Текст книги "Изюм из булки. Том 2"

Мьянма

Как известно, у любой проблемы есть три решения – правильное, неправильное и так, как ее решат военные…

Мьянме в наследство от английской колонизации достались автомобили с правым рулем и левостороннее движение. Пришедшие к власти военные, в пику англичанам, поменяли движение на правостороннее. Британская корона этот удар выдержала, а вот в Мьянме резко увеличилась аварийность: автомобили-то остались какие были – с правым рулем!

В основном под колеса начали попадать, разумеется, многочисленные местные велосипедисты.

Что сделали военные, когда под руководящие фуражки дошла информация о человеческих потерях в процессе борьбы с британским влиянием? Восстановили левостороннее движение? Организовали переход на автомобили с левым рулем?

Хрена с два!

Запретили велосипеды.

Форма стола и форма головы

– У вас стол хромой. Все шатается! – грозно указал посетитель.

– Я передам менеджеру, – смиренно поклонилась официантка.

– Мне по барабану ваш менеджер! – заявил посетитель. – Я полковник! Я в следующий раз приду – этот стол вам на голову надену!

Вот интересно все-таки: почему как полковник, так непременно надевание стола на голову? Может быть, есть другие способы добиться ровной поверхности?

Уходя, он остановился возле клетки с попугаем и, просунув палец через прутья, пытался достать им до птицы…

Белка и Кабан

Стихи, как сказано, растут из сора. А репризы просто лежат под ногами…

Как говорится, найдите десять отличий!

ПРИЛОЖЕНИЕ Из цикла Театр «Черные ходики» В МИРЕ ЖИВОТНЫХ (радиоперехват)

– Кабан, Кабан, я – Белка. Как слышишь меня? Прием.

– Белка, слышу тебя хорошо. Ты где? Прием.

– Кабан, лечу за тобой, за тобой лечу, как понял? Прием.

– Белка, я Кабан, не понял, зачем летишь за мной. Прием.

– Кабан, повтори вопрос! Вопрос повтори! Прием.

– Зачем ты, Белка, летишь за мной, Кабаном?..

– Не знаю, Кабан! Приказ Хорька. Как понял? Прием.

– Ни хера не понял! Какого Хорька? Белка, я Кабан, кто такой Хорек? Кто это? Прием.

– Кабан, ты дятел! Как понял? Прием.

– Понял тебя, Белка. Я – Дятел. Повторяю вопрос про хорька. Кто это?

– Кабан, сука, ты всех заманал, лети молча! Конец связи.

Это – диалог моего сочинения. Хотя, по большому счету, не вполне моего…

На авиационно-зоологическую тему я расфантазировался, вспомнив рассказ моего старинного друга Саши Перова. Его детство прошло в знаменитой Кубинке под Москвой, среди летчиков-испытателей, одним из которых был его отец.

А рассказ такой. Как-то раз в Кубинку приехал с инспекцией генерал. Генерал был воевавший, сам знатный летчик. И вот, уже на летном поле, в кабине истребителя, он забыл свой позывной.

А позывной был – Барсук-58.

– Я… – сказал генерал и замолчал.

– Я-я… – протянул он снова.

Он ждал, что ему подскажут позывной, но остальные «барсуки» радостно молчали в кабинах своих истребителей. И, не дождавшись помощи от проверяемых, генерал решил попробовать наугад:

– Я… – Кабан. Разрешите выруливать.

И, вместо сухого «выруливание разрешаю», услышал в наушниках доброжелательное, но недвусмысленное:

– Выруливай, кабан…

И сорок минут после этого пролетал Кабаном, под стиснутые от смеха зубы личного состава Кубинки.

Рапорт

Испытатель с прибором

Легендарный летчик-испытатель Анатолий Квочур на разборе полета делился ощущениями от новой машины. Машина Квочуру не понравилась.

Конструкторы, задетые за живое, потребовали, чтобы испытатель аргументировал свои выводы: из показаний какого прибора он сделал вывод о несовершенстве машины?

