Читать книгу "Спасти СССР. Реализация (5-я книга)"

– Понятно… – вздохнул министр, расслабленно откидываясь на мягкую спинку и переплетая нервные пальцы. – Жаль, жаль… Хотя… Если честно, для меня куда интереснее рассматривать возможное вовлечение СССР в действия США против исламской революции! Пускай американцы идут на траты и жертвы, а мы постоим в сторонке, дожидаясь итогов противостояния…

– Согласен, – энергично кивнул Густав. – Неучастие и выжидание в нужное время и в нужном месте могут стать самой эффективной политикой. Вообще говоря, окно возможностей для США и условного Запада в целом обеспечивает лично Андропов с «соратниками» и «перспективными товарищами» – эти определения я беру в кавычки оттого, что в полном смысле соратников у Юрия Владимировича, пожалуй, и нет…

– Ага! – каркнул Громыко, оживляясь. – Это обвинение – или указание на ошибку?

– Скорее, второе. Похоже, исходная причина грубейшей политической ошибки со стороны Андропова – да и не его одного! – в банальной переоценке неангажированности и независимости социально-политических наук. Они были поняты практически так же, как естественные, причем отношение к последним осталось в КПСС неизменным со времен позитивизма. Не вычитывали у нас своевременно, как следовало бы, работы того же Имре Лакатоса и его последователей-постпозитивистов, касавшиеся философии науки и практического функционирования науки. Не изучали труды Людвига Витгенштейна... Да что там, даже Лосев, фактически, самый серьезный оппонент Витгенштейна, оставался неизученным – на фоне классиков марксизма-ленинизма-то... Только, Андрей Андреевич, поймите меня правильно! С одной стороны я критикую председателя КГБ, но, с другой стороны понимаю, что действует-то он в правильном направлении! А ошибка… Что ж, не ошибается только тот, кто ничего не делает! М-м… Насколько представляю себе, Андропов, ощущая критическую недостаточность советского обществоведения и критическую ограниченность советского взгляда на историю, использует все возможности для получения и освоения «взгляда со стороны» – пусть ангажированного антикоммунизмом и антисоветизмом, зато избавленного от идеологических шор «научно-выверенного» взгляда на советское общество. Отсюда максимум возможных контактов с западным ученым сообществом по всем возможным направлениям общественно-политических исследований.

– А история проекта Джермена Гвишиани? – заинтересованно, словно прицельно сощурился Громыко.

– Это лишь один из немалого числа каналов взаимодействия, – твердо ответил Густав, упрямо наклоняя лобастую голову. – Но при этом готовность Андропова мириться с фрондой активной части интеллигенции, совершенно лишена мерил и ориентиров… – Он смущенно заерзал, взглядывая исподлобья на своего визави. – Видите ли, Андрей Андреевич… Ввиду длительного господства в идеологической сфере, так сказать, «коллективного суслова», мы вообще остались без оценочных критериев. Грубо говоря, вполне безобидные для страны течения могли пресекаться на уровне блокирования карьер их представителей и даже снижения их статуса, а складывающиеся именно сейчас сообщества будущих «демонтажников» СССР, полностью усвоивших западное миропонимание, не находят должной оценки у аппарата ЦК – и сохраняют полную свободу рук, общения и деятельности!

– Вероятно, это происходит потому, – парировал министр, – что их некем заменить? Помнится, еще товарищ Сталин… да и Молотов… консультировались у академика Варги в его Институте мирового хозяйства и мировой политики.

– Совершенно верно, Андрей Андреевич! – Густав даже обрадовался. – По сути, вся история «независимых» аналитических «официально оформленных контор» в СССР началась именно с «персонального» института Варги!

– Вот как? – бровь у Громыко задралась, собирая морщинки на высоком лбу. – Этого я не знал!

– Да, – кивнул гость, – ИМХМП был «слит» с Институтом Экономики АН СССР на волне борьбы с космополитизмом за «немарксистский подход», но воссоздан в пятидесятых как ИМЭМО. А собственную «контору» аналогичного направления Андропов начал собирать еще лет пятнадцать назад, когда, по словам Федора Бурлацкого, будущий главный редактор «Известий» Толкунов, на тот момент первый зам Юрия Владимировича в Отделе ЦК по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран, предложил ему, Бурлацкому, сформировать специально под Андропова «группу консультантов». Сам Федор Михайлович называл ее «корпусом аристократов духа». Вокруг Андропова собралась весьма пестрая компания. От Мераба Мамардашвили и Георгия Шахназарова до Александра Бовина и Георгия Арбатова. Став председателем КГБ, Андропов полностью сохранил круг привлеченных консультантов, постепенно расширяя их формальные возможности в рамках своих полномочий и на основе… хм… «партийного» принципа – «моя номенклатура, как хочу – так с ними и работаю; что хочу, то и позволяю – ведь в интересах работы же?»

