Читать книгу "Монашка"

Следует отметить, что следствие особое внимание обратило на изучение отношений царской семьи к германской императорской фамилии и, в частности, вообще к немцам, а также к личности Г.Е. Распутина и Анны Вырубовой, на исследование характера их взаимоотношений с царской семьей.

Уже совсем скоро министр юстиции Керенский на заседаниях Временного правительства не раз будет заявлять, что Чрезвычайная следственная комиссия не нашла никаких связей Николая II и Александры Федоровны с Германией, а значит, царь и царица невиновны.

Следствием тщательно производились осмотры помещений царской фамилии, но никаких признаков наличия прямого провода с Берлином или других каких-либо данных о сношениях дома Романовых с императором Германии не установлено.

При проверке следствием слухов об исключительно благожелательном отношении императрицы к раненым военнопленным немцам выяснилось, что отношение ее к раненым немцам было таким же одинаково теплым, как и к раненым русским воинам, причем такое свое отношение к раненым Александра Федоровна объясняла лишь выполнением Завета Спасителя, говорившего, «кто посетит больного, тот посетит его самого».

В изученной следствием почти за десять лет переписке Александры Федоровны не нашлось ни одного письма, написанного ею на немецком языке. А допросами приближенных ко двору установлено, что еще задолго до начала Первой мировой войны немецкий язык при царском дворе вообще не использовался.

Следствие выяснило все и о личных средствах царской фамилии за границей. Они оказались совсем небольшими. В одном из заграничных банков на имя царя хранилось всего 14 миллионов рублей.

Нравственный облик императрицы следствию раскрыли ее письма. Они характеризовали Александру Федоровну как женщину, страстно любящую своего супруга, и внимательную, заботливую мать. Эти документы свидетельствуют, что воспитанием и образованием своих детей почти по всем предметам она занималась сама, за исключением узкоспециальных. В письмах к Николаю II она не раз подчеркивала, что детей не надо баловать дорогими игрушками, пробуждать в них страсть к роскоши. Во всей этой обширной переписке следствие не нашло никаких указаний или рассуждений на политические темы. Письма характеризовали ее как необыкновенно религиозного человека.

Из-за болезни сердца Александры Федоровны царская семья вела довольно замкнутый образ жизни, что способствовало уходу ее в глубокую религию. Такая религиозность Александры Федоровны послужила единственной причиной преклонения ее перед личностью Григория Распутина, который, обладая способностью внушения, иногда благотворно действовал на состояние здоровья тяжелобольного ее сына Алексея.

Распутин обладал какой-то малопонятной внутренней силой воздействия на чужую психику. Современники его указывали, а следствие подтвердило, что он являлся необыкновенным гипнотизером. Так, он излечил от припадка пляски святого Витта сына своего близкого знакомого Симановича, студента Коммерческого института, причем симптомы этой болезни после двух сеансов усыпления больного исчезли навсегда.

Известен и другой яркий случай проявления этой особенной психической силы Распутина, когда он зимой 1914/15 года был вызван в будку железнодорожного сторожа Царскосельской дороги, где после крушения поезда лежала в бессознательном состоянии, с раздробленными ногами и с трещинами в черепе Анна Александровна Вырубова. С ней находились Николай II и Александра Федоровна.

Прибыв на место аварии, Распутин, подняв руки кверху, сказал:

– Аннушка, открой глаза.

Она тут же исполнила его волю и осмотрела комнату, в которой лежала. Это произвело сильнейшее впечатление на окружавших ее людей и в особенности на государя и государыню, что содействовало укреплению авторитета Распутина.

31 марта 1919 года следователь Чрезвычайной следственной комиссии Владимир Михайлович Руднев в Екатеринбурге в управлении иностранных дел Добровольческой армии рассказывал, что ему пришлось вести следствие по делу Анны Вырубовой, арестованной Временным правительством и содержавшей ее под стражей в Трубецком бастионе Петропавловской крепости. Следователь говорил: «Насквозь пропитанным теми инсинуациями, которые помещались об этой женщине в нашей прессе и циркулировали в обществе, я шел на допрос к Вырубовой в Петропавловскую крепость, говоря откровенно, настроенный к ней враждебно».

