Читать книгу "Спасти СССР. Реализация (5-я книга)"
Автор книги: Валерий Большаков
Жанр: Приключения: прочее, Приключения
Возрастные ограничения: 18+
сообщить о неприемлемом содержимом
– Счет: четырнадцать – четырнадцать!
Свисток – и команды снова закружились, затопали, заскакали… Не помогла замена – перед самым звонком Сёма влепил нам мяч.
– Счет: шестнадцать – четырнадцать! Игра окончена, марш в раздевалку!
– Да Тамара Борисовна-а!
– Марш, я сказала! – Воздев палец, физручка как будто призвала к молчанию буйных выпускников, и до всех донесся захлебывающийся звонок. – Слышали? На следующем уроке доиграете… Акчурина, лови!
Яся, смирно сидевшая на груде матов в школьной форме, ловко поймала отскочивший мяч, и сунула его между перекладин шведской стенки. Аут.
Проигравшие уныло поплелись к выходу, а победившие весело их подбадривали. Хотя довольны были все – сыграли, так сыграли, в полную силу, выложились. А горчинка поражения обнулится мигом – большая перемена!
Яся уже убежала в столовку, занимать на девчонок. Следом шумно умчался Пашка, побив армейскую норму – переоделся за сорок секунд…
* * *
Школьная столовая не баловала изысками, зато всё – натуральное. Впрочем, нынешнее поколение абсолютно не ценит подобное преимущество бытия. Да и с чем тут сравнивать?
«Ничего… – криво усмехнулся я, жонглируя подносом. – Как отведают «Докторской» из сои и мелко протертой требухи, сразу поймут, чего лишились! Да поздно будет…»
Списав негатив на упадок сил, я встряхнулся. Есть надежда, что всё нормализуется, и пищепром СССР не деградирует до эрзац-продуктов. «Пипл»-то, ладно, пускай «хавает», что дают, а вот советский народ – весь наш трудовой нар-род! – будем кормить только качественной органикой, без «химозы» и «пальмы». И пусть поколение next вырастет здоровым и крепким, чтобы сплошь – добры молодцы да красны девицы, а не бледная немочь «зуммеров» с «миллениалами»…
Насмешив себя, а заодно подняв настроение, я энергично умолол суп с фрикадельками, да пюре с битками, и откинулся на фанерную спинку «столовского» стула, благодушествуя и попивая компот. Два компота. Одного стакана мне мало – организм растет!
Здоровым и крепким.
Громыхнув стулом, напротив уселся Резник, тоже сытый и довольный.
– Дюха! – Он нетерпеливо заерзал. – Тебя в воскресенье не было, а к нам в клуб Пухначева заходила. Помнишь такую? Из двести восемьдесят седьмой?
– А-а… – затянул я, припоминая. – Марина Пухначева? Восьмой класс?
– Она самая! – ухмыльнулся Сёма. – Только уже в девятый перешла. Летит время… В общем, Марина тоже хочет в экспедицию, и сегодня притащит целый взвод! Где-то, в полчетвертого. Будешь?
– А как же! – хмыкнул я. – Плох тот командир, что не любит пополнения! Буду.
И допил компот.
Тот же день, позже
Ленинград, проспект Газа
Марина за лето вытянулась и «округлилась» в нужных местах, а вот характер ее не изменился ничуть – та же спокойная, святая уверенность в своей правоте. Надо будет – на костер пойдет, но не отступится, не предаст.
Пока я проводил экскурсию для Пухначёвой и ее пяти долговязых «гвардейцев», то и насмотрелся, и выводы нужные сделал. Марина упряма, но не капризна – будет делать, что прикажут, – но лучше ей самой рулить своим «взводом». Под моим верховным главнокомандованием…
– Хорошо тут у вас! – вздохнула гостья, присаживаясь за длинный «монастырский» стол, и оглядывая общую комнату. – Не казённо! Как-то… не знаю… как у «Тимура и его команды»!
Я сидел напротив, чувствуя себя немного патриархом юного племени, и улыбался, как Дед Мороз на утреннике. Кузя неслышно подошла сзади, привалилась к моей спине, и сказала со смешной торжественностью:
– Наш Дюша гораздо тимуристей!
