Читать книгу "Девять работ"

Но в некоторые из этих кукол, лежащих в витринах среди дешевой почтовой бумаги, деревянных защипок и жестяных овечек, вселился демон беспутства. В переполненных квартирах дети рано понимают, что такое отношение между полами. Однако если прибавление семейства происходит ужасающими темпами, если вдруг умирает отец семейства или хворает мать, нет надобности в близких или дальних родственниках. Соседка возьмет ребенка на время – а то и надолго – к себе, так что между семьями устанавливаются отношения, подобные появлению приемных детей. Кафе – подлинные лаборатории этой великой взаимопроницаемости. Жизнь в них не может находить успокоения, застоя не бывает. Это простые открытые пространства, вроде политических народных клубов, прямая противоположность венским бюргерски-ограниченным литературным заведениям. Неаполитанское кафе лаконично. Задерживаться здесь надолго не получается. Чашечка раскаленного caffe espresso – в горячих напитках этот город столь же непревзойден, как и в том, что касается сорбета, спумоне и джелато, – и посетитель уже направляется на улицу. Столики отливают медным блеском, они маленькие и круглые, простоватая публика застывает уже на пороге и поворачивает. Немногие располагаются внутри, чтобы ненадолго присесть. Три быстрых движения руки, и заказ сделан.

Язык жестов здесь простирается далее, чем где-либо еще в Италии. Понять его постороннему невозможно. Уши, нос, глаза, грудь и плечи – сигнальные точки, к которым тянутся пальцы. Те же приемы работают и в их изысканноизощренной эротике. Незамедлительно приходящие на помощь жесты и нетерпеливые прикосновения привлекают к себе внимание регулярностью, исключающей случайность. Да, здесь чужестранцу нетрудно вконец запутаться, но неаполитанец добродушно отправляет его куда подальше. Впрочем, не очень далеко, всего на несколько километров, до Мори. «Vedere Napoli e poi Mori», – поминает он старую шутку. «Увидеть Неаполь и умереть», – эхом откликается немец[14]14
  Благодаря Гёте итальянская фраза «Vedi Napoli e poi muori» стала известна в Германии, и понимается она в смысле «Увидеть Неаполь и умереть». Здесь имеется в виду итальянская шутка, предлагающая считать muori названием места, так что получается «Посмотри Неаполь, а потом и Муори».


[Закрыть].

Путь к успеху: тринадцать тезисов

Опубликовано во frankfurter Zeitung в 1928 году. По форме и духу текст сходен с теми, которые составили вышедшую тогда же книжечку «Улица с односторонним движением».

1. Не бывает большого успеха без подлинных достижений. Было бы, однако, ошибкой полагать, будто эти достижения лежат в его основе. Достижения являются его следствием. Следствием окрепшей уверенности в себе и возросшей радости свершений у того, кто видит свое признание. Поэтому основу большого успеха закладывают высокие притязания, меткая реплика, удачная транзакция.

2. Удовлетворение от вознаграждения парализует успех, удовлетворение от достижений окрыляет его. Награда и достижение находятся на разных чашах одних и тех же весов. Вся масса самоуважения должна быть брошена на чашу достижений, и тогда чаша вознаграждения взлетит вверх.

3. Длительный успех сопутствует только тем, кто в своей деятельности, как кажется, руководствуется простыми, прозрачными мотивами, или же действительно ими руководствуется. Масса сокрушит любой успех, если он представляется ей непрозрачным, лишенным назидательной, подающей пример ценности. Само собой разумеется: быть прозрачным в интеллектуальном смысле этому успеху не обязательно. Доказательством тому служит любая жреческая власть. Достаточно, чтобы он соответствовал некоторому представлению, вернее, некоторому образу, будь то образ иерархии, милитаризма, плутократии или чего другого. Потому священнику положена исповедальня, полководцу – орден, финансисту – дворец. Кто не платит положенной дани в казну образов, которой владеет масса, того ждет провал.