В ответ Квочур повернулся к комиссии задом и похлопал себя по соответствующей части комбинезона:

– Вот он, мой прибор!

Как оказалось, именно этот прибор обладал наибольшей чуткостью: ближайшие полеты выявили в машине серьезный дефект.

В песках

Дело было в семидесятых. Старший лейтенант ракетных войск Кабаков сидел на ночном дежурстве. Сидел, никого не трогал, читал роман «Женщина в песках», только что опубликованный в журнале «Иностранная литература».

И, видать, углубился.

Потому что, когда зазвонил телефон, он нашарил трубку и, не выходя из песков, задумчиво произнес:

– Алло.

А звонил генерал, командир дивизии. Собственно, кто еще мог звонить по этому телефону? Услышав вместо чеканного доклада вялое «алло», генерал сильно удивился, а потом уточнил:

– Лейтенант, вы с ума сошли?

– Виноват, товарищ генерал! – очнулся Кабаков. – Зачитался!

Между песками и концепцией ядерного сдерживания повисла глубокая пауза.

– А что вы читаете? – выйдя из паузы, спросил генерал.

Кабаков доложил по форме:

– Кобо Абэ, товарищ генерал! Японский писатель. «Женщина в песках», журнал «Иностранная литература».

– Интересно?

– Очень, – признался Кабаков.

И генерал, еще помолчав, спросил:

– Дадите почитать?

За жалкие гроши

В восемьдесят девятом корреспондент «Красной звезды» Александр Гольц отправился в Афган писать про вывод советских войск.

С командировочным удостоверением в руках Гольц явился к посольскому финансисту, и тот начал отсчитывать афгани – промасленные, ветхие, чуть ли не распадающиеся в руках. Потом спохватился:

– Вы на сколько дней приехали?

– На четыре.

– Что ж я вам сразу всю сумму выдаю? Вас же могут завтра убить, взять в плен…

Покачивая головой и поражаясь широте своей натуры, финансист отвесил корреспонденту полкило мятых афганей. Афгани эти стоили не дороже песка под ногами – в лавках их принимали на объем. На полученную Гольцем охапку дензнаков можно было пару раз поесть…

Наутро случился парад войск Наджибуллы. Рядом работали американские телевизионщики. И вот, улучшая позицию для съемки, вольные заокеанские журналисты зашли за черту, определенную афганской охраной…

Лишнего слова не говоря, обкуренные бойцы Наджибуллы набросились на нарушителей и начали метелить их прикладами.

Гольц с товарищем кинулись выручать коллег – и не без труда отбили их у классово близких дикарей.

Вечером американцы поили спасителей в своем корпункте, и избитый си-эн-эновец горько жаловался корреспондентам «Красной звезды» на свою несчастную жизнь:

– За какую-то долбанную тысячу баксов в день… – говорил он…

Масштаб удара

Дело было в Одессе, на «Юморине» какого-то девяносто-раннего года. В застолье рядом со Жванецким сидел немолодой молчаливый мужчина со звездой Героя Советского Союза на лацкане пиджака.

Это был капитан ядерной подлодки.

И какая-то женщина за столом, кокетничая, сказала своему соседу, указывая на капитана:

– Вот я сейчас пожалуюсь на вас Семену Ивановичу, и он вас убьет!

Герой-подводник сухо ответил:

– Я с людьми не воюю.

Ну да. Нужно будет стереть в пыль континент-другой – зовите.

Границы гостеприимства

В глубоко советские времена один ответственный партийный работник был послан с миссией в Иерусалим; обсуждались имущественные вопросы, связанные с владениями Русской православной церкви…

Но наш рассказ не о недвижимости, а в некотором смысле – совсем напротив.

Ужинает, стало быть, наш ответственный работник в монастыре, беседует с батюшкой на хозяйственные темы. И прислуживает им за столом монахиня таких женских статей, что имущественные вопросы быстро вылетают у гостя из головы.

