Читать книгу "На Кавказском фронте Первой мировой. Воспоминания капитана 155-го пехотного Кубинского полка.1914–1917"

– Какого полка?! – крикнул я.

– Запорожцы, – ответил бойкий голос и подъехал ко мне.

Он оказался офицером.

– Скажите, Сарыкамыш в наших руках? – спросил я.

– Да, да, целый день держались и ждем вас как манну небесную. А где ваш командир полка? Ему пакет от начальника отряда.

Я показал направление в сторону полка. Офицер с одним казаком направился в лес к полку, оставив разъезд при нас. Толковый урядник вкратце рассказал нам все то, что произошло за день.

– Жарко было весь день, особенно пехоте у Верхнего Сарыкамыша, – говорил казак. – Одних отобьешь, другие снова прут. Сказывали, что их не меньше корпуса было. Только к вечеру успокоились, а сейчас, проклятые, греются у костров в Турнагельском лесу. К вечеру бежавшие из Али-Софи жители передали, что много турецкой пехоты двигается в нашу сторону из Нового Селина.

Вести были очень невеселые, и нас удивило, как несколько батальонов и сотен могли сдержать такую массу. Если сведения казака верны о подходе новых сил противника, то завтра, наверное, предстоял нам тяжелый и решительный бой.

Прибывший ординарец от командующего полком передал нам приказание двигаться вперед к казармам полка. Пройдя Износ, мы вышли на дорогу к Бакинскому лагерю, лежащему над обрывом в юго-западной части котловины. Еще один поворот дороги, и перед нами открылся весь Турнагель вместе с Сарыкамышской котловиной. При свете луны и достаточной удаленности мы слабо видели очертания хребта, но лес на нем проектировался хорошо. Первое, что бросилось нам в глаза, это массы огней, идущих линией от Верхнего Сарыкамыша в сторону Ях-Басана. Внизу у подошвы хребта шла редкая ружейная перестрелка. «Красивая, но вместе с тем и жуткая иллюминация», – думал я.

Перевалив небольшой овраг, мы пошли над обрывом котловины мимо Бакинского лагеря. Роты шли сдвоенными рядами. Ехавший рядом со мной урядник сказал мне:

– А почему ваши сотни не повернут к лесу, тут по дороге слишком заметно. С час тому назад на этом месте нас обстреляли.

– Наверное, то были шальные пули. Где же они могут сейчас видеть на таком расстоянии? – ответил я.

Как бы в подтверждение слов казака, над нами просвистело несколько пуль. Вслед за тем раздались шипение, блеск, разрыв, и вокруг нас посыпалась шрапнель. Куда-то с жалобным воем понеслась трубка.[87]87
  Дистанционная трубка.


[Закрыть]

– Заметили, бесовы души, – проговорил казак.

Я повернул команду вьюками направо, приказав им скрыться за деревьями. Роты проделали то же самое.

– Прямо-таки щучий глаз. Видит, дьявол, ночью, как днем. На две версты захотел взять на мушку, – услышал я разные голоса.

Пришлось дальше идти лесом без дороги, но, слава Богу, марш подходил к концу. Подойдя к Кубинскому лагерю и свернув в полковой парк, мы вышли им мимо офицерских флигелей к казармам полка.

* * *

Неприветливо встретили нас родные казармы. Своими высокими корпусами они на нас глядели как-то мрачно, как будто сетуя своим хозяевам на свою горькую долю. Еще несколько месяцев тому назад они блистали своей чистотой и порядком. Жизнь в них текла подобно часовому механизму, минута в минуту. Их чистили, мыли, рядили изо дня в день. Малейшая оплошность, не вовремя открытая форточка, случайная соломинка на полу считались чуть ли не происшествием. По конструкции и оборудованию они были лучшими казармами Российской империи, и им могла позавидовать любая столичная часть. Построенные на широком косогоре, среди соснового леса, они еще издали производили впечатление уюта и благосостояния.

Но вот хозяева однажды почему-то заволновались. Стали вскрывать склады, цейхгаузы, выкатывать из сараев обозы, куда-то отправлять вещи, а сами через несколько дней собрались и рано утром со знаменем и музыкой ушли к границе.