– Возможно, сейчас, когда Брежнев «нарезал» ему удел из госкомитетов и НПО, – медленно проговорил министр иностранных дел, – Андропов сумеет проделать и «работу над ошибкой»?

– Вполне вероятно, – согласился Густав. – Что характерно, Андропов в реализации своего «конструктива», насколько можно оценивать, всегда предпочитал не пересекаться напрямую с министерской системой, действуя на внутреннем поле через госкомитеты, например, через Госкомитет по внешнеэкономическим связям.

Громыко рассеянно покивал, и неожиданно остро глянул на собеседника:

– Спасибо за консультацию, Густав. Я вас понял… и хочу, чтобы и вы поняли: мне самому необходима «независимая» аналитическая контора с «группой консультантов». И было бы очень неплохо, если первым из них станете вы.

– Я согласен, – спокойно ответил гость, и пожал протянутую руку хозяина.

Понедельник, 6 ноября. Утро

Ленинград, Измайловский проспект

Небо за окнами прояснилось с вечера, обещая солнечную погоду, хотя ветерок поддувал холодный. Деревья зябко качали голыми ветвями, а я улыбался предзимью – от горячей батареи восходил ток приятного тепла. А еще грела меня невинная радость школьника – каникулы!

Родители ушли на работу, и я встал. Встал, никуда не торопясь, манкируя зарядкой – так, размялся чуток, отжался раз десять, чисто для разогреву.

Требовательно зазвонил телефон, и я лениво прошествовал в прихожку.

«Паштет, наверное, натура неугомонная…» – притекла праздная мысль.

– Алло?

– Это квартира Соколовых? – ухо ласкал энергичный девичий голос с легчайшим прибалтийским акцентом.

– Да.

– А могу я услышать Андрея Соколова?

– Это я.

– О, очень приятно! – обрадовалась трубка. – Здравствуйте, Андрей! Меня зовут Светлана Павловна, я работаю в газете «Комсомольская правда». И мне поручили взять у вас интервью. Не возражаете?

– Да нет… – промямлил я, соображая. – А…

– Тогда давайте встретимся и поговорим! В любое свободное время, но лучше в ближайшие два-три дня, поскольку я не ленинградка. Наша встреча не займет более получаса. Думаю, мне этого хватит, чтобы написать обзорную статью о вас и о ваших инициативах!

Я даже поежился от удовольствия. Интервью для моих планов – это просто находка! Хватайся за шанс, Дюха, и пользуйся!

– В принципе… – затянул я, набивая себе цену. – А вы уже в Ленинграде?

– Да, Андрей! – интимно выдохнула трубка.

– Тогда… Давайте пересечемся во второй половине дня.

– А где?

– М-м… Можно на Театральной площади… Напротив театра оперы и балета имени Кирова есть скверик, с памятником Римскому-Корсакову… Может быть, там?

– О, замечательно, Андрей! Лет пять назад я была в Кировском, давали «Евгения Онегина», и я помню тот сквер! В три часа ровно… устроит?

– Вполне.

– Всё, тогда до встречи, Андрей! На мне будет красная куртка, и моя сумочка того же цвета… Ах, мы узнаем друг друга! До свиданья и… Очень на вас надеюсь!

– До свиданья… – отпустил я, но провод донес лишь короткие гудки. – Надеется она…

Ворчание мое, впрочем, было напускным – девичий звонок меня даже взволновал. Молодоват голос-то…

– Ага, – буркнул я. – И приятноват…

Тот же день, позже

Ленинград, Театральная площадь

После обеда потеплело, и солнечный ноябрьский день выглядел весенним. Вот-вот завеет ветер с юга, касаясь голых деревьев, и словно побуждая почки набухать клейкой зеленью…

Я вышел к скверу за добрую четверть часа до означенного времени, и был приятно удивлен – эффектная девушка в темно-алой короткой куртке уже сидела на скамье, спиной к консерватории, и увлеченно рылась в сумочке цвета пионерского галстука.