4. Оценить по достоинству ту жажду однозначности, которая составляет высший аффект всякой публики. Один центр, один wovf один лозунг. Чем однозначнее, тем больше радиус воздействия духовной энергии, тем больше публики она привлекает. Возникает «интерес» к автору – это значит идет поиск формулы для него и самых примитивных, однозначных средств ее выражения. С этого момента каждое его новое произведение становится материалом, на котором читатель стремится проверить, уточнить, подтвердить ту самую формулу. В сущности, публика готова услышать от любого автора только одно – то послание, которое он будет еще в силах и успеет произнести слабеющим голосом на смертном одре.

5. Пишущим трудно по-настоящему осознать, насколько новообретенным является обращение к «потомкам». Оно возникло в эпоху появления свободного писателя и объясняется ненадежностью его положения в обществе. Жупел посмертной славы был средством давления на общество. Еще в семнадцатом веке никому из авторов не пришло бы в голову, обращаясь к современникам, ссылаться на потомков. Все ранние эпохи были едины в убеждении, что ключи, которым отпираются ворота посмертной славы, хранятся у современников. И еще вернее это стало сегодня, когда каждое следующее поколение тем меньше способно найти желание и время на ревизию прошлого, чем более отчаянные формы принимает необходимая оборона от нарастающей лавины доставшегося ему наследия.

6. Слава, вернее, успешность, стала сегодня необходимостью и не относится, как прежде, к разряду приятных добавок. В эпоху, когда любой жалкий писака распространяется в сотнях тысяч экземпляров, успешность становится агрегатным состоянием письменной продукции. Чем меньше успех какого-либо автора, какого-либо произведения, тем меньше они просто-напросто существуют.

7. Условие победы: радость от внешних проявлений успеха как такового. Чистая, незаинтересованная радость, лучше всего проявляющаяся в том, что человек получает наслаждение от успеха, даже если это чужой успех, и особенно если он «незаслуженный». Фарисейское чувство справедливости – одно из величайших препятствий на продвижении вперед.

8. Многое дается от рождения, но многое и приобретается трудом. Потому не видать удачи тому, кто бережет себя, выкладываясь только ради значительных дел и не проявляя способности доходить иной раз до крайнего напряжения в мелочах. Ведь только так он познает важнейшее и в значимых ситуациях: радость от взаимодействия, доходящую до спортивного удовольствия от партнера, великую способность временами забывать о цели (Господь являет ее избранным во сне) и, наконец и прежде всего – любезность. Не услужливую, плоскую, податливую, а ошеломительную, диалектическую, энергичную, как лассо, одним рывком смиряющую партнера. И разве не пропитано все общество фигурами, на которых нам следует учиться успеху? Подобно тому как в Галиции карманные воры обучают помощников на соломенных чучелах, увешанных колокольчиками, так и нам посланы официанты, портье, чиновники, заведующие, чтобы упражняться на них в искусстве повелевать любезностью. «Сезам, откройся» в успехе – слово, порожденное языком приказа в союзе с языком фортуны.

9. Let’s hear what you can do! – говорят в Америке тому, кто претендует на какую-либо должность. Однако при этом не столько слушают, что он говорит, сколько смотрят, как он себя ставит. Здесь он сталкивается с тайной экзамена. Экзаменатор требует обычно от партнера прежде всего, чтобы тот убедил его в своей пригодности. Каждый мог узнать на своем опыте, что, чем чаще он обращался к какому-либо факту, мнению, какой-либо формуле, тем менее убеждали они других. Пожалуй, более всего покоряет наша позиция того, кто оказался свидетелем ее возникновения в нас самих. Поэтому на всяком экзамене наилучшие шансы не у тщательно подготовленного кандидата, а у импровизатора. По той же причине почти всегда решающими оказываются дополнительные вопросы, мелкие детали. Инквизитор, пред которым мы предстали, требует прежде всего, чтобы мы заставили его забыть о своем назначении. И если нам это удастся, он будет нам благодарен и готов многое нам простить.