Затем вместо них появились какие-то новые части. Пожив немного, они уходили, а за ними опять новые, и так без конца. Об уборке, чистоте и порядке говорить не приходилось. Столы, скамейки, тюфяки куда-то растаскивались, а когда похолодало, то досками от кроватей и ночными столиками начали без стеснения топить печи.

Словом, кому какое было дело до чужого добра. Сейчас хозяева вернулись, но они подошли как-то тихо, без барабанного боя и музыки, без команд. Разбрелись по ротам, не раздеваются, сидят, говорят и чего-то ждут. Еще с утра, считаясь дежурным по полку, я, по прибытии полка в свою бывшую штаб-квартиру, приказал собраться дежурным по ротам на середину полка. Отдав распоряжение о немедленной высылке трех застав к офицерским флигелям и нескольких патрулей в село, я начал принимать рапорты о состоянии рот.

Люди в ротах оказались все налицо. Ни отставших, ни заболевших не было, но в первой роте оказался один раненый.

– Наверное, у Бакинского лагеря, когда по нам было выпущено несколько пуль? – спросил я дежурного.

– Так точно, ваше благородие, – ответил мне дежурный 1-й роты.

Выразив досаду, а также приказав ротным быть каждую минуту в полной боевой готовности, я отпустил людей по ротам.

Вдруг я вспомнил унтер-офицера, раздававшего конфеты в станции Соганлугской. Мне живо представилась вся сцена, пристальный взгляд его серых глаз и слова «никак нет, я буду сегодня убит». В момент меня охватила мысль, не он ли есть тот раненый?

– Шелегеда, – крикнул я дежурному фельдфебелю, – верни мне дежурного первой роты!

Через несколько мгновений последний опять стоял передо мною.

– Скажи, – спросил я, не в силах скрыть волнения, – не есть ли тот раненый отделенный первого взвода из запасных?

– Точно так, ваше благородие, из бывших пограничников.

– А как он ранен?

– Тяжело, в брюхо ему шальная угодила, не выдержит.

– Так значит, он тот, который раздавал утром ребятам конфеты?

– Тот, тот, ваше благородие, с которым вы еще разговаривали.

Больше сомнений не оставалось, и у меня появилось сильное желание видеть этого человека. Вмиг я очутился у входа первой роты.

– Здесь он лежит, – сказал мне дежурный, отворив двери фельдфебельской комнаты.

На полу, на низких носилках лежал знакомый мне унтер-офицер. Комната была освещена чудом уцелевшей лампой.

– Кончился, – вполголоса проговорил фельдшер. – Страшно мучился, а спасти не было никакой возможности.

Я взглянул на лицо умершего. Оно было передернуто застывшей страдальческой судорогой, а серый взгляд его потухших очей был устремлен куда-то в потолок.

Надев папаху, я тихо удалился из комнаты и, выйдя на улицу, направился к караульному помещению. Настроение у меня создалось прескверное, а мысли терялись в догадках, есть ли смерть только что умершего солдата веское доказательство веры человека в фатализм своей судьбы, или же это исполнение предчувствия, неоспоримого свойства человеческой и животной психики, а может быть, это не что иное, как исключительный случай стечения обстоятельств, допустимый на войне.

Был уже двенадцатый час ночи. На углу бывшей полковой гауптвахты меня встретил дежурный фельдфебель.

– Дозвольте, ваше благородие, выставить посты у сараев. Много самовольно отлучившихся из рот, – доложил мне рослый хохол.

– А наряды в ротах почему зевают? – задал я вопрос.

– Не усмотреть за всем, в помещениях света нет, да и люди как будто перебесились.

– Передай в роты, чтобы увеличили наряд. Выставить дневальных у ворот каждой роты, а пулеметная команда сейчас же пусть выставит три поста к сараям. Отлучившихся гнать прикладами назад в роты.