Все засмеялись, и хозяева, и гости, утончая стену понятного отчуждения. Я покосился на девичью ладонь, уютно пристроившуюся у меня на плече, и проговорил, как бы подводя черту:
– Если разобраться по-хорошему, наша майская поисковая экспедиция была пробной. И мне очень приятно, что всем нам удалось пройти проверку на дружбу, верность и стойкость… Вы уж простите мой пафос.
– И никакой не пафос! – решительно заявила Яся. – Всё правильно. Мы тогда будто на самой войне побывали, только что не на передовой, а в тылу…
– Ой, а помните, как та бомба рванула? – радостно воскликнула Ира. – У меня целый день в ухе звенело!
– Говорил же – заткни! – пробурчал Паштет. – Так нет же…
– Да ладно…
– Так это опасно? – На стол навалился дюжий парниша с кудрями цвета соломы и холодноватыми голубыми глазами.
– Опасно, – хладнокровно подтвердил я, – если не соблюдать элементарных правил. А они почти те же самые, что на фронте. Не ступать на незнакомую, непроверенную тропу. Не касаться ВОПов… взрывоопасных предметов. Ничего, что они ржавые – дотронешься, и рванут. Первым идет сапер...
Краем глаза я заметил растущее беспокойство Томы – она стояла у стеллажа, рядом с Ясей. Та ей что-то нашептала, зеленоглазая неуверенно потопталась, а затем решительно двинулась в обход. Минута – и ее ладонь легла на другое мое плечо. Боком я почувствовал приятное касание теплого стройного бедра.
– Мальчишки всё про опасности, да про ВОПы, – взволнованно заговорила Тамара, – только это неправильно! Самое страшное – это кости! Нет, мы не боялись мертвых, ведь это наши павшие. Просто было безумно жаль их, сгинувших и забытых! А ведь они были совсем молодые, им бы жить, да жить. Учиться… Работать… Играть свадьбы и справлять новоселья… А вместо этого – гибель! Десятки лет их мочил дождь, накрывал снег, оплетал дёрн… Они, как в той песне, стали травой, землей! И вот пришли мы. – Девушка, не замечая своего движения, сильно сжала мое плечо. – Похоронили героев. А у троих даже родню нашли! И уже… – Она неопределенно повела кистью, подыскивая нужное слово. – Как-то легче стало, что ли… Да, они погибли, но не сгинули! И не забыты. И это самое главное в «раскопках по войне»!
– Браво, – без насмешки сказал Резник, – в самую точку.
– Согласна! – Марина тряхнула косичками. – Я ведь и сюда не сразу пришла. Сначала к вам в школу заглянула… А как увидела музей, так сразу и… м-м… ну…
– Прониклась! – расплылся в улыбке кудрявый богатырь.
– Да! Именно так! – коротко рассмеялась Пухначёва, и оживилась: – О! Мы же не просто так знакомиться явились, а с тортиком!
Паштет крякнул от удовольствия, и потер руки:
– Ха-арошая традиция складывается, товарищи!
Смех разошелся широким разливом веселья, охватывая и своих, и пришлых. Незримая стенка из настороженности рушилась, бесшумно осыпаясь тающими осколками.
А у меня, восседавшего между ангелом и бесом – нет-нет, между двумя ангелицами! – руки чесались приобнять обеих. Но я сдержался.
– Всё, – миролюбиво объявила Кузя, – иду ставить самовар!
– А я все чашки тогда соберу! – воскликнула Тома. – И стаканы!
Стоило «телохранительницам» покинуть объект, как мою щеку щекотнула прядь волос фройляйн Гессау-Эберлейн, а в ухо влился тревожный шепот:
– Дюш, а ты придешь… к нам?
– А как же! – смягчился я. – Вместе и пойдем.
– Ага!
Даже не видя улыбки Мелкой, я почувствовал ее нездешнее сияние – и устыдился своей всеядности.
Тот же день, позже
Москва, Смоленская площадь
В громадном, державном здании МИД Громыко чувствовал себя спокойно и уверенно – всё тут было знакомым, привычным, обыденным. А вот будущее пугало.
Оттуда, из туманного далёка, неуютно сквозило, навевало тревоги и опасения…
Нашагавшись по кабинету, министр застыл у окна. Ссутулившись, глядел за стекло, но мало что видел. Мысли настырные, мысли неприятные всё чаще бередили мозг.
А всё он, таинственный «Объект-14». Его безжалостные откровения лишили покоя многих посвященных. Они-то наивно полагали, что впереди у них долгие годы нерушимой стабильности и относительного благополучия! Вот и не спешили, откладывали решение сложных проблем на «потом». А времени нет!