– Здравствуйте, Светлана Павловна! – храбро сказал я, подойдя, хотя на отчество журналистка не тянула. Вероятно, минул год, как она окончила журфак.

Одета девушка была со вкусом, не вызывающе, но сексуально – вырез на юбке подпускал взгляд к стройному бедру, а черные ажурные колготки фигурно облегали длинные ножки.

Корреспондентка подняла голову, и ослепительно улыбнулась, блеснув ровными влажными зубами.

– О, здравствуйте, Андрей! – воскликнула она. – Присаживайтесь поближе! Я очень рада, что вы пришли, и… Знаете, что? Я, конечно, Павловна, но давай лучше на «ты»? Мы же вместе будем работать над важным делом… Ты не возражаешь?

Ее ладонь легла мне на руку, привлекая внимание к аккуратному маникюру, а девичье лицо реяло совсем близко – умелый макияж с тенями и подтушевками различался четко, и витал свежий аромат духов.

– Нисколько, Светлана! – бодро ответил я, вполне физически ощущая, как женское естество будит темные и жаркие позывы.

– Вот и славно, Андрей, – сладко улыбнулась журналистка, непринужденно закидывая ногу на ногу. – Знаешь… А давай сделаем так, чтобы не я задавала тебе вопросы, которые наверняка покажутся глупыми. Лучше ты сам расскажи, чем занимаешься – так, чтобы привлечь внимание миллионов читателей! Ты же умный, – заворковала она, – и наверняка сможешь это сделать…

Забавно… Я был полностью сосредоточен на том, что ухоженная ладонь Светланы легла мне на колено – платонически, разумеется, легла, чисто по-приятельски… И в то же время внутри нарастала тревожность.

А где извечный блокнот газетчицы, ручка или карандаш? Где громоздкий диктофон? Светлана… Она что, ничего вообще не собирается записывать? Как-то это нетипично для ее профессии…

– Я вас таким и представляла себе, – защебетала девушка, взмахивая ресницами. – Мужественным! Умным и неравнодушным… О-о! – она мигом достала из сумочки пару сложенных листков белой бумаги и шариковую ручку. – Автограф! Ну, пожалуйста!

В последнюю минуту, когда мои пальцы уже сжимали граненое стило, я расписался иначе, чем всегда – вывел что-то похожее на «Сок…», и крутанул размашистую завитушку.

А Светлана уже протягивала мне конверт. Совершенно машинально я взял его, а он «случайно» раскрылся…

Шелестящие доллары, кружась, как осенние листья, опали на асфальт. И лишь теперь до меня стал доходить весь ужас происходящего. С искаженным лицом я огляделся, словно не разумея, как вообще тут оказался.

Бородатый мужчина, сидевший напротив, с небрежной улыбкой еще раз щелкнул роскошным «Кодаком». Слабо сверкнула вспышка из окна машины, припаркованной рядом.

«Ах, дурак… – оцепенел я. – Это называется вовсе не «интервью», а «вербовочная ситуация»…»

«Журналистки» уже и след простыл, она свою роль исполнила блестяще – заманила и обдурила. Место «Светланы» уверенно занял мужчина лет тридцати с лишним, рыжий, сухощавый, с жесткими прокуренными усами и холодным взглядом.

– Здравствуй, Андрей Соколов, – будничным голосом сказал он, вытягивая ноги в джинсах и распуская «молнию» на заношенной кожаной курточке. – Хорошая погода сегодня, не правда ли?

Слепящая ярость ударила мне в голову – прежде всего, на себя, дебилоида.

– Грубо работаете, ребята, – выдавил я.

– Зато эффективно! – хохотнул рыжий, щеря желтые зубы.

– Акцент чувствуется, – в моем тоне звучало непритворное равнодушие, я весь как будто заледенел, замертвел.

– А, это неважно, – отмахнулся визави. – Как говорят американские империалисты: «Время – деньги». Итак, мой юный друг… Ты пять минут назад расписался в получении денег за оказанные шпионские услуги правительству США. Вот, полюбуйся. – Он продемонстрировал мне неяркий, но четкий снимок «Поляроида», где растерянный Дюша ловил «опадающие» доллары.

Я тяжко вздохнул, бешено соображая, как быть и что делать.