Я вошел в полковую канцелярию, теперь заполненную собравшимися ротными и батальонными командирами. Среди них было несколько офицеров из штаба отряда прибывших в полк для связи. Из сводки, полученной командующим полком, и со слов прибывших я вынес следующее впечатление о ходе событий в течение целого дня у Сарыкамыша: противник еще вчера вечером (на 14 декабря) частями всего своего 9-го корпуса занял против нас Турнагельские высоты, отрезав нам сообщения с Кара-уганом в восьмой версте у кислых источников и с Карсом у деревни Ях-Басан. К рассвету сегодняшнего дня (14 декабря) передовые части противника занимали северную часть Верхнего Сарыкамыша и дальше к востоку линию севернее Вороньего гнезда, Орлиного гнезда, железнодорожного моста и Артиллерийской горы. Левофланговые его кавалерийские части (сувари) распространялись включительно до села Али-Софи.

Главные силы и артиллерия противника находились в Турнагельском лесу и частью в балке Кизил-Чубух-Дере.

С утра противник начал свою артиллерийскую подготовку, открыв огонь по всей нашей линии, а также и по селу. Превосходя нас численностью и артиллерией в пять раз, противник сразу приобрел перевес огня, нанося нам весьма чувствительные потери. Наша артиллерия, в силу исключительно невыгодных условий местности, принуждена была занимать лишь открытые позиции, что поставило ее с самого начала боя в весьма тяжелое положение. С девяти часов густые цепи противника, следуя одна за другой из леса, перешли в наступление против всей нашей линии. Несмотря на самопожертвование нашей артиллерии, силы ее оказались недостаточными, чтобы задержать наступающие цепи. Пехота противника до 600 шагов наступала почти безнаказанно от нашего ружейного огня, вследствие того, что наши позиции лежали внизу у подошвы Турнагельского хребта. Получилась совершенно обратная картина, где наступавший занимал командное положение, включительно до последней своей стрелковой позиции. В половине одиннадцатого часа по всей линии завязалась ожесточенная стрельба. Бросившись в атаку, противник был задержан метким и выдержанным огнем нашей пехоты, а затем частью отошел назад в лес, частью остановился на ближайших высотах.

В полдень противник повторил атаку еще с большей стремительностью, очевидно, введя в дело все резервы. Атака и на сей раз была отбита, но на нашем левом фланге противнику удалось занять большую часть Верхнего Сарыкамыша.

Третья атака носила частичный характер. На этот раз противник имел намерение окончательно завладеть Верхним Сарыкамышем, но это ему не удалось. В жестокой уличной схватке кабардинцы удержали южную часть села. Менее активным противник оказался на своем левом фланге, наступая с направления села Бозад. Здесь он ограничился ружейным огнем, но атак не предпринимал. К вечеру артиллерийский огонь прекратился. На фронте шла редкая ружейная перестрелка. Не исключалась возможность, что противник может ночью повторить атаки, а посему полковник Барковский предупреждал войска быть особенно бдительными, а Кубинскому полку быть готовым каждую минуту к выступлению. Далее полковник Барковский в диспозиции выражал восхищение героическому поведению всех частей, а также и надежду, что они и в дальнейшем покажут себя молодцами и не посрамят русского оружия.

Несмотря на то, что все попытки противника за истекший день завладеть Сарыкамышем не увенчались успехом, наше положение все же оставалось тяжелым и поистине критическим. Потери в частях были так велики, что еще один такой же ужасный день, и части могли бы превратиться лишь в слабые единицы. Помимо указанных недостатков позиций, наши имели совершенно открытый тыл, находящийся все время под огнем, что сильно отягощало управление, связь и эвакуацию.

Но главная причина критичности положения заключалась в том, что в случае нашей неустойки нам не было куда отступать. Занимаемые позиции, несмотря на их тактические невыгоды, были первыми и последними, и уход с них значил бы гибель не только отряда, но и всей армии. Наше положение напоминало человека, стоящего спиной в шаге от пропасти. Только движение вперед могло дать ему спасение, а один-единственный шаг назад сулил ему смерть.

Я вышел из здания и направился через полковой плац к сараям проверить посты. Ночь была такая же светлая, морозная, как и вчера. Я шел быстрыми шагами по хрустящему под ногами снегу, пересекая большую площадь. Вправо за обрывом лежала широкая поляна, упираясь в Лысую гору, это было полковое стрельбище.