Такое недружелюбное чувство к ней не оставляло его и в канцелярии крепости, вплоть до момента появления Вырубовой под конвоем двух солдат. Он увидел женщину и поразился ее глазам: они выражали какую-то неземную кротость. После первой совсем непродолжительной беседы у Руднева появилось убеждение, что женщина эта в силу своих ряда индивидуальных качеств не могла иметь абсолютно никакого влияния как на внешнюю, так и на внутреннюю политику Российского государства.

Отношения императрицы к Вырубовой можно сравнить с отношениями матери и дочери, но не более. В дальнейшем этих женщин связывало одинаково развитое как у одной, так и у другой, то религиозное чувство, которое привело их к трагическому поклонению личности Распутина.

Руднев не раз отмечал, что все показания Вырубовой следствию при проверке их по документальным материалам строго соответствовали действительности и всегда находили в них полное подтверждение, можно сказать, в этих показаниях все дышало правдой и искренностью. Однако следствию с ней работать было необыкновенно тяжело и сложно. Мешала ее чрезвычайная многословность, попросту сказать – болтливость, а также поразительная способность перескакивать с одной мысли на другую, не отдавая себе в этом отчета. Конечно, качества эти не могли создать из нее какую-то политическую фигуру.

В Царском Селе семья императора находилась под арестом с 9 марта по 3 июля 1917 года. И весь этот период Временное правительство не оставляло ее в покое. Согласно его указанию, министром юстиции Керенским была разработана инструкция о режиме содержания Николая II, его семьи и всех, кто добровольно остался с ними в Царском Селе. Согласно этой инструкции, все они считались заключенными, в связи с чем изолировались в Александровском дворце от внешнего мира.

Передвигаться узники могли только в пределах Александровского дворца, а для их прогулок отводились специальные загороженные места, во время которых они находились под усиленной охраной солдат. Всякие свидания с заключенными запрещались, разрешение на свидание мог дать только сам министр юстиции. Переписка царской семьи подвергалась цензуре коменданта дворца. За жизнью заключенных осуществлялось двойное наблюдение – наружное, которое вел начальник караула, и внутреннее, за которое отвечал комендант дворца.

Кроме того, Николай II на некоторое время был изолирован от государыни и встречался с нею только под наблюдением дежурного офицера в присутствии всей семьи и приближенных за столом. Во время семейной трапезы им разрешалось разговаривать только на общие темы.

С царем связь поддерживал в основном Керенский, всего он встречался с ним десять раз. Только однажды императрицу посетил военный министр Гучков, с которым у Николая II были всегда плохие личные отношения, из-за регулярного обливания царя грязью в Государственной Думе и со страниц газет. Против этой поездки в Царское Село возражал председатель Временного правительства князь Львов, но Гучков не послушался совета. Встреча состоялась, не принесшая ничего хорошего ни Александре Федоровне, которой неприятно было его видеть, ни военному министру, покидавшему ее с опущенной головой в сопровождении своего пьяного офицера.

Министры Временного правительства не раз собирались в это время вместе в неофициальной обстановке и обсуждали дальнейшую судьбу царя и его семьи. Сборы эти проходили, как правило, за чашкой чая. Каких-либо официальных протоколов и других документов по этому вопросу не велось. Оценивая положение в стране к лету 1917 года, нараставшую революционную ситуацию, некоторые министры в таких беседах высказывали предложения, что царской семье в создавшейся обстановке лучше всего разрешить выезд за границу, например, в Англию или Данию.

Однако эти предложения так и остались пустыми разговорами. Никто из них на заседаниях правительства не осмелился даже официально поднять вопрос о разрешении выезда Николаю II и его семье за границу. За весь период своей деятельности Временное правительство этот вопрос так и не удосужилось рассмотреть. Скорее всего, министры делали вид, что их интересует судьба царской семьи, а на деле они боялись, что-либо предпринять. Боялись, что за границей царь станет тем символом, под знамена которого будут стекаться русские люди для борьбы за восстановление монархии.