– Не понимаю… – мне удалось изобразить скулеж. – Ничего не понимаю! Я будто во сне… Кошмарном! Кафка наяву… Какой шпионаж?! Что, вообще, происходит? ЦРУ… Господи! Я-то здесь причем?!

Резидент, склонив голову к плечу, снисходительно наблюдал за мной.

– Неплохо сыграно, – одобрил он. – Непрофессионально, но искренне! Прямо за душу берет. Объясню в двух словах, чтобы зря не мучился. Когда ты передавал сотруднице ЦРУ материалы по наркомафии, она смогла разглядеть лишь твое ухо. Однако форма ушной раковины индивидуальна, как отпечатки пальцев. Недавно удалось… э-э… раздобыть твое фото, сличить и… Бинго!

Я вздохнул еще тяжелее, странно успокаиваясь.

– А вы убеждены, что цэрэушница видела именно меня? – с нарочитой агрессивностью спросил я.

– Убежден, – обронил рыжий, хотя во взгляде его я уловил тень неуверенности. – Андрей! – жестко заговорил он, злясь на себя за секундную слабость. – Я хочу, чтобы ты понял – детские игры кончились, всё очень и очень по-взрослому! Разумеется, ты можешь пойти в КГБ и сделать чистосердечное признание. А что дальше? Подумай! Ведь все тогда узнают, что комсомолец Соколов не только передал «цэрэушникам» совсекретные данные насчет картелей колумбийских наркобаронов, но и предал коммунистов в Афганистане! Попросту сдал их диктатору Дауду! – Он поцокал языком, изображая укор. – Думаю, это особенно гнетуще подействует на восточных немцев, болгар и… и вообще на всех, небезразличных к коммунистическим идеям. Кстати, вон тот дядя напротив и еще один, во-он в той «Хонде» с дипломатическими номерами, снимают нас, запечатлевая на фото и видео, как ты общаешься с американским резидентом! – Рыжий расплылся в торжествующей ухмылке. – Позвольте представиться – Фред Вудрофф! Ну, что? Готов с повинной явиться в «Большой дом»? Хочется надеяться, что ты понимаешь, как твой визит скажется и на тебе, и на твоей семье, и на друзьях-товарищах!

«Надо же… – подумал я устало. – Главное, сама вербовка еще и не начиналась, а «объект разработки» уже в безвыходной ситуации…»

Вудрофф полез во внутренний карман куртки, и достал блокнот. Щелкнул ручкой и протянул мне.

– Пиши! – велел он.

– Что? – тупо спросил я.

– Очередное предсказание, – усмехнулся американец, и словно переключился на «доброго полицейского», заговорив с участием: – Да не расстраивайся ты так! Я бы вообще радовался на твоем месте. Вон, в Управлении по борьбе с наркотиками очень серьезно отнеслись к твоей писанине. И ты уже помог американскому народу! Представь только, сколько тонн кокаина минует разных Джонов и Кэти! И твои услуги будут оплачены очень… я подчеркиваю… очень щедро!

– Ты не на моем месте, – выцедил я. – И ничего я писать не собираюсь! У тебя в кармане наверняка крутится диктофон… Хотите, чтобы я с вами сотрудничал? О`кей! Я согласен. Тогда запоминай, или запиши – вот ручка! Восемнадцатого ноября в Гайане, в поселке Джонстаун, случится массовый суицид. Девятьсот тринадцать американцев, членов «Храма народов», включая двести семьдесят детей, совершат «революционный акт самоубийства» – выпьют виноградный напиток с цианидом по приказу Джима Джонса, основателя секты. А отдаст он свой приказ потому, что за день до того его люди убьют конгрессмена Лео Райана, вылетевшего в Гайану, чтобы расследовать, всё ли ладно с «Храмом народов»…

– Большое спасибо, – серьезно сказал Вудрофф. – Я немедленно передам эту информацию… кому положено. Мы тебе позвоним. Только давай сразу условимся о местах встречи!

– Ладно, – вытолкнул я непослушным языком.

– Тогда и ты запоминай, – усмехнулся резидент. – Место номер один – «Галёра», как здесь выражаются, нижний этаж. Место номер два – Летний сад. Место номер три – Московский вокзал. Когда позвоним, просто назовем номер условного места. Да, и пусть действует временной лаг – плюс день, плюс час. Понятно? Если мы при звонке говорим: встреча сегодня в два, то на самом деле встречаемся завтра в три.

– Всё?