Впереди в полуверсте на батарейной горе блестел купол гарнизонной церкви. Слева, в направлении вокзала, отчетливо доносилась ружейная стрельба. В середине площади мне показалась навстречу партия солдат, человек так в пять.

– Какой роты? – спросил я, остановив их.

– Двенадцатой, – ответил один из них робко, поняв причину моего строгого тона.

– Покажи отпускную записку, – еще строже сказал я. Ее, конечно, не оказалось.

– Да как же вы, черт вас дери, смели без разрешения уйти в село, да еще в такое время?! – кричал я.

– Да мы, ваше благородие, только на часок, купить кое-что хотели, – ответил мне другой.

– Что вы себе покупали, этого я не вижу, а вот что вы пили, то это я очень хорошо слышу. Марш сейчас же в роту! – закончил я, окончательно рассвирепев.

Через шагов двадцать такая же история, а затем и следующая. Люди, пользуясь темнотой и отлично зная село и все кабаки в нем, не удержались от соблазна, но надо отдать им справедливость, совершив проступок, они все же торопились в полк, чтобы не опоздать к выступлению. Проверив посты у сараев, я возвращался той же дорогой к караульному помещению. Мне навстречу бежал Шелегеда.

– Ваше благородие, там, у офицерской лавочки не все в порядке, – доложил он мне.

– Что же там случилось? – спросил я.

– Да люди какой-то роты разбили двери лавки и копаются там. Когда я подошел туда и приказал выйти, то в меня кто-то из них кинул гирю. Так на вершок выше головы и пролетела. Стрелять я не решался, боясь вызвать переполох.

– Сейчас же беги и вызови мне взвод пулеметчиков с Севастьяновым, – приказал я ему, а сам направился к лавочке, стоявшей ниже полковой канцелярии и в отдельном домике. Когда я подходил к ней, меня нагнал взвод пулеметчиков. Оцепив домик, я вошел в лавку. При слабом свете мерцавшей свечи я увидел несколько людей, копающихся на полках. Пахло спиртом и еще каким-то спертым запахом. На полу валялись пустые бутылки, по всей вероятности, только что выпитые. Заметив меня, люди бросили работу. Настала какая-то неприятная тишина.

– Да потуши там свечу, – услышал я грубый протяжный голос в углу лавки.

Я в прыжок очутился перед нахалом. Передо мной стоял солдат с большим скуластым лицом монгольского типа. Глаза его беспокойно бегали по сторонам. Изо рта несло спиртом. Он был изрядно пьян.

– Это ты скомандовал потушить свечу? – спросил я его.

– Да, я, – ответил он мне тем же грубым тоном. Я пришел в окончательное бешенство и что есть силы ударил его по лицу. Пьяный зашатался, с трудом удерживая равновесие.

– Проговори еще ты мне слово, и я тебя как собаку пристрелю. Севастьянов, арестовать этого негодяя! – крикнул я. Затем, повернувшись к остальным, я узнал в них знакомые лица. Люди оказались первой роты.

– Так вот что, когда там дерутся, умирают, вы в это время мародерством занимаетесь. Завтра же все будете преданы военно-полевому суду. Севастьянов, забери и этих мерзавцев.

Я вышел из лавки сильно расстроенный только что происшедшей сценой и направился к полковому плацу. На нем уже выстраивались 3-й батальон и команда разведчиков. Получено было приказание один батальон выслать к Верхнему Сарыкамышу, а команду разведчиков на Орлиное гнездо. Отдав распоряжение придать один взвод пулеметов наступающему батальону, я подошел к фронту и спросил фельдфебелей, все ли люди налицо и сколько отлучившихся. К удивлению моему, ни одного отлучившегося не оказалось. Хорошая закваска здоровой дисциплины тут очень сказалась. Нет спору, что люди, если можно так выразиться, удирая из казарм в село, нарушали, конечно, этим службу, но важно было то, что в час выступления туда, где многим из них была уготована смерть, они пошли все, памятуя свой солдатский долг.