Как тогда, в Октябре – «Промедление смерти подобно!»
Да, старая гвардия еще держится, кряхтит, но стоит. Вопрос: надолго ли хватит запаса прочности? Ответ отрицательный…
И не задержались ли они в роли коллегиального кормчего? А преемников-то и нету… Кому передать великую страну, сверхдержаву, созданную трудом нескольких поколений, трудом героическим, без малейшего преувеличения?
Оглянешься на «сплоченные ряды» – и холодок по спине…
Кузнецов, «мудрый Вас-Вас», зашел без стука.
– Андрей Андреич, звали?
– Да, Василий Васильевич, – чуть вздрогнул Громыко. – Заходи, садись…
В его речи пробились белорусские нотки.
– Лучше уж я постою, – бегло улыбнулся Кузнецов, – насиделся.
Кивая, «Мистер Нет» выпрямил плечи и сложил руки за спиной.
– Может, мне и не по чину рассуждать на кадровые темы, – глухо заговорил он, – зато возраст позволяет думать о смене…
– Понимаю, – усмехнулся Вас-Вас. – Сам, бывало, ёжусь. Если позволите…
– Для того и зван!
– По моему скромному мнению, нам здорово подгадил Никита. Как только партийные чинуши стали неподсудны, сразу потянуло душком загнивания. Сталину можно отказать в мягкости, но не в справедливости. Да и в людях он ошибался редко. Жаль, очень жаль, что убили Кирова! Глядишь, и воспитал бы Иосиф Виссарионович достойного преемника, и не сажали бы мы кукурузу в тундре! Но… Что было, то и стало.
– Вот как раз о преемниках я и хотел поговорить! – оживился Громыко. – Просто понять хочу, на кого вообще можно рассчитывать, кого вперед и выше двигать, а кого осаживать впору. Вот, Генеральный прочит Горбачева в ЦК!
– А-а, этот… – Кузнецов сделал небрежный жест. – Из Ставропольского обкома? Наслышан… – криво усмехнулся он. – Хлебосольный товарищ. Любит щедро угощать московских гостей – за колхозный счет! А с виду – само обаяние.
– У этого человека, – проворчал Андрей Андреевич, – приятная улыбка, но железные зубы. С Горбачевым тот самый случай, когда плюсы и минусы, приемлемые для одного уровня, совершенно недопустимы на другом. Считаю, что уровень «около министра» или начальника отдела ЦК – его потолок.
– Э-хе-хе… – вздохнул «мудрый Вас-Вас». – Уровень Николая Кровавого был не выше полковника в отдаленном гарнизоне…
– Вот этого я и боюсь, – помрачнел Громыко.
– У этого Горбачева… как его… Михаила Семеновича…
– Сергеевича, вроде.
– Да, точно. У этого Михаила Сергеевича лишь одна сильная сторона – способность к коммуникации, да такая, что сам себя заговорит! Только на одной болтовне не выехать. Необходимо выродить свой собственный… креатив, как на Западе выражаются, а его-то и нет! Да, можно согласиться насчет способности заговаривать самого себя. Но при этом – неизвестно, насколько Горбачёв способен слышать и понимать за пределами собственных представлений о собеседнике. Есть-таки ощущение, что коммуникабельность Михаила Сергеевича, в целом, исчерпывается его обширным внутренним диалогом с воображаемым оппонентом, вместо реального. Только внутренним диалогом, «вывернутым наружу» на «общее выслушивание», так сказать!
Он может загипнотизировать собеседников, привыкших дремать под традиционное словоблудие, но пасует сам перед аудиторией иного типа. А вот «свой креатив выдать», думаю, не получится – так и сдаст всё «в зоне ответственности»! И не врагу даже, а просто активному, целеустремленному и минимально настырному оппоненту. А в итоге – Михаил Сергеевич на любом посту к такому оппоненту просто подстроится! Да еще и с облегчением, позабыв-позабросив собственные интересы – и высшие, и, так сказать, «шкурные».
Согласно кивая, министр прошел к окну, и вернулся. Встал, уперев руки в столешницу, и набычился.
– А Бакланов? – спросил он, глядя исподлобья. – Или Поляничко?