– Всё! – Вудрофф раскинул руки по спинке скамьи, подставляя лицо негреющему солнцу.

Я поднялся и зашагал прочь, не оглядываясь. Мои ноги ступали, как заведенные, будто сами по себе. В голове звенела пустота, а в душе калился холод.

«Это конец», – подумал я.

Глава 4.

Четверг, 9 ноября. Ближе к вечеру

Ленинград, проспект Огородникова

Шестьдесят первая годовщина Великого Октября минула для меня, как в тумане… Нет, как в дыму – даже, мерещилось, попахивало угаром. Наверное, чад от сожженных мостов нанесло…

Внешне я был подчеркнуто спокоен, а навалившаяся депрессия притворялась легкой меланхолией – мама, и та ничего не заметила… Вот только угнетала не обычная подавленность, что порой минусует настроение – я чувствовал себя полностью раздавленным.

Даже страх – омерзительно-слизкий, изматывающий страх – покинул меня, вытек из моей трясущейся, желеобразной тушки. И черное могильное отчаяние не задержалось – душа как будто опустела. Одно лишь усталое равнодушие закисало липкой мутью…

А подчас, как будто опамятовавшись, тягостно спохватясь, я впадал в болезненную суету, судорожно перебирая, как четки, всю цепочку давешних событий, прокручивая в сознании весь тот «ужастик» у Театральной площади – и сникал, понимая, что круг замкнут. Исхода нет.

Так отошли «ноябрьские». А в последний день каникул я проснулся, неожиданно ловя обрывки хорошего, влекущего сна – из тех, что тают на заре, оставляя по себе невесомое ощущение сбывшейся мечты, умильно-алогичной, но волнующей.

Нет, улыбка пока не выгибалась, уминая ямочки на моих щеках, а в зеркале по-прежнему маячило отражение мрачное и встрепанное, но хоть не пришлось брезгливо морщиться, глядя на безвольно распущенный рот – губы твердо сжимались, с холодной решимостью последнего шага…

«Юморим?» – кисло усмехнулся я.

Сегодня мне удалось с аппетитом позавтракать, а не бездумно глотать, что мама наложит в тарелку. Правда, сделать тот самый шаг я всё еще не был готов – и впрягся в математический воз. Потащил его по ухабам модуляров, по колеям эллиптических кривых над полем рациональных чисел…

* * *

Часам к трем я высвободился. Остывая от математического жара, пообедал наскоро, доев вчерашний фасолевый суп, и отправился «погулять». Подышать зябкой сыростью, подумать…

Уже вышедшего из парадного, меня передернуло – на голову я натянул ту самую лыжную шапочку, что запомнилась Синтии Фолк. Вот что мне стоило натянуть трикотажное изделие получше – и спрятать эти дурацкие уши?!

Шпион палится на мелочах. Да… Спалился уже…

Нахохлившись, я медленно брел вдоль проспекта. Выпавший снег подтаял, урывочно белея наметами и черня асфальт талой влагой. Формальное тепло – как в холодильнике – не грело, но и ветер не задувал. Лишь изредка взвеет стыдливо, словно не удержав порыва, и стихает, таясь в переулках и путаясь в голых ветвях.

Ленинград посмурнел. В полуденную пору, бывало, хмарь расходилась и небо весело голубело в прорехах клубистых туч, а нынче облачность угрюмо сплотилась, наливаясь свинцовой тяжестью, провисла, цепляя шпили и купола.

Я поежился. Сунул руки в карманы, да и побрел себе дальше.

«Они меня не завербовали, просто раскрыли, – волоклись пасмурные мысли. – Все эти доллары с подписями – ерунда, стандартный набор крючков для мелкой рыбешки, а я – улов крупный, рано меня подсекать… ЦРУ никогда и ни при каких обстоятельствах не поделится компроматом на лопоухого Дюшу, да еще с чекистами! Так что… Перед нашими я чист. Ну да, сболтнул про «Храм народов»… И что теперь? Всё равно же надо было подкинуть эту инфу американцам, пусть спасают своих… А КГБ ничего не узнает! Разве рыжий Вудрофф уступит свою добычу?»

Мои ноги незаметно вынесли меня к райкому. В его окнах кое-где горел свет – шестой час уже. Я оттягивал встречу с Чернобуркой, как тот трусоватый гражданин, что мается с больным зубом, но визит к стоматологу переносит на завтра, на послезавтра… «На потом».