Правда, 21 марта, то есть в день ареста Николая II, министр иностранных дел Временного правительства П.Н. Милюков встретился с послом Великобритании сэром Бьюкененом и сообщил ему об аресте царя и его супруги. Представитель английского короля Георга V поохал, поохал и попросил надежнее охранять русского царя, являвшегося двоюродным братом его величества короля Великобритании. Сэр Бьюкенен уж очень беспокоился за жизнь монарха Российской империи. Милюков заверил посла Англии, что меры безопасности для царя и его семьи Временным правительством будут предприняты самые надежные. Одновременно министр иностранных дел России попросил Бьюкенена выяснить у британского правительства вопрос: «Не предоставит ли оно Николаю II и его семье убежище в Великобритании?»

В своих воспоминаниях сэр Бьюкенен писал, что уже 23 марта 1917 года он сообщил Милюкову о решении короля Георга V и его правительства принять в Англии царскую семью. Но тут Львов и Керенский начали тянуть с ответом, ссылаясь, что выезду царя сопротивляется оппозиция «левого направления», да и здоровье великих княжон мешает этому, «болеют они все».

Время шло. Временное правительство тянуло с отъездом царской семьи, а вскоре изменилась обстановка в самой Великобритании, где под напором «левых сил» закачался английский трон. И король Георг V засомневался в целесообразности приезда Николая II и его семьи в Англию в такой обстановке, о чем проинформировал в письме Ллойд Джорджа.

Почему не смогла выехать царская семья сразу после своего ареста за границу и кто мешал их отъезду в то время, сегодня трудно ответить.

Не исключено и то, что Николай II и Александра Федоровна сами не хотели уезжать из России. Вот что однажды рассказала автору книги «Покинутая царская семья» прапорщику С. Маркову приближенная к императрице подруга Анны Вырубовой – Ю.А. Ден. Как свидетельствует Юлия Александровна, она неоднократно интересовалась у Александры Федоровны желанием выезда царской семьи за кордон, в частности в Италию, у Ден были кое-какие возможности в этом плане. В ответ на очередное такое предложение государыня в одном из писем на имя Ю.А. Ден ответила:

– Тот подлец, кто бросает свою родину в такой тяжелый момент. Пускай с нами делают, что угодно, сажают в Петропавловскую крепость, но мы никогда не уедем из России…

Ссылка царской семьи в Тобольск. К середине июля 1917 года Временное правительство пришло к выводу, что держать царя вблизи границы революционного Петрограда довольно опасно. Министры забеспокоились, что царская семья, не дай бог, убежит за границу, которая располагалась совсем рядом с Царским Селом.

Была и другая опасность. Царской семье угрожали разные психи, разномастные буйные революционеры – «бомбисты», мечтавшие одним махом покончить с Николаем Кровавым и его отпрысками. Министры понимали, что физическое устранение царской семьи – это прямой путь к гражданской войне, поэтому допустить такое они также, естественно, не могли.

А тут еще набиравший силу Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов тоже обратил внимание на царя и его семью. Ряд его членов стали настаивать на ужесточении режима содержания для Николая II и его домочадцев. Возглавлявший этот совет Л.Д. Троцкий требовал заключить бывшего царя в Петропавловскую крепость, что совсем было не в интересах Временного правительства. Петроград бурлил и никак не успокаивался, а тут еще рядом, в заключении, держать царя… Нет, содержать под боком такой рассадник, который в любую минуту мог дать всходы для очередной революционной вспышки в стране, Временное правительство не могло себе позволить.

И тогда оно решило спрятать царскую семью куда-нибудь подальше, туда, где революционеров поменьше, да и граница располагалась не так близко. Председатель Совета министров Львов поручил Керенскому подыскать для царя и его семьи такое потаенное и надежное место. Поиском его министр юстиции занимался с большой осторожностью, соблюдая все правила конспирации. Никто из его аппарата не знал, чем он занимался, когда изучал карту огромной Российской империи. Чиновники Министерства юстиции шептались и недоуменно пожимали плечами, когда узнали, что для обследования губернского заштатного городка Тобольска по указанию их шефа в Сибирь отправилась комиссия во главе с депутатом Государственной Думы Вершининым.

В мае 1917 года под предводительством князя Львова состоялось закрытое, особо секретное заседание Временного правительства, на которое пригласили не всех министров. С большим докладом на заседании выступил министр юстиции Керенский, его объемный доклад был посвящен дальнейшей судьбе царя и его семьи. Перед задумчивыми министрами он, как всегда, долго обосновывал свое мнение о нецелесообразности перевозки семьи Романовых в Крым, о котором много говорилось в окружении царя. Крым, по его мнению, небезопасен для царской семьи, там уже разворачивалась борьба, борьба жестокая и граница рядом, и казаки близко, которые остались такими же верноподданными императору, какими они и были.