– Бакланов… – затянул Кузнецов, потирая щеку. – Хм… Это руководитель, безусловно знающий перспективы, умеющий их реально оценивать, но… не стратег, не боец. А вот Поляничко… Мне он кажется достаточно адекватным и достаточно сильным, в разных смыслах. Считаю, что, как минимум, Поляничко может занять пост главы… э-э… «пожарной команды» и успешно этой командой руководить, периодически оказываясь и на переднем крае, и под ударом. В случае положительных результатов в кризисном управлении, Виктор Петрович, на мой взгляд, вполне может сделать карьеру уже в условиях нормализации… К-хм… Андрей Андреевич, вы уж извините, но я всё сильнее убеждаюсь в том, что Советскому Союзу в целом предстоит, насколько понимаю, период преобразований, сравнимый по значению и сложности, и вообще сопоставимый, в некотором смысле, с американской Реконструкцией Юга, а в каких-то моментах – опять же, извините за грубую аналогию – с преобразованиями в послевоенной Японии… Но, естественно, безо всяких намеков на «оккупацию»! Хотя, на мой взгляд, сотрудничество стоило бы расширить – естественно, не теряя при этом голову и собственное достоинство, и, понятное дело, принимая собственные стратегические решения.
– Жестко! – с невольным уважением вымолвил Громыко. – Благодарю за откровенность, Василий Васильевич.
– Вырвалось, Андрей Андреевич! – нервно хохотнул Кузнецов.
Тот же день, позже
Ленинград, улица Звездная
Квартира сияла. Чистотой, блеском, светом. Я уж не знаю, сколько времени потратили Мелкая и Софи, чтобы добиться столь «глянцевого» результата.
А виновница торжества еще и новое платье себе «подарила» – синее, с серебряной вышивкой слева на груди, оно изящно облегало девичью – да, девичью фигуру. И витал, витал в воздухе легкий и нежный аромат «Анаис Анаис».
– Я же сказала, чтобы никаких подарков! – ворчала Софи, с удовольствием душась.
– Если бы я послушался, – мои губы дрогнули в улыбке, – мне было бы неловко…
– А мне? – вырвалось у Ёлгиной, и она смешалась. – Андрей, прости, я…
Неловкую паузу заполнила Тома – умничка щелкнула тугой клавишей громоздкого, тяжелого магнитофона, и бобины закрутились, выплескивая переливы нот.
– Tu sais… – задушевно выдохнул Джо Дассен. – Je n'ai jamais été aussi heureux que ce matin-là…
Я молча обнял Софи за всё еще тонкую талию, и повел в медленном круженьи. Врачиня опустила ресницы и положила ладони мне на плечи. Она как будто старалась держаться на «пионерской дистанции», но у нее это плохо получалось. Я легонько прижал Софи, и она даже вздохнула облегченно.
– Послушай, – мой голос был слышен только партнерше. – Я всё понимаю, ты девушка самостоятельная, и тебе неприятно чувствовать какую-то зависимость от меня.
– Я… – слабо отозвалась Ёлгина.
Мне стоило чуть сильнее притиснуть ее, и она смолкла.
– Представь себе, те девять тысяч и мне портят настроение! И я не хочу, чтобы деньги лежали между нами. Не хочу, чтобы у тебя проскакивали всякие глупые мысли о долге, и о том, как его вернуть…
Софи удушливо покраснела.
– Ладно. – Я сделал вид, что капитулирую. – Давай поступим так: найдешь чемодан с деньгами – отдашь мне!
Девушка смешливо фыркнула, отворачивая голову, словно что-то любопытное углядела за балконной дверью.
– Ты… Ты по-настоящему нашел клад? – пробормотала она.
– Да! – с силой сказал я. – Именно! Вполне, знаешь, мог пройти мимо, и тогда маленькое сокровище нашел бы кто-то другой. Да и не в этом же дело! Это не мои деньги, они как бы ничьи!
– А как ты нашел клад? – перебила меня Софи.