– Смирно на ремень, справа по отделениям шагом марш! – послышалась команда.

Опять захрустел снег под ходом тысяч ног. Батальон и команда быстрым шагом пошли вниз по шоссе мимо квартиры командира полка, a затем, минуя лощину между Кубинским лагерем и батарейной горой, вышли к мосту против вокзала. Перейдя мост, батальон и команда разошлись по своим участкам.

Был третий час ночи, когда первому батальону и мне с оставшимися четырьмя пулеметами приказано было выступить к Кубинскому лагерю, что на южной окраине Сарыкамышской котловины. Перейдя овраг перед казармами, батальон пошел по улице мимо офицерских флигелей. Я оглянулся и увидел в полутьме свою квартиру. Мельком представил я себе ее устройство и ее скромный уют, где я прокоротал с лишним три года своей жизни. Сейчас она была пуста, а из полуоткрытых ставен веяло холодом и тоской. Наверное, мой преемник бросил ее на произвол, услышав вести о приближении противника.

Через минут двадцать батальон был на месте, расположившись в парке у самой северной постройки, которая была офицерским собранием Кубинского полка. Несмотря на сильный мороз, костров не разрешили разводить, чтобы не привлечь с рассветом огня противника. Несколько минут спустя я и ротные командиры вышли из парка к Кубинскому лагерю. Перед нами опять простирался Турнагель с горящими кострами. Внизу по-прежнему шла редкая стрельба, иногда прерываемая тарахтеньем пулеметов. Пройдя палаточные вальки, засыпанные снегом, мы остановились на краю обрыва. Тут оказались полевые караулы, кажется, от дружинников. Кубинский лагерь как позиция оказался очень неважным. Он был весь как на ладони для неприятельской артиллерии, а в смысле ружейного огня, благодаря крутизне, не имел ближнего обстрела. Но на дальних дистанциях на случай прорыва противником нашей линии он мог сослужить нам большую пользу.

Осмотрев позиции, я с Шелегедой направился осмотреть лощину, лежавшую между лагерем и Батарейной горой. Лично я ее нашел весьма заманчивой для противника (в случае прорыва нашей линии) и решил обратить на это внимание. Поднимаясь в направлении офицерского собрания, мы наткнулись в небольшой лощине на два орудия (туркестанские). Стальные жерла пушек при свете луны давали отблеск и смотрели вперед на огни, как будто выискивая себе новые жертвы на завтрашний день. Вокруг них лежали сотнями стреляные гильзы. Очевидно, работа здесь шла на совесть. Прислуга, кроме часового, спала убитым сном, зарывшись в вороха нанесенной соломы. Дойдя до офицерского собрания, я вошел в него, отослав Шелегеду к команде в ближайший флигель.

Большой танцевальный зал далеко не выглядел так торжественно, как было раньше. С пола раздавался дружный храп полсотни спящих людей. Белая кафельная печь была натоплена до последней степени, и теплота от нее соблазнительно подействовала на меня.

Я сел на еще оставшееся в живых широкое кресло, и тогда лишь почувствовал сильную усталость. Мои мысли под влиянием обстановки погрузились в прошлое, не так далекое время.

Я представил этот зал с портретами, с люстрами, полный офицеров, или слушавших доклад, или разбиравших тактическую задачу, а иногда танцевавших с приглашенными дамами. Мог ли я тогда подумать, что зайду сюда лишь согреться и вздремнуть под наведенными пушками противника? Но мысли бегут опять к прошлому. Я вхожу в прекрасно обставленную столовую с неугасаемой лампадкой перед иконой Святого Победоносца Георгия, затем дальше в библиотеку, и так по всем комнатам. Все это, конечно, мелочи, но они в такие минуты приятны. Всегда человек в часы тяжелых переживаний невольно уделял в душе уголок приятному прошлому и мечте о прекрасном будущем.

* * *

– Ваше благородие, уже светает, – сказал Шелегеда, нагнувшись к моему уху.