Не подходил для местожительства царя и его семьи, по мнению министра юстиции, и центр России, в частности имения великих князей Михаила Александровича и Николая Михайловича. Там рабочие и крестьяне уже потихоньку разоряли эти имения, в связи с чем уж очень были небезопасны они для Романовых.

А министр говорил… говорил и тут же предложил перевезти царя и его семью в хорошее, даже прекрасное место… В Тобольск… Город губернский, спокойный, как и вся Сибирь, свободный от политических страстей, религиозный, в котором было 25 церквей. Население 22 тысячи, занималось ремесленничеством и рыбной ловлей. Революционного пролетариата нет, только одно зажиточное крестьянство. Среди городских домов 2352 строения, есть в прекрасном состоянии большой двухэтажный губернский особняк из камня, куда и предложил Керенский поместить Николая II и его домочадцев.

По его словам, Сибирь идеальное безопасное место, где можно спрятать царя от разбушевавшихся его подданных. При этом министр юстиции ехидно улыбнулся, предлагая правительству это место ссылки Николая II. Керенский специально выбрал сибирский городок Тобольск, тем самым он напоминал ему о Сибири, куда царь ссылал бунтарей России. Мол, мы там многие побывали, а теперь время пришло, попробуйте узнайте и вы, государь всея Руси, холодную сторонушку Сибирь.

Была и еще причина отправки царской семьи в Тобольск, о которой Керенский, конечно, не упомянул, но о ней, без сомнения, думал. Он хотел унизить царя и его супругу еще раз. Ведь под Тобольском, в селе Покровском, находилась родина Распутина, этого злого их гения.

Министры сразу согласились с доводами Керенского. Если Министерство юстиции решило отправить царя в Тобольск, то они не возражают, а только приветствуют. Хоть к черту на кулички, только подальше его от бунтующего Петрограда. Тобольск действительно идеальное и безопасное место для его ссылки, лучше не придумаешь. Пусть там, в далекой и холодной Сибири, копает он грядки и занимается огородничеством, пишет мемуары и воспитывает своих отпрысков. Только подальше… подальше его от Петрограда… подальше от границы…

О решении Временного правительства царя конечно не уведомляли и никаких сообщений в прессе об этом не было. Однако время шло, а царская семья оставалась в Александровском дворце. Только в июне – июле 1917 года закопошился сам Керенский, возглавивший к этому времени Временное правительство.

6—10 апреля 1919 года белогвардейскому следователю Соколову в Екатеринбурге Е.С. Кобылинский показывал, что его и председателя Царскосельского совета рабочих и солдатских депутатов прапорщика Ефимова вызвал приехавший в Царское Село Керенский. Напустив тумана и таинственности, как только умел делать он один, председатель Временного правительства взял с них слово, что разговор их останется между ними, так как сообщаемые им сведения представляют большой государственный секрет, но, конечно, не для демократических организаций, представителями которых они являются.

Александр Федорович таинственным голосом поведал им о ранее принятом решении правительства: царь и его семья в скором времени будут отправлены под большой охраной в сибирский город Тобольск.

Для сопровождения и дальнейшей охраны царской семьи в Тобольск из солдат и офицеров гвардейских полков, располагавшихся в Царском Селе, был создан так называемый «отряд особого назначения» во главе с полковником Е.С. Кобылинским.

Далее полковник подробно рассказал следователю Соколову о себе и о событиях, в которых он принимал участие.

Кто же он – этот Кобылинский, ставший на год и два месяца чуть ли не хозяином судьбы царской семьи. Киевский дворянин, связавший свою жизнь с военной службой в царской армии. Окончив Киевский кадетский корпус и Павловское военное училище, он успешно продвигался по службе, став офицером лейб-гвардии Санкт-Петербургского полка. С начала Первой мировой войны на фронте, несколько раз был ранен. Целый год в Царскосельском дворцовом лазарете залечивал контузию, полученную в июне 1916 года на австрийском фронте. Здесь тяжело контуженным познакомился с Александрой Федоровной, августейшей сестрой милосердия, которая вскоре в письме к А.А. Вырубовой назовет его «настоящим военным».

