пор в обычае женским словам и слезам не верить. Только муж умен, а жена «слаба, малодушна, шатка». Она всегда во всем виновата. Буде нет никакой вины за нею, и тогда муж все одно волен наказывать ее. Женщину боятся; ей не верят, недаром болтают: «Женская мудрость – звериная лютость». «Красоты женской ради многие погибоша».
Афанасий тихим, усталым голосом говорил:
– Жена добрая – венец мужу своему! Жена добрая любит справу[39]39
Справа – работа.
[Закрыть] и воздержание от всякой нечисти. Жена добрая – состав дому и имению спасение. Жена добрая печется о муже своем. Жена добрая подобна кораблю плавающему: куплю в нем делают и великое богатство набирают, а у купца сердце веселится, тако и жена добрая, и разумная, и послушная мужу своему в дом много добра собирает: встает рано и утверждает локти свои на дело…
Сколько уже раз и в девичестве, и в замужестве приходилось ей слышать эти речи! И теперь Феоктиста с трудом сдерживалась, чтобы молча выслушать нудные поучения митрополита.
– Помни, Феоктиста, – с укоризной покачивая головою, продолжал Афанасий, – мужа надобно бояться и во всем ему честь воздавать и повиноваться… О жена-христианка! Помни о промысле Божием – он же управляет целым миром. Мужа надо почитать, как бы небесного посланника… В твоих очах вижу непокорливость и холод… Негоже. Вернись в дом свой. Образумься!
Слышно было, как скорбно вздыхает митрополит, как едва уловимо для слуха вздыхают гробовые старцы.
– Нет! Не вернусь. Уволь, владыка государь! – тихо, но твердо ответила Феоктиста. И упав на колени, с рыданием проговорила: – Легче мне в гроб лечь живой, нежели вернуться к мучителю моему ненасытному!
Афанасий с сердцем постучал посохом о каменный пол.
– Бог покарает тебя. Умерь гордыню. Несчастная!
– Нет! Нет! Нет! – упорно повторяла Феоктиста.
– Ожидай после того кары Божьей и государевой… Удались и жди своего часа.
Низко поклонилась Феоктиста и быстро вышла из кельи.
* * *
– Согрешил, прогневал я государя, куда же мне теперь идти со своею повинною головушкой, где смогу я искупить свою вину? Или сгинуть мне, как сгинула она без следа, моя голубка? Да и что мне жизнь, коли нет ее, коль пропала без вести она, моя ненаглядная?
Борис хмуро смотрел на Никиту Годунова, который стоял перед ним растерянный, с блуждающим взором, растрепанный, непричесанный…
– Стыдись, друг Никита! – сказал Борис тихим укоризненным голосом. – Тебе ль ныть? Пристойно ли о чужой жене сокрушаться? Позоришь ты не токмо себя, но и всех Годуновых. Государь неровен в своем сердце, и горе будет всем нам, коли он отвернется от нас. Забудь о ней. Пускай Господь укажет ей путь ко спасению… А ты будь в стороне. Время грозное. Ранее удельные князья вели борьбу с московскими великими князьями на полях сражений, отбиваясь от Москвы… Ныне, побежденные прежде бывшими великими князьями, став боярами, – войну втащили в стены дворца… Сия война страшнее прежних. Ты на чьей стороне?
– На царевой…
– Так к лицу ли Годуновым убивать время на блудную заботу о чужих женах? Дорог каждый час.
Никита, как бы не слыша слов Бориса, повторял, схватившись за голову:
– Нет ее! Не приходила она домой… Отец искал и не нашел ее… Вторые сутки ее нет… Господи, что же это? Куда она делась?!
– А коли нет – и не надо! – рассердившись, ударил кулаком по столу Борис.
– Но ведь и ты, Борис… Разве не грешен и ты в любви к Марии Григорьевне?
– Она девица, а не чужая жена, да и не потерял я головы ради нее, подобно дядюшке… И не потеряю. Коли не будет к тому воли государевой, отойду и от Марии… Воля государева превыше всего. Хныкать не должны Годуновы. Старые деревья сильны и высоки. Но громы и молнии разят не поросль, а громадные дубы… Годуновы должны устоять. Э-эх, Никита, смешно мне смотреть на тебя, будто ты малый ребенок, а не дядя мой! Иди в мою опочивальню, отдохни… В жизни, опричь девок, много великолепия… Развеселись! Вон наши корабли в Нарву вернулись. Праздник в Москве… Английские купцы знатно поторговали… Радуйся!
– Пущай лучше уж Васька Грязной, проклятый, возьмет ее, нежели… Не могу жить без того, чтобы не видеть ее… Скорее…
Никита, не договорив, выбежал вон из горницы.
Борис метнулся было за ним, но опоздал. Никита скрылся из вида. Борис с сердцем, шумно, прикрыл дверь.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.