Был ли это сон или дремота, но я прокоротал в кресле больше часу. В окна уже проскальзывал наступающий рассвет. Люди поднимались с пола и, гремя котелками, прикладами, торопливо выходили из зала. Следуя за ними, я вышел на крыльцо. Густой туман не позволял ничего видеть даже в двух шагах от себя. С трудом я и Шелегеда добрались до первого флигеля. Все оказалось в порядке, люди накормлены, кони получили овса вдоволь, оружие проверено.

– Ваше благородие, а как прикажете с арестованными, ходят за батальоном как оглашенные, да еще лишний наряд приходится для них держать. Разрешите их отправить в штаб полка, – доложил мне Шелегеда.

– Вот что, Шелегеда, – сказал я ему, – сейчас мы сдадим дежурства. Да отведи ты этих прохвостов к командиру первого батальона. Пусть он им пропишет порцию по первое число. Знаешь сам, что у полковника Херхеулидзе руки в железных рукавицах.

– Слушаю, – ответил Шелегеда и исчез в тумане.

Выйдя со двора флигеля, я решил пойти в парк к батальону. Хотя до него было не больше двухсот шагов, но туман и на этом коротком расстоянии сбил меня с пути. Сначала я уткнулся в дощатый забор знакомого палисадника, затем в земляную выемку у гимнастического зала при офицерском составе. Был восьмой час, а туман все не сходил. Он вызывал у человека странное неприятное чувство одиночества, и только скрип шагов по снегу и окрики выводили из этого состояния. Наконец я по знакомому фонарному столбу сориентировался и взял правильное направление в парк, поднимаясь по протоптанной в снегу тропе в гору.

В воздухе неожиданно посветлело. Почувствовалось дуновение ветра. Показались неясные очертания ближайших деревьев, затем домов. Туман с молниеносной быстротой куда-то исчезал, садясь густым инеем на деревья, на постройки и на нашу одежду. Всесильное солнце победило. Вместо серой мглы появилось темно-голубое небо, а затем при ярких ослепительных лучах солнца я увидел столь хорошо знакомые мне горы. Впереди на восток, блистая своими ледяными боками, стоял гордый Зиярет. Вправо, спускаясь лесистыми горбами к Али-Софийской долине, шли отроги Сурп-Хача. Только Турнагель пока еще был неясен. Быстро несущиеся по нему облака как будто еще цеплялись за его густой лес. Это было красивое зрелище, прекрасное сочетание яркого солнца, голубого неба, темно-зеленых лесов и белоснежных гор. Надо человеку родиться в горах, жить среди них, и тогда лишь можно понять их обаяние и красоту.

Низкий орудийный выстрел и звон лопающихся оконных стекол вывел меня из чувства созерцания природы. Вслед за первым выстрелом послышался другой. Это заработал взвод артиллерии у Кубинского лагеря. Так начался день 15 декабря в Сарыкамыше. Как бы боясь отстать от своих соседей, заговорили пушки на батарейной горе, а затем и еще где-то. Противник не заставил себя ожидать с ответом. Над батарейной горой появился один дымок, потом там же другой, третий над церковью. Артиллерийский бой разгорался. Я поднялся к батальону, сдал дежурство и с несколькими офицерами отправился для наблюдений к Кубинскому лагерю. Выйдя на открытое место, мы дальше стали пробираться с осторожностью, так как противник, заметив нас, открыл огонь. Засев за один палаточный валек, я в бинокль начал осматривать поле боя. Я ясно увидел на гребнях Вороньего и Орлиного гнезд наших стрелков.

Внизу у подошвы этих гор стояло несколько рот – очевидно, в качестве участковых резервов. Ближайшие цепи противника вели перестрелку, но главные его силы пока были скрыты в лесу. Снаряды нашей артиллерии ложились главным образом у северной части Верхнего Сарыкамыша и по опушке леса. Был уже десятый час, а противник наступления не предпринимал, ограничиваясь пока артиллерийской борьбой. Возможно, что он по каким-либо соображениям решил отложить свою атаку на более поздний час. Оставив наблюдателей, мы вернулись в парк. В одной из аллей на скамеечке сидел полковник Херхеулидзе. Около него стояло несколько офицеров, связь от рот и арестованные мной ночью за грабеж офицерской лавочки. Последние стояли с виновато покорными лицами.