10. Интеллект, умение разбираться в людях и тому подобные способности значат в действительной жизни гораздо меньше, чем обычно думают. И все же какое-то дарование у всякого успешного человека есть. Только не стоит искать его in abstracto, как не стоило бы пытаться узреть эротический талант Дон Жуана в тот момент, когда он пребывает в одиночестве. Успех – то же свидание: в нужное время оказаться в нужном месте, ни больше ни меньше. И это значит: понимать язык, на котором счастье назначает нам встречу. Как может тот, кто никогда в жизни не слышал этого языка, судить о таланте успешного человека? Он ничего в этом не смыслит. Всё кажется ему случаем. Ему и в голову не приходит, что называемое им случаем в грамматике удачи то же самое, что в школьной грамматике – неправильный глагол, то есть неистребимый след изначальной силы.

11. Структура всякого успеха, в сущности, – структура азарта. Отринуть собственное имя – радикальный способ отбросить всевозможную стеснительность и неуверенность в себе. А игра – именно такой steeple-chase[15]15
  Бег, скачки с препятствиями.


[Закрыть] по препятствиям нашего собственного Я. Игрок безымянен, у него нет своего имени, не нужно ему и чужое. Его замещает фишка, лежащая на совершенно определенном участке сукна, называемого зеленым, как золотое древо жизни, и серого, как асфальт. И как опьянительно ощутить способность удваиваться, быть вездесущим и подстерегать фортуну разом на десяти перекрестках в этом городе шанса, в этом сплетении улиц удачи.

12. Жульничать можно сколько угодно. Но ни в коем случае не ощущать себя жуликом. В этом деле авантюрист служит образцом творческой индифферентности. Его подлинное имя – анонимное солнце, вокруг которого вращается планетная система личин, которые он сам создал. Родословные, должности, звания – маленькие миры, вырвавшиеся из огненного шара того солнца, чтобы отбрасывать на обывательские миры мягкий свет и приятное тепло. Они и правда являются его данью обществу, и потому их сопровождает та bona fides[16]16
  Здесь: полная уверенность.


[Закрыть], в которой никогда не бывает недостатка у отчаянного авантюриста и которой почти всегда так не хватает неудачнику.

13. Выражением «присутствие духа» язык свидетельствует, что тайна успеха заключается не в духе. То есть решающим оказывается не сам дух и его свойство, а единственно только: где его место. Его присутствие в этот момент вот здесь осуществляется лишь через его причастность интонации, улыбке, молчанию, взгляду, жесту. Потому что присутствие духа создает только тело. И именно потому, что у великих удачников оно держит возможности духа железной хваткой, он лишь изредка обнаруживает свою блестящую игру на публике. И потому успех финансовых гениев – того же рода, как и присутствие духа, с которым аббат Галиани[17]17
  Фердинандо Галиани (1728–1787) – итальянский экономист, общественный деятель и писатель, представитель Просвещения, автор книг «О деньгах», «О торговле зерном».


[Закрыть] действовал в салонах. Только сегодня, как сказал Ленин, укрощать приходится не людей, а вещи. Отсюда тупое безразличие, зачастую венчающее у промышленных и финансовых магнатов высшую степень присутствия духа.

Берт Брехт

«Берт Брехт» – текст, с которым Беньямин выступил в 1930 году на франкфуртском радио. Беньямин был одним из первых немецких интеллектуалов, пришедших на радио; в это время он подготовил целую серию радиопередач, в том числе образовательных культурно-исторических очерков для детей. Беньямина и Брехта связывали долгие дружеские отношения, начавшиеся в 1929 году. В своем кратком выступлении Беньямин, как обычно, постарался выделить в разнообразных литературных экспериментах Брехта то, что его интересовало в первую очередь: базовые социокультурные, социально-политические, эстетические элементы, стоящие за фигурами и сюжетами автора. Например, такие мотивы, как цитируемость жеста и, в особенности, бедность в самом широком, метафизическом плане (см. далее эссе «Оскудение опыта»), Беньямин развивал в дальнейших своих работах.