Тут следует заметить, что герой этого рассказа в периоды, свободные от партийных поручений, был вполне практикующим мужчиной. Батюшка же при появлениях прислужницы сохранял полнейшее спокойствие, будучи, видимо, целиком погружен в православие.

Следует заметить, что за монастырским столом они не токмо ели, но и обильно пили, и отнюдь не святую воду, отчего быстро сблизились. Поэтому через какое-то время, уже ближе к ночи (а ночевать ответственный работник оставался в монастыре), наш герой, проводив прислужницу выразительным взглядом, поинтересовался:

– Батюшка, а как у вас насчет гостеприимства?

И батюшка ответил на это с христианской прямотой:

– Гостеприимство мое безгранично, но баба эта – моя.

Видный деятель РПЦ

…выпив, расслабленно рассуждал на любимую тему.

– Да, евреи распяли Христа, – сказал он меланхолично и вдруг смолк, формулируя что-то заветное. И сформулировал: – Ну а не распяли бы они его – и где бы я сейчас работал?

Взгляд снаружи

Крупный российский церковник, прилетев на Святую землю, приватно посетовал:

– Что-то вы, евреи, обращаетесь с арабами не по-христиански…

Как я рисковал жизнью

Весной 2004 года израильтяне убили шейха-террориста Ясина, забыв согласовать со мной дату этого мероприятия. А у меня как раз в эти дни планировалось выступление в Тель-Авиве.

ХАМАС пообещал немедленно залить Средиземное море еврейской кровью, и моя мама взмолилась, чтобы я не летел в Израиль.

Я-то, напротив, понимал, что как раз в эти дни в Тель-Авиве все будет под полным контролем, но мама твердо пообещала, что если я полечу, то вернусь на ее похороны…

А моя мама – это вам не ХАМАС: пообещала – сделает.

Выступление я отменил.

В Израиле в эти дни не случилось ровным счетом ничего. В Москве все тоже было в рамках нормы: несколько убийств, дюжина грабежей, два десятка хулиганских нападений…

И я сказал маме: смотри, как я из-за тебя рисковал жизнью!

Закон суров

В конце восьмидесятых пожилая благородная дама полетела в гости к родственнице в Израиль.

– Серебряные ложки везете? – строго спросил у нее таможенник.

Дама огорчилась:

– Я не знала, что нужно…

В шаге от славы

Мой коллега и приятель Саша Рыклин шел по Манхеттену и хотел курить. А там с этим строго. Прямо сказать, терроризируют людей.

И вот он видит: на углу у каких-то дверей тусуется группа молодежи, стоят, покуривают. Рыклин с облегчением пристроился рядышком и задымил в полной безопасности. Стоит, портит здоровье в свое удовольствие.

Тут к подъезду подкатывает тачка, из нее выходит человек и сквозь толпу идет к дверям. Взгляд его на секунду цепляется за Рыклина; почти не тормозя, человек с легким жестом руки бросает:

– Come on! – и исчезает в дверях.

Заинтригованный Рыклин, разумеется, сделал что сказали, то есть пошел следом.

Они поднялись на какой-то двузначный манхеттенский этаж, миновали просторную приемную с секретаршей и вошли в большой кабинет. Хозяин кабинета пригласил Рыклина сесть, секретарша принесла кофе, и некоторое время, доброжелательно улыбаясь, они вели бессмысленный американский разговор из цикла «how are you – fine».

Рыклин никуда не спешил, хозяин кабинета тоже.

Первый осмысленный вопрос был задан через несколько минут.

– Почему я вас не видел раньше? – спросил хозяин кабинета.

Рыклин затруднился с ответом, и хозяин кабинета уточнил вопрос:

– Где вы пели?

Это был кастинг для бродвейских шоу.

Пристроился покурить, называется.

Не сразу

– В Америке-то что творится! – сказала немолодая женщина, разносившая десерт.

Дело было в закрытом московском клубе. Мы сидели за столом – я и хозяйка клуба, видная бизнес-леди; мне предлагалось написать сценарий для какой-то церемонии.