– Собственно говоря, – услышал я слова полковника, – вас, скотов, я должен был бы на месте расстрелять или же повесить на этих соснах, только ради вашей прошлой доблестной службы я вам разрешаю пойти в бой. Помните, что я вам вашего безобразия не прощу до тех пор, пока не увижу, что вы храбростью своей и честной службой не искупите свой грех. Выбирайте одно, или с крестом или под крестом, в противном случае у меня к вам не будет никакой пощады. Поняли вы меня?

– Так точно, ваше сиятельство, постараемся, – ответили арестованные.

– Да, вы сегодня ночью постарались, и это мне хорошо известно, а как вы дальше постараетесь, то это мы увидим. Пошли вон в роту! – крикнул на них полковник.

По всей вероятности, заметив наше присутствие, противник открыл по парку огонь. Заиграла старая хорошо знакомая музыка, но ощущение ее в лесу было совершенно иное. От сотрясения воздуха густой иней и снег с деревьев начали падать и обсыпать нас. Шрапнельные пули, стаканы, трубки ломали ветки, производя шум и треск, похожий иногда на шум лесной бури. Высокая сосна вблизи нас ахнула, как будто от боли, и закачалась. Шрапнельный стакан впился ей в ствол на половину длины. Сильный треск с правой стороны заставил нас обернуться. Граната, пробив раковину для музыкантов, прошла насквозь толстый дощатый пол и, разорвавшись под ним, разворотила его почти до основания. Один снаряд с шипением и свистом проскользнул мимо нас по снегу и клюнул у ближайшего бугорка, протрассировав бороздой аллею. Продержав нас под огнем около часу, противник перенес его по направлению села.

– Наделали шум, гам-тарарам, а толку от этого им никакого, – сказал врач Пятницкий, подойдя к нам. – Из всего батальона всего один легко раненный, оставшийся в строю.

Около часа дня к командиру батальона подъехал ординарец из штаба полка и вручил ему пакет.

Полковник Херхеулидзе, вскрыв пакет, расписался на конверте и, надев пенсне, стал читать.

– Так, так, господа, – заговорил полковник, отрываясь от листа. – К нам подошли сейчас пластуны из Каракурта, а к вечеру ожидается Дербентский полк.

Затем он опять углубился в чтение и, закончив его, раздражительно скомкал бумагу, вложил ее в карман и обратился к нам:

– Господа, сейчас нам надлежит следовать в Верхний Сарыкамыш и войти там в подчинение саперному полковнику Нагорскому. Откровенно говоря, мне эти подчинения уже в печенку впились. Вот уже третий батальон идет туда, и все в подчинение. Сегодня в подчинение саперному полковнику, завтра обозному капитану, да что же это, наконец, командует он полком (намекая на командующего полком) или раздает нас кому ни попало в подчинение. Через час он с таким же удовольствием отдаст последний батальон, лишь бы самому не командовать. Таким господам я бы порекомендовал лучше оставаться в Тифлисе и рассказывать кому угодно японские и персидские сказки, а не лезть командовать полками. Господа, я, кажется, очень разговорился, но в таких случаях я не могу оставаться равнодушным и молча глотать пилюли огорчения. Через четверть часа мы выступаем и поднимемся влево к Бакинскому лагерю. В лесу же развернемся в боевой порядок, а после, спустившись в котловину и перейдя речку, подойдем к железнодорожной насыпи.

Через полчаса мы остановились у Бакинского лагеря. За скатом и за опушкой леса противник нас еще не видел. Дав передохнуть людям, командир батальона приказал объяснить им задачу, а затем развернул батальон в боевой порядок. Я должен был двигаться за цепями первых двух рот, а остальные две роты следовали за мной в двухстах шагах.