Как-то нечестно в случае живущих авторов делать вид, будто высказываешься о них беспристрастно, рационально, объективно. И дело не только и не столько в личной нечестности – хотя никому не дано избегнуть влияния тысяч вариаций воздействия флюидов, исходящих от какого-либо современника, поскольку вряд ли хоть одна из этих вариаций подвластна контролю его сознания, – сколько в нечестности научной. Однако это не значит, что в таком случае позволительно ни в чем себе не отказывать и погрузиться наудачу в беспорядочную череду ассоциаций, анекдотов, аналогий. Напротив, если литературно-историческая форма высказывания здесь невозможна, адекватной становится критическая. А она как форма тем строже, чем дальше держится от банальной напыщенности, чем решительнее погружается в именно актуальные аспекты произведения. В случае Брехта, например, было бы глупо обходить молчанием имманентные опасности его творчества, вопрос о его политической позиции и даже обвинения его в плагиате. Так можно только преградить доступ к его творчеству. Напротив, важнее обсудить эти вещи, дав в придачу к этому представление о его теоретических убеждениях, о его высказываниях, даже о том, каков его облик, нежели выдать хронологию его произведений и наскоро произвести их разбор по части содержания, формы и значимости. Потому мы ничуть не смущаемся тем, что начинаем в данном случае разговор в его последней книге, для литературоведа это явное нарушение принятого в его ремесле порядка, для критика же тем более оправданно, что эта его последняя публикация – называется она «Опыты» и вышла в издательстве Кипенхойера в Берлине[18]18
  Брехт начал публикацию «Опытов» в 1930 году.


[Закрыть] – принадлежит к числу наиболее трудных для восприятия у Брехта и понуждает нас решительно и прямо взглянуть на него как литературный феномен.

Если бы кто-нибудь попробовал потребовать от автора «Опытов» выражения его позиции с той же резкостью, с какой он требует этого от своих героев, можно было бы услышать: «Я отказываюсь от «свободного» приложения своего таланта, я использую его как воспитатель, политик, организатор. Нет такого порицания моей литературной активности – плагиатор, смутьян, саботажник, – которое я не принял бы в качестве почетного звания для своей нелитературной, анонимной, но планомерной деятельности». Как бы то ни было, совершенно точно, что среди писательского сословия Германии Брехт принадлежит к тому крайнему меньшинству, которое задается вопросом, какую точку приложения своих способностей выбрать, прилагает их только тогда, когда уверено в необходимости этого, и тут же прекращает, едва возникает ситуация, не выдерживающая проверки. «Опыты» представляют собой такие точки приложения дарования Брехта. Новое здесь заключается в том, что значимость этих точек проявляется в полной мере – ради них автор оставляет свое «творчество» и принимается, словно инженер-геологоразведчик, ведущий пробное бурение на нефть в пустыне, за работу в пустыне современности на точно выверенных участках. Такими площадками в данном случае оказываются театр, анекдот, радио – прочее последует позднее. «Публикация, Опытов “ происходит в тот момент, когда некоторые виды работ оказываются не столько индивидуальными переживаниями (должны носить характер создания произведений), сколько направлены на использование (преобразование) определенных институтов и установлений», – с самого начала заявляет автор. Речь не о том, чтобы провозгласить обновление, речь о планировании инноваций. Поэзия уже не ждет ничего от чувств автора, которые не сопряжены с трезвостью мысли, волей к изменению этого мира. Она знает, что у нее остался единственный шанс: стать побочным продуктом в чрезвычайно многомерном процессе изменения мира. Такова она в этом случае. И в этом качестве она бесценна. Главным же продуктом является новая позиция. Лихтенберг говорит: «Важно не то, в чем человек убежден. Важно, что делают из него убеждения»[19]19
  Георг Кристоф Лихтенберг (1742–1799) – немецкий ученый, философ, литератор, более всего известный своими афоризмами.


[Закрыть]. Это самое «что» у Брехта называется позицией. Она новая, и самое новое в ней то, что ей можно научиться. Как поясняет автор, «второй „Опыт“ – „Истории о господине Койнере“ – представляет собой попытку сделать жесты цитируемыми». Но цитируема не только позиция господина Койнера, точно так же цитируема и полученная в результате обучения позиция школьников в «Полете Линдбергов»[20]20
  Имеется в виду дидактическая радиопьеса 1929 года, название которой позднее было изменено на «Перелет через океан».