– Ну… Я мог бы тебе наврать про темные, мрачные подвалы и старинные сундучки, но всё было куда прозаичней. Чердак старого дома на Петроградке засыпали свежим керамзитом, и во двор вынесли всю рухлядь – ящики какие-то, рассохшуюся бочку, кипы пожелтевших газет… И полуразвалившийся буфет. Малышня покрутилась вокруг, попрыгала на вывалившейся полке, та треснула пополам… Мальчиши убежали, а я, смотрю, ящички маленькие, для специй, наверное. Ну, и решил глянуть. Мало ли… А буфет здоровенный! Я на ту самую полку встал, чтобы дотянуться, а она – тресь! – и напополам! И посыпались золотые червонцы с профилем царя-батюшки… Полка внутри пустая была, и всю щель монетами набили. Я их в портфель… Вот и все поиски сокровищ, роман об этом точно не напишешь, и никакой попугай не станет орать: «Пиастры! Пиастры!» – Я неловко пожал одним плечом. – Если откровенно, то мне даже приятно, что потратил то золото с толком – на вас с Томой. Ну, вот ты сама подумай, куда б я его дел? Домой бы понес? Мама с папой сразу бы потребовали, чтобы сдал клад, и получил свои двадцать пять процентов. А я же жадный! Чего это вдруг отдавать? Пиастры… Тьфу, червонцы! Я их продал. Ну да, это уголовно наказуемое деяние, но я же не весь клад сразу отнес, а частями… Врать не буду – и страшно было, и противно. Но даже за этот страх вы мне всё выплатили с процентами!
– Да чем же? – изумилась Софи.
– Теплом! Уютом! Покоем! Я тут у вас отдыхаю…
– Ладно, чудо! – рассмеялась «новорожденная».
– Всё поняла? – с нарочитой строгостью сказал я.
– Ага! – кивнула она.
– Больше не будешь думать, как бы должок вернуть?
– Не-а! – Блондинистые волосы мотнулись, задевая мое лицо пушистыми кончиками.
Резко щелкнула клавиша, останавливая музыку, и звонкий голос Томы колыхнул надуманные видения:
– К столу! Будем торт есть. И толстеть!
– Будем! – радостно воскликнула Софи.
Вечер того же дня
Ленинград, улица 1-я Красноармейская
«Чемпион», смыв остатки пены с лица, утерся вафельным полотенцем. Колыхнул флаконом «Шипра», щедро плеснул на ладонь и обжег щеки.
«Надо же, не выпил, – криво усмехнулся Федор Дмитриевич. – Неужто меру узнал?»
Он сосчитал дни, и лишь головой покачал. Две недели подряд – ни капли! Рекорд, однако. Ну, на то и «Чемпион»…
Агент насупился.
Он не отвергал свой давнишний порыв. Не ругал себя, не насмехался зря – вот, мол, наскреб по сусекам души и налет совести, и шелуху стыда! Молча согласился с тем, что способен причинять добро.
«А негативы-то остались… А я не перековался!» – Федор Дмитриевич сжал губы.
Сознание двоилось. Его и к свету тянуло, и в привычный сумрак. Выбрать «светлый путь»? И что потом?
Сделать вид, будто ничего не было? Забыть, что предавал, что шпионил? Может, жениться еще, и на работу устроиться?
Ага, в фотоателье – юных балбесов щелкать, доросших до паспорта, или важных мадонн с младенцами…
«Всю жизнь мечтал! – кисло улыбнулся он. – Нет уж, милый… Выбрал стёжку-дорожку Эфиальта? Вот и держись ее! Забудет он… Ты-то, может, и забудешь, так тебе напомнят! Свои или чужие, не важно…»
«Чемпион» надел новую рубашку, застегнул маленькие тугие пуговки. Оглядел себя в зеркале, и накинул куртку.
Фотографии где?
Фотографии лежали в кармане.
Он вытащил их, держа, как три карты. Три валета.
Шурик Смирнов. Андрей Соколов. Денис Марьянович.
Федор Дмитриевич неприязненно оглядел отроческие лики, и аккуратно сунул их обратно в карман. Время еще есть.
Если поторопиться, можно успеть – черкнуть помадой полоску в условном месте «Vlad». Сигнал «снимут» сегодня же, и вся цэрэушная «станция» возрадуется…
Фыркнув, «Чемпион» шагнул за порог, и закрыл дверь на четыре оборота.
Глава 3.
Пятница, 27 октября. День
Москва, Кремль
На «комсомольский парад», взбудораживший Красную площадь, я просто не успел, но не очень-то и расстроился.