Урча мотором, рядом со мной притормозила машина. Я обмер, но нет, это была не бежевая «Хонда», памятная мне, а блекло-синий «Москвич». Над его кургузым багажником колыхалась «удочка» длинной штыревой антенны, а за рулем сидел Минцев.

– Привет, Андрей. – Он с интересом глянул на меня. С интересом энтомолога, высмотревшего редкого мотылька. – Ты, случайно, не к Светлане?

– К ней, – признался я чистосердечно.

– Лучше составь компанию мне, – Георгий Викторович похлопал по сиденью справа. – Свете вредно волноваться… Да я и званием выше! – Он невесело усмехнулся.

Я, как робот, обошел малолитражку и плюхнулся на переднее сиденье. Боязни, тревоги, надежды – всё смешалось в моей бедной голове.

«Минцев знает?! – носились вспугнутые мысли. – Откуда? Оттуда…»

– Меня вербовали «цэрэушники», – ляпнул я, холодея, словно в прорубь окунулся.

– Когда? – хлестнул резкий голос Минцева.

«А он даже не удивился!» – мелькнуло у меня.

– Шестого! – выпалил я, торопясь избавиться от всей той мерзкой накипи, что осела внутри. – Утром позвонила девушка, представилась корреспонденткой из «Комсомолки», наговорила комплиментов… Мы договорились встретиться с ней в скверике у Театральной площади. У меня и мысли не возникло, что это подстава! Обрадовался даже… Думаю, вот здорово – все прочитают про наш клуб, о «раскопках по войне»… Ну, а о чем еще писать «Комсомольской правде»? – Я излагал давешние события отстраненно, как бы вчуже, уже не совсем веря, что подобное случилось со мной, и с каждым отпущенным словом, чувствовал растущее облегчение, схожее с накатом приятной опустошенности. – А эта… Она назвалась Светланой Павловной, хотя в ее речи чувствовался прибалтийский выговор. Я еще, помню, насторожился: как же она собралась интервью брать? Ни блокнота у нее, ни диктофона… А эта… сначала автограф у меня взяла, потом конверт подсунула, а из него доллары сыпятся! Я… Не люблю этот глагол, но тогда я просто обалдел! Сижу, как дурак, глазами хлопаю… Девица уже умотала, а на ее место подсаживается этот рыжий… Фред Вудрофф.

Минцев слегка напрягся, а взгляд его прицельно сощурился:

– Он сам так представился?

– Ну да! Я, говорит, резидент, да хвастливо так, а ты только что расписался в платежке… за шпионаж в пользу США! И показывает мне фото с «Поляроида»… Но тогда я еще не боялся. Растерянность была, это да, но как-то, знаете… Собрался, что ли. Выкручусь, думаю – и сразу к Светлане Витальевне! У меня тогда в голове одна мысль засела, одна причина такого жгучего интереса к моей персоне – математика!

– Математика? – вздернул брови Минцев. – А причем тут математика?

Он откинулся на спинку сиденья, непонимающе буравя меня зрачками.

– Да притом! – Я деланно разгорячился, словно пробуясь на роль непонятого вундеркинда. – Просто… Ну, нечаянно сделал открытие! С июня мой метод используют в Госплане, а в сентябре заинтересовалось Минобороны. Конкретно ничего не скажу, я подписку давал, а мои работы засекретили. Ну, там… Космос, в основном…

– Серьезная тема, – мой визави смотрел с понятным недоверием.

– Еще какая! – с готовностью подхватил я. – Ну вот… Слушаю этого Фреда, а сам думаю, откуда он про мои алгоритмы узнал? Так этот чертов резидент ни слова, ни полслова про математику! Несет какую-то ерунду, «брэд оф сивый кэбыл», как мой одноклассник выражается… Если этому рыжему верить, то я, оказывается, уже им передавал какие-то секретные данные! По наркокартелям, по каким-то гангстерам… Черте что… А сотрудница этого Фреда меня якобы видела. Лица, главное, не видела, одно ухо запомнила! А они потом меня сфотали, сличили… Бинго! Это Вудрофф так выразился…

Минцев явно оживился – в его глазах вспыхнули хищные огонечки.

– Та-ак… – затянул он, оскалясь. – Так-так-так… Значит, они тебя опознали по… этой… ушной раковине?