С компотом в руке я лениво вышел в холл, к телевизору – посмотреть, что там произошло, в Америке. Думаю, опять какой-нибудь школьник расстрелял одноклассников. Или наводнение… Что у них там еще может случиться?

В большом телевизоре чадно горела башня. Я ее узнал, но не понял, что это значит. В соседнюю башню на моих глазах влетел самолет. Потом в окне отчаянно и долго махал чем-то белым человек. Потом башня начала оседать в клубах апокалиптической пыли…

Я видел логотип CNN, видел плашку «live» в углу экрана, я слышал голос диктора, но ничего не понимал.

Прошел почти час. Я уже ехал домой, но все еще ничего не понимал. Психика – ломкая вещь; на серьезные перемены реагирует медленно, впускает реальность внутрь осторожно, маленькими порциями…

Самое время

– Ты в порядке? – нервно спросила жена, дозвонившись мужу на мобильный.

– Конечно, дорогая, – спокойно ответил муж, – все хорошо, я на работе.

– А-а… Ну работай… – ядовито разрешила супруга и с облегчением повесила трубку.

Дело было в Нью-Йорке утром 11 сентября 2001 года; ничего не ведавший муж работал в тех самых «башнях-близнецах».

Мало кто сходил «налево» так вовремя!

На следующий день

…после трагедии с башнями-близнецами молодой эмигрант из России встретил на бостонской улице пожилую знакомую.

– Ну что, Яшенька, – сказала она, остановившись. – Опять не там живем?

Свой человек

Дело было в Штатах. У одного нашего (слабо говорившего по-английски, а по-американски не понимавшего вообще ни слова) прихватило сердце. Он набрал номер 911, о существовании которого знал по одноименному сериалу – и вскоре действительно приехала «скорая».

Больше жестами, чем словами, россиянин объяснил: сердце. Его отвезли в больницу, поставили капельницу… Весь в испарине, он лежал, не имея ни сил, ни возможности что-либо попросить.

И долежался.

Над каталкой склонился здоровенный негр в зеленом врачебном халате и на чистом русском спросил:

– Ну что, браток, хуево тебе?

«И я понял, что я умер», – описывал впоследствии свои ощущения оклемавшийся пациент.

Но это был не ангел, а медбрат, специально вызванный администрацией больницы для общения с русскоязычным пациентом.

Он закончил медучилище в Тамбове.

На Брайтон-бич

…есть кафе с людоедской ориентацией – «Татьяна гриль».

Смесь английских корней с русской грамматикой образует здесь коктейль немыслимой силы. Я лично беседовал с дамой, не желавшей больше «драйвать юзаный кар».

Главное на этих берегах – не комплексовать при устной речи и не краснеть понапрасну, когда эту речь слышишь: просьба «кольни мне в мандей» означает предложение позвонить в понедельник, не более того…

Иногда, впрочем, и на русскую речь ложится английская калька, чем не на шутку напугал меня однажды шофер, сообщивший жене:

– Я не могу с тобой говорить, я сейчас имею клиента!

Ужас. Я думал, что просто еду по Нью-Йорку, а меня в это время имели…

Цена приставки

Дело было в Денвере.

– Здесь не Москва, – строго предупредил меня русский водитель, когда я сел рядом. – Застегнитесь!

Я судорожно зашарил руками в районе ширинки.

Он с интересом понаблюдал за моими манипуляциями и повторил просьбу:

– Ремень застегните!

На Родине

…язык тоже все время находится в развитии… То есть вроде бы еще русский, но уже не поручусь:

– У нее была удачная опция: выйти замуж…

Тяжелый случай

Услышав краем уха фразу «я вчера маму убил», похолодел я напрасно: разговаривали программисты…

В детстве

…гуляя по Чистопрудному бульвару, я все не мог понять, что значит надпись возле памятника Грибоедову, и почему взрослые над нею смеются.