Тысячи студентов, молодых рабочих, парней и девушек с вишневыми капельками значков ВЛКСМ на груди прошли мимо трибуны Мавзолея, простодушно и чистосердечно празднуя. А я лишь вчера, за минуту до полуночи, помахал родителям из окна вагона, и «Красная стрела» увезла меня – под музыку Глиэра…
Моими соседями по купе оказались двое солидных партработников и смутно знакомый артист. Втроем они тихо бубнили чуть ли не до рассвета, плеская водочку из хрустального графинчика. Утром попутчики маялись всеми абстинентными радостями, а вот я выспался.
Оделся, умылся, причесался и – здравствуй, Москва!
* * *
Столица принарядилась и даже помолодела – везде полоскали флаги, а над улицами танцевали с ветром кумачевые растяжки: «Комсомол – верный помощник и боевой резерв партии!»
Циничность, приобретенная за годы «прекрасного далёка», не опала с меня, как листва с дрожащей осинки, но как будто съежилась и закуклилась, не мешая вышагивать под бравурные марши, не застя красно-золотые отсветы.
В кремлевском Дворце съездов я и вовсе влился в большой, дружный коллектив молодых и дерзких. Меня окружили тысячи людей, гордых, красивых, съехавшихся со всей огромной страны. Понятия единства и братства были для них – для нас! – естественны, как дыхание, как сердечный стук. И мы шагали в ногу – бойцы одного великого отряда, того самого, что насмерть воевал белых генералов, бил фашистов, строил Братскую ГЭС и прорывался в космос…
Вслух я всего этого ни за что не сказал бы, стесняясь патетики, но под необъятными сводами КДС высокое чудилось уместным. Оглядываешь бесконечные ряды, вслушиваешься в оживленный гул – и чувствуешь счастливые жимы внутри. А за сценой, за трибуной белеет бюст Ленина, отливая розовым на фоне алого стяга, и горят две даты: «1918» и «1978». С днем рождения, комсомол!
Я снисходительно хлопал юным пионерам, что маршировали в проходах – дедушек в президиуме умиляли звонкие детские голоса. Встряхивая пышными бантами, печатали шаг барабанщицы в желтом и горнисты в красном.
Это было красиво, это захватывало, как «Пионерская зорька» по утрам – ни малейшего сбоя, ни единой фальшивой ноты, зато какой напор, ликующий и благой!
Речей я не слушал, вместе со всеми хлопая «дорогому Леониду Ильичу», а думая о своем. У меня впереди еще целых три дня – надо обязательно встретиться с Канторовичем, с Гельфандом, с Сундуковым…
Доказательство Великой теоремы Ферма, в принципе, готово – вчерне. Но спешить нельзя, ни в коем случае. Лучше семь раз – да хоть семьдесят семь! – проверить каждую буквочку, каждую цифирку. Если я допущу хоть тень ошибки, Израэль Моисеевич убьет меня морально…
Если честно, то мне даже льстило знакомство с этим великим человеком. Гельфанд хитроумен, и я порой негодую на него, забывая о том, что он – настоящий гений. Колмогоров рассказывал, как встретил «Изю с Одессы»…
Юный Израэль окончил тогда девятый класс – и отправился покорять Москву. Разумеется, в МГУ с ним даже разговаривать не стали – куда ж в студенты мехмата без аттестата зрелости?
Но и домой возвращаться было стыдно. Доучиваться? Терять год драгоценного времени? А смысл?
Гельфанд покрутился, осмотрелся – и устроился гардеробщиком в Ленинскую библиотеку, поближе к сокровищам математической мысли. Там-то его и застал молодой еще Колмогоров – за чтением монографии по высшей математике.
«Мальчик, – съехидничал Андрей Николаевич, – зачем ты держишь эту книгу? Ведь ты же не понимаешь в ней ни строчки!»
«Я извиняюсь, товарищ профессор, – с достоинством парировал Изя, – но вы не правы!»
«Не прав? – завелся будущий академик. – Тогда вот тебе три задачки – попробуй решить хотя бы одну до моего возвращения! У тебя есть два часа!»
В читалке Колмогоров задержался дольше, чем планировал, а когда вернулся за пальто, протянул номерок другому гардеробщику, совсем забыв про Изю. Но тот сам напомнил о себе, робко окликнув:
«Товарищ профессор! Я их решил…»
Колмогоров недоверчиво хмурился, проглядывая исчерканные листки, но вскоре его брови изумленно поползли вверх – щуплый отрок действительно справился с задачами, а третью, самую сложную, решил невиданным ранее и весьма изящным способом.
«Тебе кто-то помог?» – зоркие глаза математика глянули с подозрительным прищуром, словно в амбразуру.