– Это они так считают! – с силой сказал я. – Кажется, мне удалось немного смутить Фреда… «Да с чего вы взяли, говорю, да это ваша сотрудница ошиблась! Кто вам, там, и чего передавал, не знаю, но этого кого-то она упустила, а меня углядела! Только причем тут я?!» А Фред, по-моему, разозлился. Грозить стал… И знаете, чем? «Мы, говорит, в курсе, что это из-за тебя расстреляли афганских коммунистов из «Халька»! Или из «Хилька»? Не помню уже… Ну, сами подумайте, как с этой чушью идти к Че… э-э… к Светлане Витальевне?

– В этой чуши присутствует система, Андрей… – медленно проговорил Георгий Викторович, изгибая шею в манере штабс-капитана Овечкина. – А дальше?

– А всё… – уныло вздохнул я. – И… Да, я сказал, что согласен с ними сотрудничать… А что мне было делать?! Я тогда по-настоящему испугался, понимаете? Один, как… как перст, а их там… Трое или четверо!

Минцев рассеянно кивнул. Уставясь куда-то вдаль, он пальцами выстукивал нехитрую дробь по оплетке руля.

– Очень хорошо, что ты сам решил рассказать о вербовке. – Я уловил его взгляд, цепкий, но не колючий. – Должен признаться… М-м… – Он заторопился, путаясь в стеснении и раздражении одновременно: – Понимаешь, после той непонятной истории в Марокко… мы опасались ее продолжения здесь, в Ленинграде. Короче говоря, ваш домашний телефон и рабочий телефон твоего отца прослушивались. И вот, пригодилось! Наша сотрудница записала твой разговор со «Светланой Павловной»… Позвонила в редакцию «Комсомолки», и убедилась, что такая там не работает, и никакого интервью не планировалось. Настоящее имя «Светланы» – Инга Паулиня, она из Риги. В театральный поступить не удалось, и теперь наша рижаночка талантливо охмуряет интуристов за наличную валюту… Вошла, так сказать, в образ Сони Мармеладовой. Вот что, Андрей… Ты, главное, не бойся! Мы своих не бросаем. Мне нужно будет всё обсудить с товарищами, – он многозначительно ткнул пальцем вверх, – и выработать какой-то план действий. Я сам позвоню – и вот тогда соберемся, всё обсудим, прикинем варианты. И будь начеку! А мы тебя подстрахуем…

Тот же день, ранее

Москва, Кремль

Заседание Политбюро не прошло, а пролетело, отняв не больше часа времени. Все разошлись, грохоча стульями и переговариваясь, будто школьники с урока.

Открытые форточки напустили свежего воздуха в огромный кабинет, а затем вокруг длинного стола расселись те, кого связывало не только высокое положение, но и доверие той же пробы.

Брежнев вернулся на свое место и закурил – впервые за все утро, чему сам дивился.

– Через неделю прилетает… эфиоп… – проворчал он, благодушествуя. – М-м… Товарищ Менгисту? Или товарищ Мириам? Ладно, разберемся… Я пока так и не понял окончательно, стоит ли нам поддерживать Аддис-Абебу? И, как говорится, в пору новых веяний – что мы с этого будем иметь?

– Одно могу сказать точно, Леонид Ильич, – уверенно молвил Огарков, – наша «бездомная» 8-я Оперативная Эскадра наконец-то причалена на островах Дахлак; ударными темпами строится ВМБ. Так. Подарили эритрейцам старые «морские охотники» вместо тех катеров НФОЭ, что потопили наши морпехи из 55-й дивизии – и мир, дружба, жвачка… Так. А вот нашему флоту приходится, пожалуй, впервые в послевоенной истории, не противостоять «вхолодную» американцам, а вести регулярные боевые операции на море, вроде проводки конвоев, боевого траления сложных, современных мин, обстрела береговых баз, а опереться там мы можем лишь на кубинцев. Так. И это при том, что Красное море и Баб-эль-Мандебский пролив – зона жизненно-важных стратегических интересов и США, и Европы. Так что… – маршал развел руками.

Устинов, хоть и любил поспорить с начальником Генштаба, лишь хмуро покивал, соглашаясь.

– Понятно… – заворчал генсек, перекладывая бумаги в папке. – С этим разобрались… Угу… Андрей Андреевич! Помнится, вы как-то выразились в том смысле, что «путь в Израиль лежит через Египет»…

Громыко осторожно кивнул.