По выздоровлении Евгений Степанович Кобылинский в июле 1916 года был направлен командиром роты в лейб-гвардии Петроградский полк, где занимался подготовкой и отправкой маршевых рот на фронт. В канун Февральской революции он со своей ротой был командирован охранять трамвайное депо, что находилось около Александровской лавры.

27 февраля, получив сведения о том, что другие охранные воинские части покинули свои объекты, снял своих гвардейцев и распустил роту. На следующий день на офицерском собрании собравшиеся революционно настроенные нижние чины избрали его командиром батальона.

Вскоре, нацепив красный бант, во главе батальона из четырех рот и оркестром направился в Государственную Думу приветствовать новую власть. Его батальон был встречен самим лидером октябристов председателем Думы Михаилом Владимировичем Родзянко. И как ему было не ликовать. Ведь Думу приветствовали отборные войска – сама гвардия. Родзянко выступил с яркой речью, поблагодарил солдат за переход на сторону новой власти.

Оркестр играл революционные марши, кругом царило ликование, радость и веселье. Однако не всем понравился этот шаг петроградских гвардейцев. Возвращаясь в казармы, они были кем-то обстреляны из пулеметов, установленных на крышах домов. Гвардейцы разбежались, праздник не получился.

Вот с этого времени боевой и храбрый полковник Кобылинский попал в поле зрения высокопоставленных представителей Временного правительства и Государственной Думы. Он им запомнился своей решительностью и преданностью новой власти. Гвардейским батальоном он командовал не долго, всего до марта 1917 года.

Рано утром 7 марта Евгений Степанович по телефону из канцелярии полка неофициально был приглашен в штаб Петроградского военного округа к самому командующему Л.Г. Корнилову. В 12 часов дня полковник и его недавно избранный адъютант Маринович прибыли в приемную штаба округа. Пришлось довольно долго ждать вызова. Наконец адъютант Корнилова пригласил его зайти к командующему. Тот сидел за столом и работал с документами.

– Вы полковник Кобылинский? – задал он вопрос.

– Я…

Получив указание садиться, Евгений Степанович сел и с интересом стал разглядывать невысокого, худощавого генерала от инфантерии, о котором так много уже говорили в России. А генерал, просматривая какие-то документы, сказал:

– На вас, полковник, будет возложено особое поручение. И замолчал.

Кобылинский спросил:

– Какое поручение, гражданин генерал?

Корнилов ему сердито ответил:

– Это вас не касается, полковник. Можете идти и ждите.

На этом разговор с Корниловым закончился. Поздним вечером на квартиру Кобылинского позвонил начальник штаба Петроградского военного округа генерал Рубен Масальский, который приказал завтра явиться в 9 часов утра на Царскосельский вокзал. Корнилов на вокзал прибыл с некоторым опозданием, но приветливо поздоровался с Кобылинским. Устроившись в купе, когда поезд тронулся, сказал:

– Вы, полковник, назначаетесь комендантом Александровского дворца, а у меня имеется предписание Временного правительства арестовать Александру Федоровну и детей.

В журнале заседаний Временного правительства от 7 марта записано:

«Слушали: О лишении свободы отрекшегося императора и его супруги.

Постановили: Признать отрекшегося императора Николая II и его супругу лишенными свободы и доставить отрекшегося Императора в Царское Село».

Прибыв в Царское Село, Корнилов и Кобылинский на автомобиле приехали в Александровский дворец, где генерал собрал всех находившихся в нем лиц в приемной и, обратившись к обер-гофмаршалу императорского дворца Павлу Константиновичу Бенкендорфу, заявил, что он желает видеть Александру Федоровну и просит Павла Константиновича узнать, когда она может его принять.

Вскоре вернувшийся Бенкендорф сказал, что через полчаса Александра Федоровна готова принять генерала. Прошло полчаса, а может, и больше. Корнилов подозвал одного из лакеев и попросил узнать, когда же Александра Федоровна его примет?