«Я извиняюсь, – был вежливый ответ, – но я решил всё сам!»
«Сам?! Тогда вот тебе еще три задачки. Если решишь хотя бы две из них, возьму к себе на мехмат в аспирантуру. У тебя на всё про всё четыре дня!»
На пятые сутки Колмогоров появился в гардеробной Ленинки – у того самого сектора, что обслуживался Изей Гельфандом, и выпалил, едва сдерживая нетерпение:
«Ну, и как дела?»
«Мне кажется, я их решил…» – мальчик протянул вырванные из тетради листы, исписанные мелким почерком.
Профессор долго проверял, скользя взглядом по строчкам, по формулам, а затем негромко сказал:
«Извините меня, пожалуйста, за то, что сомневался в авторстве тех первых задач. Ни в этой библиотеке, ни за ее пределами никто не мог подсказать вам решение нынешней третьей задачи: до сегодняшнего дня математики считали ее неразрешимой! Одевайтесь, я познакомлю вас с ректором МГУ…»
Вот так Изя Гельфанд стал аспирантом, не будучи студентом, и даже не доучившись в десятом классе. Сам Колмогоров, мировая величина, вспоминал: «Было такое чувство, что я общаюсь с высшим разумом…»
Мне ли негодовать на замашки Израэля Моисеевича?
Суббота, 28 октября. Утро
Москва, Ленинские горы
Гельфанд, пожилой и щуплый, со своей непременной усмешкой математического демона, весьма живо отреагировал на мое появление.
– Рад, ра-ад! – пропел он, обеими сухонькими лапками тряся мою руку. – Вы, Андрей, весь этот год заполнили приятной новизной, а уж до чего меня взбодрила гипотеза Гельфанда-Соколова, словами не передать, только уравнениями, хе-хе! Спешу отчитаться, коллега… Вашу работу, где вы формулируете, что последняя теорема Ферма является следствием гипотезы Таниямы, и доказываете это положение, я проверил и буквально сегодня отправил в «Доклады Академии Наук». С чем вас и поздравляю!
– Спасибо… – мой голос слегка осип.
Одно дело – идти к успеху, и совсем иное – ощутить, что долгий, мучительный процесс дал первый весомый результат.
– Пожалуйста! – в улыбочке Израэля Моисеевича снова блеснула хищная акулья составляющая. – Андрей, знакомиться с вашей работой было сплошным удовольствием – очень красивая упрощенность! И я, признаться, испытываю предвкушение… Вы готовы представить доказательство Великой теоремы Ферма?
– Да, – вытолкнул я, и облизал пересохшие губы. – Доделаю, проверю и перепроверю – и вышлю. Возможно, сразу после «ноябрьских».
– Отлично! – Гельфанд хлопнул в ладоши, и энергично их потер, словно согреваясь. – Признаюсь, Леонид Витальевич показывал мне ваши письма. И самое первое, с описанием метода внутренних точек… Ох, Андрей… – он задумчиво покачал головой. – Я буквально объедался вашей математикой! По сути, вы описали первый эффективный полиномиальный алгоритм, основанный на непрерывной трактовке задачи линейного программирования… А это высота! Большая высота! А во втором письме, на пятьдесят страниц, вы развернули целую программу поиска эффективности и перечислили группы возможных полиномиальных алгоритмов. Третье письмо было самым подробным – на семидесяти страницах! Развитие оптимизации в конусе центрального пути… – со вкусом вымолвил Гельфанд. – Кстати, мои поздравления! Вы получили высокую оценку даже от нематематиков – работы по алгоритмам засекретили! А что касается Великой теоремы… – На меня уставился хитрый глаз. – Ищете славы, Андрей? Вы ее таки найдете!
Воскресенье, 29 октября. День
Московская область, Внуково
Прямо от шоссе к госдаче вела асфальтированная дорога, упираясь в ворота. Обе створки были раскрыты – охрана с обслугой ждала приезда министра.
Черный «ЗиЛ» прошелестел, въезжая во двор, и замер, как будто породистый выученный конь – осеннее негреющее солнце гуляло по черному лаку, словно по атласной коже вороного.
Гость, невысокий седой человек из тех, кого числят в небрежной строке «…и др. официальные лица», выбрался первым, застегивая пиджак, и тонко улыбнулся:
– Ваш лимузин, Андрей Андреевич, отражает ваш характер – все окна закрыты, и даже занавески задернуты.