Написано было (и написано до сих пор, разумеется): «Отливал Лукьянов».

Русский язык

…не только велик, свободен и могуч, но и фантастически легок на поворотах. А уж когда существительное становится причастием, жди чудес!

Жена мечтательно повторила за футбольным комментатором: «Молодой, талантливый, нападающий…»

Новости культуры

«Крупную сумму намерена взыскать с Большого театра балерина Волочкова. О ее объемах не сообщается».

Новости спорта

«Лошадь Кадырова выиграла три миллиона долларов на скачках в Сингапуре». И не знает, что с ними делать, бедняга…

Закономерность

Из телеинтервью милицейского начальника: «Обычно преступник ведет себя по-разному…»

Сообщение об авиакатастрофе

…ведущая новостей закончила так:

– Самолет рассыпался в воздухе. Детали у нашего корреспондента…

Образы

…обогащают речь; иногда – в непредсказуемом направлении:

– Нас тут, образно говоря, восемь человек…

Страшноватый транспарант

…на девятое мая увидели однажды харьковчане: «Привет освободителям Харькова от немецко-фашистских захватчиков!»

Осторожнее надо с родительным падежом.

А еще…

…в русском языке есть творительный падеж:

– Работаю сейчас в ресторане «Ханой».

– Кем-кем?

Главное правило

Россиянин N., эмигрировав в Штаты, через какое-то время счастливо женился на девушке по имени, допустим, Джулия. И все было у них замечательно, только никак не могли забеременеть. И полетели в Россию, где приятель N. как раз был светилом по этой проблематике.

И все у них получилось!

Российский врач вел Джулию до девятого месяца, – но рожать, понятное дело, супруги полетели домой, в Штаты. С твердым наказом от доктора: ежели чего, в любое время звонить ему. И вот, однажды Джулию что-то встревожило, и она позвонила в Россию…

Вернувшийся с работы муж застал жену в рыданиях: доктор запретил ей мочеиспускание!

– Как?

– Запретил мочеиспускание! А я больше не могу терпеть!

– Не может быть! Ты что-то перепутала…

– Нет! Запретил мочеиспускание!

N. позвонил в Москву – там уже было раннее утро.

– Боря, что случилось? Что ты ей сказал?

Оказалось, доктор спросонья первым делом велел перепуганной женщине:

– Джулия, в нашем деле главное – не ссать!

Репутация и конвертация

Звонок. Застенчивый мужской голос.

– Простите, вы меня не знаете, ваш телефон дал мне Александр Володин…

Имя Володина – пароль, на который нельзя не отозваться.

– Слушаю вас.

– Тут такая глупая ситуация, – виновато вздыхает трубка, и становится слышно, как там, на другом конце провода, человек переживает неловкость своего звонка. – Я в Москве, у меня украли деньги… Не хватает на билет. Я сразу, как приеду домой, верну.

Рекомендация Александра Моисеевича делает отказ невозможным.

– Разумеется!

– Буквально сто рублей…

– Ну, о чем речь!

Договариваемся о встрече. При встрече я силком впихиваю в незнакомую руку вместо ста рублей двести. Немолодой разночинец (тип сельского учителя) от двухсот сначала отказывается в некотором даже ужасе, но потом ужас превозмогает и деньги берет.

Он несколько раз повторяет слова благодарности и довольно сильно волнуется насчет скорости возвращения долга. Он готов послать деньги сразу же, в день приезда, но нужен мой почтовый адрес.

– Отдайте Александру Моисеевичу, – говорю я, млея от собственного ума и благородства. – А я потом у него возьму.

– Да? – радуется человек. – Хорошо. Я – завтра же!

На прощанье он совершает в мою сторону несколько поясных поклонов. Я взаимным образом кланяюсь в адрес нашего общего друга, великого драматурга Володина. Действие происходит на троллейбусной остановке, и публика с интересом наблюдает за сеансом этого невыносимого человеколюбия.

Через пару недель звонит Татьяна Александровна Гердт.