[Закрыть], а также позиция эгоиста Фатцера[21]21
  Герой неоконченной пьесы «Крах эгоиста Иоганна Фатцера» (1926).


[Закрыть], но в то же время цитируема не только позиция, но и слова, эту позицию сопровождающие. Эта слова тоже должны быть заучены, то есть сначала запомнены, а потом поняты. Первое их действие педагогическое, затем политическое и в самом конце поэтическое.

Вот, пожалуй, в крайне сжатой форме все важные мотивы работы Брехта, и после такого напряженного начала мы вправе немного передохнуть. Передышка в данном случае значит вообще оглядеться среди множества его персонажей, выхватив из них тех, в ком авторский умысел проявляется наиболее явно. На первое место я бы поставил уже упомянутого господина Койнера, появляющегося лишь в последнем произведении Брехта. Откуда взялось его имя, неважно. Присоединимся к Лиону Фейхтвангеру, бывшему сотруднику Брехта, полагающему, что имя того же корня, что и греческое слово xoivd? то есть «общий, общепринятый, расхожий». Господин Койнер и правда имеет отношение к каждому и каждому принадлежит, то есть он вождь. Но совсем не такой, какого себе обычно представляют; он вовсе не оратор, не демагог, не позер и не силач. Основные его занятия чрезвычайно далеки от того, что сегодня представляется делами вождя. Ведь господин Койнер занят тем, что думает. Вспоминаю, как Брехт описал однажды, как должен был бы выглядеть Койнер, если бы он появился на сцене. Его должны были бы доставить в паланкине, ведь мыслитель не должен утруждаться; затем он должен был бы молча наблюдать за происходящим на сцене, а может, и не обращать на происходящее внимания. Ибо сегодня для многих ситуаций как раз характерно то, что думающий человек может на них не отвлекаться. По всем манерам его не спутать с греческим мудрецом, будь то строгий стоик или любитель жизненных радостей из школы Эпикура, скорее уж с персонажем Поля Валери, чистым человеком мысли без аффектов, господином Тэстом. Обоим свойственны китайские черты. Оба беспредельно искушены, беспредельно сдержаны, беспредельно вежливы, беспредельно стары, беспредельно способны к приспособлению. Однако Койнера принципиально отличает от его французского коллеги то, что у него есть цель, которую он ни на миг не теряет из виду. Эта цель – новое государство. Государство со столь же глубоким философским и литературным основанием, как у Конфуция. Отвлекаясь от китайских ассоциаций, следовало бы заметить, что у господина Койнера можно обнаружить и иезуитские черты. И это совершенно не случайно. Чем внимательнее рассматриваешь персонажей, созданных Брехтом – а мы после господина Койнера познакомимся с еще двумя, – тем больше обнаруживается, что они представляют собой, при всей их силе и жизненности, политические модели, или, выражаясь медицинским языком, фантомы. Всех их объединяет то, что они способны осуществлять разумные политические действия, обусловленные не человечностью, любовью к ближнему, идеализмом, благородством помыслов, а исключительно соответствующей позицией. В своих истоках она может быть сомнительной, антипатичной, эгоистичной: если только человек, в котором она проявляется, не предается иллюзиям, если он стремится быть ближе к реальности, то сама эта позиция вносит поправку. Не этическую: человек этот не становится лучше, а социальную: его поведение становится на что-либо годным, или, как это выражает сам Брехт,

 
Всякий грех – учил Ваал – хорош,
Самому же грешнику – цена дырявый грош[22]22
  Хорал о великом Ваале (1918, пер. Е. Эткинда).


[Закрыть].
 