Громыко, покидая салон, кисло поморщился:
– Тут вокруг дачи народных артистов… Ильинского, Орловой и так далее. Оч-чень уж любопытная публика! И, как выражалась моя бабушка, «сплетнявая». М-м… Как мне обращаться к вам?
– Зовите меня Густав, – коротко улыбнулся гость.
Министр вытянул руку к госдаче:
– Прошу.
Шагнув за порог, он хотел было пройти в кабинет, но, помешкав, расположился в довольно скромной гостиной, обставленной мебелью с бирочками «Управделами ЦК КПСС».
– У меня всегда были два противника – время и невежество людей, которых поднимали к вершине власти обстоятельства, – суховато проговорил хозяин. – А вы, Густав, из тех, кто много видел и много знает, но надежно хранит информацию в себе. Как сейф.
Гость скупо улыбнулся.
– Я, Андрей Андреевич, не одну и не две расписки о неразглашении подмахнул. Вот и берегу секреты…
Громыко шутливо поднял руки, и указал на кресло.
– Присаживайтесь… – Он сел напротив, и вздохнул: – Нет, Густав, выпытывать у вас совсекретные сведения я не стану, у самого ими голова набита. Меня интересуют ваши наблюдения, ваши суждения… Скажу больше: на вас мне указал «мудрый Вас-Вас».
– О-о! – усмехнулся Густав. – Отличная рекомендация.
– Ну, можно и так сказать… – протянул хозяин дачи. – И… Знаете, мне бы хотелось, чтобы наш с вами разговор был построен по типу «кухонной беседы», чем увлекается диссидентствующая интеллигенция. Мне нужна откровенность и прямота!
– Хорошо! – решительно кивнул гость. – Я вам очень обязан уже тем одним, что посвятили в некоторые аспекты… м-м… «послезнания». Об эмоциях, которые я испытал, умолчу. Главное – «Объект-14» помог мне убедиться, что многие мои выводы оказались верными – это приятно, это бодрит… Так что бы вы хотели услышать?
Министр иностранных дел задумчиво потер щеку.
– После того, как Дауд-хан расправился с «Хальком», – заговорил он, – напряженность в Афганистане не спадает, а растет, что, естественно, нервирует Иран. Шахские генералы противодействуют «пешаварской семерке», да и мы сотрудничаем с Тегераном, хоть и не афишируем этого. Сейчас в Иране сильная турбулентность, и… Знаете, я не удивлюсь, если мы пойдем даже на ограниченное советско-американское партнерство по Ирану или, как минимум, сохраним дружественный нейтралитет со Штатами. Но – на официальном уровне! – Громыко сделал раздраженный жест. – Что это я – вокруг да около! Большим плюсом для СССР стали бы шиитские восстания в Саудовской Аравии и Катаре. На ваш взгляд, это реалистично?
– Читывал, читывал… – бегло усмехнулся Густав. – В письмах «предиктора» всё расписано сжато и ёмко. Исламизм… Исламская революция… На данный момент восстания шиитов практически нереальны, Андрей Андреевич. Причин две. Так называемый «политический ислам», как значимое умонастроение мусульманских сообществ, еще не развит. По сути, он станет плодом будущей исламской культурной революции, отформатированным на новом уровне политическими и военно-политическими играми с радикальными исламскими движениями. Я не ставлю задачу избежать подобного развития событий, а просто констатирую факт грядущего противостояния, о котором сейчас, в настоящем, похоже, никто не догадывается…
– Боюсь, что «Объект-14» не слишком надеется на нас, – проворчал Андрей Андреевич, – иначе не обращался бы напрямую к шахской охранке! И теперь на Западе тоже могут задуматься, как бы им использовать новую растущую силу… Хотя бы на южных рубежах СССР! Ну, да ладно, посмотрим… А палестинцы?
Гость покачал седой головой.
– Палестинские, ливанские и прочие светские организации исламского мира при всем их политическом радикализме и склонности к вооруженной борьбе – не создают на сегодня нужную для заявленного восстания модель социального поведения. Конкретно мешают недостаток внутренней организации и значительная идейная разобщенность внутри шиитских общин в Саудовской Аравии и Катаре – это как следствие малой активности каждой отдельной махалли, во всех исламских движениях играющей роль первичного оргядра.