– Витя! Я хочу вас предостеречь. Вам будет звонить человек от Володина, просить денег…

– Уже.

– И вы дали?

– Разумеется.

– Витя! Это жулик!

…Немолодой разночинец с лицом сельского учителя взял деньги у Табакова, взял у Юрского, взял у Камбуровой, взял в «Современнике», взял в театре «Сатирикон», взял у вдовы Зиновия Гердта и вдовы Михаила Львовского! И ни один человек ему не отказал, и каждый норовил дать денег побольше…

Отсвет володинского благородства сиял на челе жулика, ослепляя окружающих.

Вот что такое – репутация.

И вот что такое – психологический расчет.

Пойди и утопись

Однажды (дело было в середине шестидесятых) ведущих советских драматургов позвали к министру культуры Фурцевой, и та прямо спросила: чем мы можем вам помочь, наши дорогие лучшие советские драматурги?

Дело было накануне съезда КПСС, и у партии ненадолго открылись квоты на заботу об интеллигенции.

Лучшие советские драматурги не стали скрывать от партии свои нужды.

Один из них как раз работал над пьесой о рабочем классе, – но так трудно думать о рабочем классе в этих жилищных условиях! Другой многие годы осваивал ленинскую тему, и муза настоятельно влекла его по ленинским местам: Лондон, Цюрих… Третий, четвертый и пятый тоже поделились с партией и правительством своими творческими нуждами: отсутствие дачи, маленькие авторские проценты, недостаточные тиражи…

Фурцева кивала головой, записывала…

А шестым как раз сидел Александр Моисеевич Володин. Перед походом к начальству для снятия стресса он принял на грудь, но анестезия не помогла, и жалобы товарищей по цеху сорвали резьбу.

– Ничего нам от вас не нужно! – вскричал Володин. – Не трогайте нас, не мешайте нам писать, оставьте нас в покое!..

Ни один мускул не дрогнул на лице министра культуры. Дождавшись конца володинской истерики, Фурцева ласково поинтересовалась:

– Александр Моисеевич, скажите: вы спортом занимаетесь?

– Нет, – ответил опешивший Володин.

– Ну вот видите, – укоризненно покачала головой Фурцева, – до чего вы себя довели! Устали, нервы расшатаны… Так нельзя. Вы наша гордость, фронтовик, замечательный драматург… Надо следить за здоровьем!

И, подумав секунду, объявила:

– Мы вас запишем в бассейн!

И Володина записали в бассейн.

Володин. Утро восьмидесятилетия

Отмечать юбилей он начал уже накануне. Впрочем, совсем трезвым в поздние годы Александр Моисеевич уже не бывал, а незадолго до смерти перестал и закусывать…

В последний раз я видел его за месяц с небольшим до смерти. Володин лежал на кушетке, а рядом на столике стоял графинчик с водочкой и стопка. Время от времени Александр Моисеевич отпивал из стопки, как отпивают лекарство.

В каком-то смысле это и было лекарством.

Никакого блюдечка, хоть с кусочком сыра, на столике замечено не было.

Но это – уже совсем перед концом, а за два года до того, в день своего восьмидесятилетия, Володин был разбужен в восемь утра звонком в дверь.

– Кто? – спросил он.

– Телеграмма, – ответили из-за двери.

– Положите в почтовый ящик, – попросил Володин.

– Не могу, – ответили из-за двери. – Это телеграмма от президента России!

Полуголый классик приоткрыл дверь; прячась за ней, через порог, черкнул корючку в почтальонской книжке – и втянул внутрь простыню кремлевской телеграммы с двуглавым орлом и вензелями.

– И вот, – рассказывает Володин, – я стою в трусах в коридоре и читаю: «Дорогой Александр Моисеевич! Вы зпт выдающийся российский драматург зпт автор пьес и сценариев к кинофильмам двтч фабричная девчонка зпт пять вечеров зпт…».

– Представляете, Витя? – сказал Володин. – Президент России с утра напомнил мне, кто я!