Тот вернулся быстро и сообщил, что Александра Федоровна готова его принять. Корнилов приказал всем оставаться в приемной, а сам с полковником Кобылинским поднялся на второй этаж. По указанию сопровождавшего лакея они вошли в одну из комнат, куда через некоторое время вышла Александра Федоровна, поприветствовавшая их кивком головы. Корнилов и Кобылинский ей поклонились, после чего генерал сказал:

– Александра Федоровна, мне приказано объявить от имени Временного правительства, что вы считаетесь арестованной.

Взволнованный генерал Корнилов затем попросил Кобылинского выйти и подождать его у дверей. Наедине генерал разговаривал с государыней не больше десяти минут. О чем был разговор Корнилова с Александрой Федоровной, генерал ему не сообщил. Однако, уходя, он заявил бывшей императрице, что теперь все инструкции Временного правительства будут исходить через нового коменданта дворца полковника Кобылинского.

Внизу Корнилов объявил царским сановникам и челяди, что Александра Федоровна по решению Временного правительства арестована и, если кто из них пожелает разделить ее участь со своей, тот может остаться, кто не желает – может уходить, предупредив всех, что выхода больше не будет. Остались все, за исключением Алексея Алексеевича Ресина – генерал-майора свиты, командира собственного Его Императорского Величества сводно-пехотного полка. Нижние чины не оставили его в должности командира полка, на его место они избрали полковника Лазарева.

Всего вместе с Александрой Федоровной, ее сыном и дочерями таких набралось 16 человек. Правда, позже, 21 марта по указанию Керенского, были арестованы графиня А.А. Вырубова и жена капитана 1‑го ранга Л. Ден, которые были помещены в Петропавловскую крепость.

В этот же день, то есть 8 марта, по указанию Л.Г. Корнилова сменили и царский конвой из сводного пехотного полка на лейб-гвардии стрелковый полк. Как показывал арестованный 18 июля 1927 года ярославскими чекистами Кобылинский, караул был усилен до 100 человек. Это делалось, потому что Временное правительство боялось самосуда над представителями царской фамилии.

Заменив охрану во дворце, Корнилов с Кобылинским направились в городскую ратушу, где полковник был представлен вновь избранному городскому совету, после чего генерал уехал, а вновь назначенный комендант остался в Царском Селе.

Поздно вечером к нему в ратушу пришел командир зенитной батареи капитан Климов и сообщил, что его зенитчики нашли могилу Григория Распутина, раскопали ее, вытащили цинковый гроб, изъяли деревянную икону. Климов просил полковника дать ему указания, что делать с трупом. Пришлось Кобылинскому по этому вопросу звонить Корнилову. Тот пообещал связаться с председателем Временного правительства Л.Г. Львовым и ответить ему.

Затем последовали предложения генерала Корнилова, выполнить которые из-за «глубокого снега» было практически невозможно. Тогда полковник взял инициативу на себя и предложил временно гроб поставить в один из пустых товарных вагонов, которых на путях в Царском Селе было несчетное количество. Вагон установить между другими вагонами и эти 3—4 вагона загнать куда-нибудь в тупик, а к утру может появиться какое-нибудь решение этого вопроса. Корнилов согласился. Кобылинский с несколькими солдатами сделал все так, как он говорил командующему Петроградского военного округа.

На следующий день к Кобылинскому приехал из Петрограда представитель Временного правительства, некто Купчинский, и предъявил ему предписание Временного правительства, в котором полковник обязан был выдать ему гроб Распутина. Одновременно с этим этот представитель должен был вывезти из Царского Села все бывшие царские автомобили в Петроград.

В связи с тем что станция Царское Село была оживленной и на ней всегда находилось много народа, Кобылинский с Купчинским договорились вагон с гробом Распутина переправить на станцию Павловск‑2. К этому времени, а было уже почти 2 часа ночи, туда из Царского Села под командой представителя Временного правительства начали подходить перегоняемые автомобили.

Вагон с гробом Распутина подогнали к товарной платформе, куда подогнали грузовик и установили в него гроб, прикрыли его из кладовой старым ящиком, который добыл где-то начальник станции. Грузовик затем незаметно въехал в колонну автомобилей. Как затем читал Кобылинский в журнале «Солнце России», в Петрограде, около Политехнического института, обезумевшей толпой гроб был сожжен вместе с телом Григория Распутина, о чем составлен соответствующий акт.