– Как говорится, с точки зрения банальной эрудиции, – усмехнулся Брежнев, – всё логично. Но даже в Политбюро по отношению к Израилю работает мощная политическая инерция. Возможно ли ее вообще переломить? Ведь фактически речь идет о смене обкатанной стратегии поддержки «прогрессивных сил» в арабском мире. Я прав?

– Безусловно, – вытолкнул министр иностранных дел, прямя спину. – Инерция как у тяжелого паровоза, причем на «легком» пути – чуть дернет, и улетит под насыпь… Но зреет, как мне кажется, двойной перелом! Во-первых, пусть и нехороший, но все же араб – Анвар Садат – идет на соглашение с Израилем, да еще и под патронажем США. Можете себе представить реакцию по всему Ближнему Востоку… А сколько мы с этими «прогрессивными арабами» возились? Во-вторых, зреет исламская революция в Иране, не стихают внутренние войны в Йемене Северном и Южном, во многом затеянные «истинным коммунистом», а саудиты пытаются синхронно начать военную кампанию против Йеменов – да, против обоих сразу! «Разрыв шаблона» налицо. – Он тонко улыбнулся. – Услыхал такое выражение от знакомого психолога… И ведь недаром наши военные и ЦК настолько разошлись во мнениях относительно того, кого поддерживать, кто прогрессивный в такой ситуации, а кто реакционный! Учтя эти критические обстоятельства, да с использованием товарища Примакова в качестве челночного дипломата, можно начинать ломать инерцию.

Молчавший до этого Андропов подал голос:

– Еще один момент – Евгений Максимович сейчас и сам нуждается в защите, как от МИДовских бюрократов, так и от товарища Пономарева.

Леонид Ильич понимающе ухмыльнулся, а Андрей Андреевич внимательно посмотрел на председателя КГБ, но не нахмурился, не скривился кисло, а согласно кивнул.

– Та-ак… – бодро затянул Брежнев, перебирая бумаги. – Хочу еще один вопросец прояснить… А, вот. Альдо Моро! То, что покушение сорвалось, это, как я понимаю, ко всеобщему благу. А что дальше? Чего нам ждать и к чему готовиться?

– Могу предположить лишь явные следствия, – оживился «Мистер Нет». – Моро исходит из необходимости социального компромисса и продвигает идею участия коммунистов в правительстве. При Энрико Берлингуэре компартия Италии готова к самым серьезным шагам по созданию левой коалиции. И войти в правительство ИКП способна, и может сохранить влияние, даже если Берлингуэра сменят, но, боюсь, закончится этот «коммунистический тур во власть» аналогично французскому провалу. Намедни даже Михаил Андреевич костерил французов! Там как… «Старая гвардия» во главе с Марше, хоть и перешла к теории и практике «еврокоммунизма», тем не менее, после спада активности «молодых экстремистов 1968 года», сильно отставала от настроений «своих» избирателей, и… такое впечатление, что вообще не улавливала суть и направление процессов в деятельной части социума! В итоге ФКП упустила избирателя, меньшая часть которого радикализовалась, вплоть до поддержки террора – прямо на глазах у коммунистов, в прошлом году выросла «Аксьон Директ» – и расцвела пышным цветом! А другая часть, напротив, браталась с социалистами. – Он развел руками в досадливом жесте. – Обычная картина конкурирующих процессов в относительно герметичной среде – в социальном плане герметичной… Тут, понимаете… Основная проблема в том, что коммунисты в таких полубуржуазных правительствах не имеют доступа к финансам… К-хм! – смущенно кашлянул Громыко. – Простите, увлекся. Вернемся, так сказать, к нашим итальянским баранам… – Сидящие за столом заулыбались. – В принципе, для СССР живой Альдо Моро ценнее, поскольку дает шанс на сохранение нормальных связей с ИКП, а уж если мы постараемся, и нормализуем отношения, в том числе, с Ватиканом, то позиция СССР на треке «разрядки и разоружения в Европе» станет принципиально сильнее. С другой стороны, надо учитывать усиливающийся испуг США перед ростом влияния коммунистов в ключевых странах НАТО на ее южном фланге – это может вызвать к жизни какие-то резкие движения из-за океана. Иными словами, необходимо продолжать работать с Америкой как непосредственно, так и на «европейском поле», используя их же собственный круг идей и понятий против очевидно выраженных конъюнктурных тенденций.