Порок господина Койнера состоит в том, что мысль его холодна и неподкупна. Чем же это хорошо? Это хорошо тем, что может подвигнуть людей осознать, с какими предубеждениями они подходят к так называемым вождям, к мыслителям или политикам, принимают их книги или речи, а всё для того, чтобы как можно основательнее подвергнуть эти предубеждения сомнению. Ведь этих предубеждений – целая связка, которая тут же начинает распадаться, стоит только ослабить шнурок, который ее держит. Шнурок твердого убеждения: где-то есть тот, кто мыслит совершенно верно, и мы можем на это положиться. Люди, наделенные полномочиями и вознаграждаемые за свои труды, занимаются тем, что мыслят за всех прочих, они знают свое дело и непрестанно заняты тем, чтобы устранять оставшиеся еще сомнения и неясности. Если вознамериться отрицать это или же – более того – доказать, что это не так, тогда публикой овладеет некоторое беспокойство. Она оказалась бы замешательстве оттого, что ей придется думать самой. Так вот, интерес господина Койнера заключается в том, чтобы продемонстрировать, что все множество проблем и теорий, тезисов и мировоззрений всего лишь фикция. А то, что они противоречат друг другу, не случайность и не вина самого мышления, а происходит от интересов людей, которые назначают мыслителей. – Но разве, спросит публика, разве мышление соотносится с какими-либо интересами? Ведь мышление является делом незаинтересованным? – И публикой овладеет некоторое беспокойство. Если мышление происходит в чьих-либо интересах, кто гарантирует ей, что это будут ее интересы? А ведь она развязала шнурок, и связка предубеждений рассыпается, превращаясь в сплошные сомнения. Стоит ли думать? Какой от этого прок, по правде? Кому? – Все неудобные грубые вопросы, совершенно верно. Однако, говорит господин Койнер, мы не должны бояться грубых вопросов, у нас припасены изящнейшие ответы на эти самые грубые вопросы. Потому что вот наша позиция по отношению к другим: они знают, как задавать изящные и утонченные вопросы, однако засоряют каналы своих вопросов илом ответов, тем самым множеством богатства, мало для кого плодотворного и вредного почти для всех. Зато уж мы если спрашиваем, то в лоб. Но из ответов принимаются только те, что пройдут сквозь тройное сито. Точные и ясные ответы, по которым видна не только суть дела, но и позиция говорящего. Таков господин Койнер.

Этот самый Койнер, как я уже сказал, из персонажей Брехта – самый последний. Не будет нелогичным, если мы теперь обратимся к одному из его наиболее старых. Вы, возможно, помните, что я упомянул об опасностях в творчестве Брехта. Они связаны с господином Койнером. Если он ежедневно навещает автора, то он не может, полагаем мы, не сталкиваться с другими посетителями, очень на него не похожими и нейтрализующими опасности, которые он несет автору. Так оно и есть, он сталкивается с Ваалом[23]23
  Герой пьесы «Ваал» (1918).


[Закрыть], с Мэкки по прозвищу Нож[24]24
  Герой «Трехгрошовой оперы» (1928).


[Закрыть], с Фатцером, с целой бандой хулиганья и преступников, населяющих пьесы Брехта и прежде всего являющихся подлинными исполнителями его зонгов, которые объединены в поразительный сборник «Домашние проповеди» (берлинское издательство «Пропилеи»). Все это песенное хулиганство – наследие раннего Брехта, его аугсбургского периода, когда он в компании со своим другом и сотрудником Каспаром Неером и другими в странных мелодиях и резких, щемящих припевах нащупывал мотивы своих позднейших пьес. Из этого мира родились пропитой злодей Ваал, а в конечном счете и эгоист Фатцер. Было бы, однако, серьезной ошибкой полагать, будто эти характеры интересуют автора лишь как устрашающие примеры. Истинная причастность Брехта фигурам Ваала и Фатцера уходит гораздо глубже. Верно, что они для него проявление эгоизма, асоциальности. Однако Брехт постоянно стремится отметить этого асоциального типа, этого хулигана как виртуального революционера. В этом присутствует не только его личное созвучие с этим типажом, но и один теоретический момент. Если Маркс поднял проблему поиска истоков революции в ее прямой противоположности, капитализме, полностью оставив в стороне этические вопросы, то Брехт переносит эту проблему в сферу человеческого: он стремится увидеть возможность, когда революционер сам собой возникает из негодного, эгоистичного типажа, вне всякой этики. Подобно тому как Вагнер выращивает гомункулуса из реторты с магической смесью[25]25
  Беньямин упоминает ученика и помощника Фауста и его алхимические эксперименты (вторая часть трагедии Гёте).