Лишь только цепи первых двух рот вышли из леса, как по ним был открыт огонь с высот над Верхним Сарыкамышем и над Вороньим гнездом. Цепи, перебежав небольшую террасу, скрылись в обрыве. Я с командой последовал за ними. Пули начали посвистывать вокруг нас, взбивая снопы снега (противник стрелял через головы наших защищающих позиций). Мы быстрым шагом спускались по крутой стороне обрыва. Кони делали хитроумные зигзаги, инстинктивно боясь напрямки полететь с вьюком в кручу. Один только норовистый Жемчуг, испугавшись разрыва шрапнели, взвился на дыбы и, потеряв равновесие, упал. Перевернувшись несколько раз и изрядно помяв патронный вьюк, умное животное затем встало и покорно, слегка прихрамывая, поплелось за коневодом. Между тем огонь противника все усиливался. От первых цепей, перебежавших речку, я увидел несколько человек отставших, оказавшихся ранеными. Спустившись в котловину, мы бегом стали приближаться к речке. Вдруг один конь в первом взводе, быстро опустившись на передние ноги, свалился на сторону. Люди закопошились около него, стараясь не то отпустить ему подпругу, не то снять седло.

– Ваше благородие, Гордый убит! – кричали мне люди.

– Снять патроны и взять их на руки, – ответил я им и сам побежал к речке.

Она была шириной около сорока шагов, вся замерзшая, и не могла, на первый взгляд, представить собой какого-либо препятствия. Я ее начал быстро переходить, и в одном месте моя нога провалилась по колено в воду. Не придав этому значения и думая, что это засыпанная снегом прорубь, я, дойдя до берега, стал давать знаки команде, чтобы она двигалась скорее. Тут произошло то, на что я никак не мог рассчитывать. Ступившие на лед кони начали проваливаться в него по брюхо и шарахаться в сторону. Произошла задержка, чем, конечно, сейчас же воспользовался противник, перенеся на нас, как мне казалось, весь огонь. Мимо меня уже пробежали роты, следовавшие за мной. Все попытки людей перейти речку в другом месте закончились также полным неуспехом. Мое положение становилось безвыходным. Если бы батальон наступал, то, конечно, мне надо было снять пулеметы, а лошадей оставить в лесу. Но батальон только двигался к Вороньему гнезду, где, по всей вероятности, я должен был получить боевую задачу, куда именно должен был прибыть с лошадьми, то есть с должным запасом патронов. Между тем моя задержка на месте уже сказывалась. Два номера было ранено, и если бы дальше я оставался на этом проклятом месте, то я мог бы остаться без одного солдата и без одной лошади. Я остановился в полной нерешительности: двигаться вперед невозможно, назад нельзя, идти к мосту вправо, но до него было больше версты под губительным огнем.

До меня донесся крик полковника Херхеулидзе:

– Двигайтесь влево к Износу, скройтесь за первой горой, а к вечеру подойдите ко мне!

Я, повернув команду налево, последовал вдоль речки, провожаемый назойливым свистом пуль и хлопаньем шрапнелей. Пробежав шагов около шестисот, я с командой скрылся за первой попавшейся горкой. Противник прекратил огонь. Батальон остановился за высокой железнодорожной насыпью. Был четвертый час дня. Я стал ожидать начала сумерек.

– Ну и влипли мы, Шелегеда, вместо боя в грязную историю. Потеряли двух людей и коня, а сейчас сидим тут без толку, – сказал я со злобой.

– В этом месте речка всегда слабо промерзала, ваше благородие. В прошлом году в ней зимой провалились наши ординарцы, хотевшие напрямки попасть в Верхний Сарыкамыш, – ответил мне унтер-офицер.

Я тогда вспомнил, что действительно в речку впадал, приблизительно с версту от Верхнего Сарыкамыша, какой-то горячий ключ, благодаря чему она на некотором расстоянии покрывалась лишь тонким слоем льда. Я приказал отправить раненых через лес к казармам, а сам вышел из-за горы, чтобы понаблюдать. Батальон оставался на том же месте у насыпи. Огонь с обеих сторон совершенно прекратился, за исключением редкой стрельбы у Верхнего Сарыкамыша. Я решил, в случае если первый батальон вступит в действие или вообще начнет в каком-либо направлении двигаться, подойти к нему, оставив лошадей временно за горой. Затем письменно донес обо всем командующему полком.