На допросе в июне 1927 года Кобылинский рассказал ярославским чекистам, что, после того как он вступил в должность коменданта Царского Села, к нему явился в полном вооружении эсер член Петроградского исполкома С.Д. Масловский (Мстиславский) и предъявил ему постановление за подписью председателя Петроградского исполкома Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов меньшевика Н.С. Чхеидзе, в котором тому приказывалось перевезти царскую семью в Петропавловскую крепость.

На это Кобылинский очень нервному посланцу Петросовета ответил, что на эту должность он назначен Корниловым. Он должен ему позвонить, и если генерал даст такое разрешение, то член Петроградского исполкома сможет получить тех, за кем приехал. Кобылинский потянулся к телефону, но был остановлен Масловским, тот попросил не звонить Корнилову и сказал:

– Значит, вы не разрешите взять нам царскую семью?

Кобылинский резко ответил, что нет. Тогда Масловский решил напугать полковника тем, что у него «на вокзале находится пулеметная рота и та кровь, которая прольется, падет на вашу голову». После этого посланец Петросовета вышел.

Через некоторое время к Кобылинскому явился дежурный по караулу и рассказал, что к нему явился какой-то вооруженный военный и, предъявив записку за подписью Н.С. Чхеидзе, потребовал показать ему Николая II. Караульный начальник вместе с дежурным по караулам отвели его наверх, на 2‑й этаж, и поставили его так, чтобы он мог видеть, как Николай II прошел завтракать, время было завтрака. Масловский повернулся к караульным начальникам и сказал:

– Я вижу, что он под надежной охраной.

Министр юстиции Временного правительства разработал инструкцию, которая регулировала режим в Царском Селе и Александровском дворце. Как показывал в Париже 14—20 августа 1920 года судебному следователю Н.А. Соколову А.Ф. Керенский, эта инструкция устанавливала:

а) полную изоляцию от внешнего мира царской семьи и всех, кто пожелал остаться с ней;

б) полное запрещение свиданий со всеми заключенными без его согласия;

в) цензуру переписки.

Устанавливалась также двойная охрана Александровского дворца и двойное наблюдение за его заключенными.

Внешней охраной и наблюдением руководил начальник царскосельского гарнизона полковник Е.С. Кобылинский, а внутренней – комендант дворца полковник П.А. Коровиченко, которому в отсутствие А.Ф. Керенского принадлежала вся полнота власти во дворце.

У царя и его семьи был изъят весь семейный архив, а также многочисленная переписка императора и его супруги с их многочисленными корреспондентами. Изъятие документов у Николая II проводил Коровиченко, с материалами он Кобылинского не знакомил. Изъятая переписка и архив, за исключением одного письма жены великого князя Николая Николаевича великой княгини Анастасии Николаевны, ему были неизвестны.

Все изъятые Коровиченко царские документы им были отправлены в адрес министра юстиции А.Ф. Керенского.

Перед отправкой в Тобольск царской семьи Керенский имел свидание с Николаем II, которому заявил о скором отъезде и попросил брать с собой теплые вещи, но куда их Временное правительство отправляет из Царского Села, не сообщил. Николай II не раз высказывал по этому поводу неудовольствие.

Царская прислуга пыталась выведать, куда повезут царскую семью, но это ей выяснить также не удалось. В разговорах между собой все выражали надежду, что их отправят в Крым.

Керенский об отъезде царской семьи разговаривал в присутствии коменданта Царского Села Мациева и уполномоченного комиссара Временного правительства по Царскосельскому дворцовому управлению барона Б.Л. Штейнгеля.

Министр юстиции сказал им, что в царский конвой отправятся три роты гвардейцев, расположенных в Царском Селе, обязательно каждая с пулеметом. Кроме ротного командира, в роте полагалось еще два младших офицера, которые обязательно должны утверждаться полковым комитетом. Керенский предупредил, чтобы все стрелки были одеты в новое теплое обмундирование, и им выдали соответствующее новое снаряжение.

В отряд под руководством Кобылинского вошли отборные солдаты из 1‑го, 2‑го и 4‑го гвардейских полков, почти все Георгиевские кавалеры, отличавшиеся и «внутренней дисциплиной и военным видом – опрятностью». 337 стрелкам и 9 офицерам Временное правительство обещало большие командировочные.