[Закрыть], так и Брехт пытается в своей реторте вырастить революционера из низости и свинства.

Третий выбранный мной персонаж – Гэли Гэй. Это герой комедии «Человек есть человек». Выйдя из дому, чтобы по поручению жены купить рыбу, он натыкается на солдат англо-индийской армии, которые при разграблении пагоды остались без четвертого человека в своем отделении. Им срочно нужно найти для него замену. Гэли Гэй – человек, не умеющий говорить «нет». Он следует за троицей, не имея понятия, зачем он им понадобился. Шаг за шагом он принимает черты, мысли, повадки, привычки человека на войне; он оказывается полностью пересобранным, совершенно не желает признавать жену, которая его разыскала, и становится в конце концов наводящим ужас на врагов воином и покорителем горной крепости Зир Эль Джоур. Характеристику его можно получить из следующих строк:

 
Бертольт Брехт говорит: что тот, что этот солдат —
Всё едино. И так почти все говорят.
Но Бертольт Брехт доказал – если очень хотят,
То одного человека превратят
В совершенно другого. Сегодня здесь
Будет человек переделан весь —
Разобран и собран, без лишних затей,
Как машина из старых запасных частей,
Не утратив при этом совсем ничего.
Беззлобно, но твердо упросят его
Приладиться к миру такому как есть,
Этот мир своим личным делам предпочесть.
А потом уж не важно, что было вначале,
С какой именно целью все это свершали.
Ведь тот, кого так переделать сумели,
Будет средством, пригодным для всякой цели.
Упустим сегодня, забудем о нем,
А завтра он к нам же придет палачом.
Бертольт Брехт очень хочет, чтобы каждый здесь мог
Почуять, как почва ползет из-под ног,
Чтоб, о грузчике Гэе узнав не напрасно,
Вы постигли, как жизнь на земле опасна[26]26
  Перевод Л. Копелева (пьеса публиковалась под заглавием «Что тот солдат, что этот»).


[Закрыть].
 

Речь здесь идет о пересборке, а мы уже слышали, как Брехт объявил ее литературной формой. Написанное для него – не произведение, а аппарат, инструмент. Чем выше оно поднимается, тем больше способно на переформовку, демонтаж и преобразование. Рассматривая великие канонические литературы, прежде всего китайскую, он обнаружил, что наивысшим требованием, предъявляемым в них к написанному, является его цитируемость. Скажем только, что здесь кроются основания теории плагиата, которая шутникам окажется не по зубам.

Если кому-нибудь понадобится сказать о Брехте самое главное в двух словах, то мудрым решением было бы ограничиться одной фразой: он пишет о бедности. Как мыслящий должен обходиться немногими верными мыслями, пишущий – немногими точными формулировками, политик – ограниченными умственными и телесными возможностями людей, – вот какова тема всей его деятельности. «Что изготовлено, – говорят Линдберги перед полетом о своем аппарате, – того должно хватить». Скупыми средствами отвечая на скупую действительность – таков девиз. Бедность, полагает господин Койнер, это мимикрия, позволяющая подойти к реальному так близко, как не получится у богатого. Разумеется, это не мистика бедности Метерлинка и не мистика францисканцев, которую имеет в виду Рильке, когда пишет: «Ведь бедность – мощное сиянье изнутри»; брехтовская бедность – это, скорее, своего рода униформа, вполне способная придать тому, кто осознанно ее носит, высокое звание. Коротко говоря, это физиологическая и экономическая бедность человека в машинный век. «Государство должно быть богатым, человек должен быть бедным, государство должно нести обязательство быть способным на многое, человеку следует позволить быть способным на немногое»: таково всеобщее право человека на бедность, как его формулирует Брехт, испытывает на действенность в своих сочинениях и демонстрирует на публике своим обликом худощавого оборванца.

Мы не завершаем разговор, а прерываем его. Вы можете, уважаемые дамы и господа, продолжить эти размышления с помощью любого хорошего книжного магазина, но более основательно и без этой помощи.